Бурёнка, Ягодка, Красотка

Сергей Иванов

Бурёнка, Ягодка, Красотка

УТРОМ

Рано. Вся деревня спит. Только солнышко одно проснулось да вот Егор Петрович. И тишина — такая, как в детстве, когда ни машин ещё не было, ни самолётов, ни тракторов. Егор Петрович подымается, выходит на крыльцо. Его дом крайний, дальше идёт покатый лужок и озеро, укрытое сверху редким туманом.

Низкое раскосое солнце поджигает росу — сегодня как-то особенно ярко и самоцветно. Или это лишь кажется Егор Петровичу? Потому что к каждому утру он приглядывается зорче, чем другие: не так уж много ему осталось повидать на свете утр…

Заслышав скрипучую дверь, из конуры вылезает Жучка, большая тёмно-серая собака. Виляет хвостом, потягивается и потом садится рядом, привалившись Егор Петровичу к ноге, как любят все собаки. Улыбаясь, смотрит снизу вверх на хозяина: мол, доброе утро, Егор Петрович! Ну как она, жизнь? А по мне, так очень даже ничего.

Егор Петрович тоже улыбается ей в ответ. Только улыбки его почти не видно за большою седой бородой.

Они старые знакомые. Жучке уже восемь лет — возраст для собаки почтенный. А уж умна, воспитанна! Можно сказать, из всех собак! Или просто Егор Петрович к ней очень привык и любит?

Он умывается. Жучка ждёт его на крыльце. Звон от рукомойника брызгами разлетается по всей деревне. Ну, теперь уж встают. А то и встали. Доярки-то обязательно встали.

И, подумав о доярках, Егор Петрович начинает делать всё поскорее, походче. А что ему надо? Позавтракать — чаю да хлеба: больше он с утра ничего не ест. Собаку накормить. С собой захватить — всё же они уходят до самого вечера. Ну вот и всё.

Егор Петрович идёт на ферму. На нём простая рубаха, серые штаны, на ногах сапоги, на голове линялая кепка — уж сколько солнышек в неё смотрелось, сколько дождиков стучалось!.. С плеча свисает длинный кнут, в начале толстый и тугой, как палка, а к концу всё тоньше и гибче. Почти невидимой извилистой змеёю ползёт он по мокрой от росы тропинке. За кнутом трусит Жучка. Она аккуратно ставит лапы на тропу, бежит ровно, чтобы не замочиться о высокую траву, что не кошенной ещё стоит слева и справа.

Тропинка эта — Егор Петровича как бы собственная. Другим ближе на ферму ходить улицей. А у него дом крайний, так он по лугу… В деревне говорят (если кому с того края на озеро надо): «А я Егоровой тропою…» И даже, наверное, когда Егор Петровича не будет, название это и тропа останутся — Егорова тропа.

Приходит он как раз вовремя. В больших широко раскрытых воротах фермы появляются коровы. Ступают они значительно, спокойно: Бурёнка, Ягодка, Красотка, Рябина, Лада… Первым шагает бык Булат — чёрный литой красавец. Шкура на нём лоснится и кажется чуть маловатой. Он едва поворачивает голову в сторону Егор Петровича: мол, узнаю. Егор Петрович усмехается про себя: и на том спасибо! А Жучка сидит сзади, из-за ноги старого пастуха поглядывает на быка.

Но вот все коровы вышли наружу. Егор Петрович взмахивает кнутом — с треском разрывается воздух. «Ну-у! Не балуй!» — это он так, для острастки. Доярки, стоя у ворот, улыбаются вслед Егор Петровичу. Жучка шныряет вдоль стада, не даёт коровам расходиться. Вдали по дороге пылит первый грузовик. Ну вот и начался день.

СТРАШНЫЙ СЛУЧАЙ

Солнце уже высоко. Уже глядит из-за леса, припекает Егор Петровичу спину и лысину. Но в воздухе ещё живёт, вздрагивая, ранняя прохлада. И старый пастух стоит, не уходит от солнышка, греется. А трава густа, свежа, как бывает только в июне, ранним утром, вся крупно посыпана аппетитной росой. Тяжёлые тени от леса углами лежат на лугу, впереди блестит река. Егор Петрович любит это место: стаду и сытно, и разбрестись особенно некуда. Спереди река не пустит, сзади он — пастух — доглядит.

Медленно-медленно, как тень висячего облака, движется стадо. Коровы пасутся неторопливо, обстоятельно. Редко какая-нибудь вздохнёт шумно, на мгновение подымет тяжёлую голову, оглянется и снова за работу. И нет для Егор Петровича более доброго, более мирного зрелища, чем его спокойное и, как говорят пастухи, схоженное стадо.

А ведь есть люди — боятся коров как огня!

Однажды пас Егор Петрович вот на этом самом лугу, и вдруг выходит из леса пионерский отряд. Увидели стадо — прямо замерли! А коровы их, конечно, и не замечают.

— Да идите! — крикнул Егор Петрович. — Ничего.

Но ребята ни с места — как привинченные! Ни девочки, ни даже мальчишки! Егор Петрович подошёл к ним. А Жучка осталась караулить стадо.

— Да вы чего, ребят?

— Мы же, видите, в галстуках, — сказала одна девочка. — А они же на красное злятся!

— Ступайте, ступайте спокойно. Вы их не тронете, они вас тем более!

По краешку луга ребята обошли стадо, потом переправились на ту сторону речки, сбросили рюкзаки. Их вожатая всё время шла сзади и часто оглядывалась: мол, в случае чего… А чего — наверно, и сама не знала. Егор Петрович, глядя на эту картину, незаметно улыбался: вот же городские!

Потом несколько человек (и вожатая тоже) опять перешли через речку на «коровью территорию» — приглашали Егор Петровича отобедать. Теперь шли они уже смелее, но, однако ж, всё-таки галстуки сняли.

— Они, может, на вид-то спокойные, — говорила вожатая, — но как посмотришь — столько рогов, и такие длинные! — прямо сердце останавливается! — И она смущённо улыбнулась.

— Да ведь чем рога длиннее, тем корова смирнее.

— Это что — правда или просто поговорка?

— Правда! А бодливой-то корове бог рог не дал.

— А вас что, ни разу коровы не бодали?

— Нет, ни разу! — Егор Петрович помолчал секунду. — А случаи, конечно, всякие случались.

Улыбаясь, он подождал, когда ребята его попросят, и только после этого стал рассказывать. Сделал он так не из гордости, а просто чтобы не набиваться. Говорят, к старости человек становится болтлив.

— Какой же случай рассказать-то вам?

— Страшный! — Это сказала самая маленькая из всех девочек. И смеётся, и уж заранее боится.

— Ишь ты! Страшный… Небось на ночь-то не просила бы! Ну страшный так страшный.

…Было это лет семь или восемь назад. Егор Петрович и внук его Саня пасли стадо молодых телушек — работа трудная, нервная. Чуть загляделся — телушки сейчас норовят разбежаться.

— А зачем? — спросила всё та же девочка.

— А ты зачем с уроков бегаешь? Затем и они.

Ладно ещё, если б в одиночку бегали. А то одна припустится, а за ней подружки, вернее сказать, не подружки, а те, которые у неё в подчинении.

Когда телушек пасёшь или молодых бычков, то без лошади не обойтись. Пешком никаких ног не хватит за ними бегать. Но хоть оба они были на лошадях, однако уследить всё же не сумели. Поскакали заворачивать одну беглую компанию, а тут Красотка с другой стороны — да прямо в лес, в чащобу. И с собой ещё не меньше десятка утащила. Что делать? Стадо же не бросишь! Решил Егор Петрович ждать вечера. Вечером беглянки обычно возвращались сами — так бывало уже не раз.

Но пришёл вечер, а коров нет. Отогнали они с Саней остальное стадо в деревню, отправились искать. А места здесь диковатые, глухие. К тому ж скоро ещё и стемнело (время было ближе к сентябрю), следы потерялись… В общем, промокли они оба, ветки их нахлестали от души, туман их лапил, дымил в глаза и обманывал. Но куда денешься — искать надо… Уже звёзды едва ли не проползли полнеба с востока на запад, когда наконец наткнулись они на пропавших телушек.

— Дедушка, нашёл! — закричал Саня.

И побежал к коровам. Они стояли все посредине довольно большой мокрой поляны. Но как-то странно стояли. Егор Петрович ещё и сам не успел разобраться, в чём дело, только понял — опасность. И тотчас крикнул:

— Саша, стой!

Но было уже поздно. С рёвом какой-то зверь бросился Сане навстречу. Если б время было, Егор Петрович, наверно, ахнул бы от удивления: это же его телушка Красотка! А Саня — видно, сам страх его надоумил — не побежал назад, а быстро отпрыгнул в сторону. Споткнулся, уронил шапку. Но острые рога пронеслись мимо!

Однако Красотка тотчас остановилась, опять опустила голову, целясь в Саню. И тут мальчонка уж испугался по-настоящему — понял, что второй раз так ему не словчить. Сил у него только и достало, чтобы крикнуть: «Де-да! Ай! Де-даа!..»

Мысли, как пули, неслись в голове Егор Петровича: «Не успеть, не остановить! Даже телом своим не закроешь — Красотка раньше там будет…» Но видно, тоже страх его надоумил. Что было сил Егор Петрович стрельнул кнутом. Удар ахнул по ночной тишине леса. Эхо стаями разлетелось в разные стороны… Саня, вытянувшись весь в струнку, упал как подрубленный. Красотка вздрогнула и вдруг не смогла оторвать ног от земли. Всё на мгновение замерло. И Егор Петрович успел пробежать необходимые пять шагов, стать между Красоткой и внуком. Сказал чужим голосом: «Красотка, Красотка…», сделал шаг ей навстречу. Прямо навстречу опущенным рогам.

Уж никто и никогда не скажет, что там творилось в её душе. Но Красотка вдруг попятилась, нелепо взбрыкнула задними ногами и каким-то странным полукругом побежала мимо Егор Петровича к своим товаркам. Видать, дошло, что перед нею сам пастух!

Теперь телушки все стояли в боевых позах, низко опустив рога. Было слышно, как они тяжело дышат, будто воздух вдруг стал для них густым и трудным. Каждое мгновение помня о лежащем без движения беззащитном Сане, Егор Петрович медленно шёл к ним и говорил, говорил что-то, лишь бы они слышали привычный его голос. Бросил кнут, протянул коровам ладони. Шли медленные секунды. Но вот Бурёнка (кажется, это была Бурёнка) вздохнула глубоко, словно очнулась от тяжёлого сна, и лизнула солёную от пота, вкусную ладонь. Языки у коров тяжёлые, щекотные.

— И не страшно вам было? — спросила вожатая.

— Так ведь… — Егор Петрович усмехнулся. — На волка хаживали.

И сам удивился тому, что нечаянно сказал: волка сравнил с коровой.

— А если они сейчас как начнут бодаться!

— Нет, — Егор Петрович уверенно покачал головой, — это уж нет!

— А вдруг!.. Вы же говорите: сами тогда не знали.

— Тогда, верно, не знал. А теперь знаю. Это ж всё мои родные коровы. Сколько уж лет вместе.

Ребята, помнится Егор Петровичу, здорово тогда смеялись: «Коровы — родные…»

А стадо его паслось всё так же неторопливо, обстоятельно. И про каждую корову старый пастух мог бы, наверное, целую книгу написать. Да только книг он писать совсем не умел.

МАЛЬЧИК

Северное лето капризное — день на день не приходится. Сегодня наползли тучи, правда не дождевые ещё, а высокие. Плотной густой замазкой обложили всё небо. И сразу лес нахмурился, стал тёмен и молчалив. Птицы приумолкли. Только соловей отчаянно свистел в наступившей вдруг тишине. От этой одинокой громкой песни как-то особенно грустно стало Егор Петровичу, да ещё нездоровилось из-за погоды.

Сверху просыпалось десятка полтора острых, неожиданнохолодных дождинок. Егор Петрович глянул на небо. Тучи плыли тяжёлыми слитками, но когда проходили под солнцем, то хорошо видны становились их изъяны. Становилось заметно, что они волокнисты, рыхлы, дырявы, что это просто водяной дым, туман.

Жучка, которая до той минуты неподвижно лежала чуть поодаль, встала и подошла к хозяину. Навострила не очень послушные, свои непородистые уши. Склонив голову набок, глянула Егор Петровичу в глаза. «Ну до чего ж умна!» — подумал старый пастух. И не приказал даже, а скорее обратился с просьбой: «Ступай-ка глянь там, Красотка не шалит?» Жучка поняла и побежала неторопливой трусцой. Коровы не обращали на неё внимания.

Жучка обежала кусты, для порядка гавкнула на Красотку, которая, как всегда, хотела быть в стороне от стада. Хоть немножко, а в стороне: такой уж характер! Красотка чуть подняла на собаку рогатую свою, лобастую башку: мол, ты не очень-то!.. И отошла к стаду.

Егор Петрович, глядя на эту секундную сцену, усмехнулся и головою покачал: «Ведь знает же, что собака не тронет. А всё равно слушается! В чём тут дело?»

Жучка вернулась, опять легла на прежнее место.

— Ну что? Порядок? — спросил Егор Петрович.

Собака глядела на него, положив голову на вытянутые передние лапы, и тихо била по траве хвостом.

— А ведь тоже ты у меня не молодка, — сказал Егор Петрович. — Мальчика-то помнишь?

Ему вспомнился старый пастушеский конь Мальчик, которого теперь уже на свете не было. Однажды в мокрую пору позднего сентября Егор Петрович ехал на этом Мальчике по лесу — искал заблудшего молодого бычка. Сердце у Егор Петровича не лежало его искать, потому что отправляли того бычка и ещё нескольких его дружков-приятелей на мясокомбинат. Но в то же время надо было найти: не оставлять же в самом деле животное на закуску волкам!

Так ехал Егор Петрович в плохом настроении. Мальчик, наверное, это учуял и тоже начал хандрить. А где хандра, там и несчастье рядом. Вдруг конь как-то присел странно и стал валиться на бок. Егор Петрович — слава богу, опытный всадник! — высвободил ноги из стремян и с седла чуть ли не прыгнул Мальчику прямо на шею: если в седле оставаться, то упавший конь так может тебе ногу прижать, что без ноги и останешься.

Мальчик упал на бок. И Егор Петрович вместе с ним. Но тотчас вскочил. А конь продолжал лежать, скалил здоровенные зубы и испуганно водил крупным круглым глазом. Правая задняя нога его попала под крепкий, как кость, берёзовый корень. Что не сломалась — чудо! Но как теперь вынимать её? Ни топора, ничего подходящего под руками не было. Егор Петрович потянул застрявшую ногу раз, другой. Она двигалась немного, но копыто не пускало. Попробовав так и эдак, Егор Петрович понял: надо ему с обратной стороны сунуть руку под корень и аккуратно, но сильно выталкивать лошажью ногу изнутри. Тут ему страшно стало! В проклятом этом подземном капкане тесно; чуть конь дёрнется — руку и сломает. Да это ещё не всё: если Мальчик свободной ногой брыкнёт (вот оно, копыто, в полуметре от лица), подковой в лоб угодит или в грудь.