Грани сна

Он встал, огляделся.

Вокруг простирался дубовый лес – но не старый, матёрый, а будто прореженный: среди целых дубов и пней в изобилии разрослись молодые берёзки. Легко было сделать вывод, что люди здесь есть, и процесс природной сукцессии, замена дубов берёзами, происходит не без их участия. Но где же они? Во все свои прежние появления в старой Москве он сразу попадал в населённую местность, с домами и дорогами, ведь это было всё-таки Бульварное кольцо, а не какая-то дикая окраина.

Лавр надломил у трёх ближайших к месту его падения берёзок верхушки, чтобы отметить это место, а у дубка выломал ветку и смастерил себе дубинку на случай, если встретится ему недружелюбный зверь. И двинулся туда, куда звал его тонкий ручеёк, и где, по его представлениям, Яуза впадает в Москву-реку. Буквально днями он слышал разговоры, что там, на Котельнической набережной, скоро построят громаднейшую высотку – но это в далёком ХХ веке, а сейчас здесь, похоже, вообще ничего не строят, и нет никого. Однако люди всегда селятся ближе к воде…

Шёл он лесом под уклон, шёл, вдруг – раз, начались сплошь юные берёзки, пустые места, потом – стена мелкого ивняка, и он, протискиваясь между деревцами, почувствовал под голыми ступнями воду. И выбравшись на простор, увидел, что река Москва значительно шире, чем это было в его настоящей жизни! И Яуза шире!

Он побрёл от берега по пологому травянистому дну, и когда ушёл в воду по пояс, резко обернулся – и ахнул. Слева по берегу Москвы виднелся Боровицкий холм, полностью заросший лесом, и – никакого Кремля. Прямо перед ним – лесистая седловинка и подъём туда, откуда он только что пришёл. А чуть правее Лавра вздымался Таганский холм, высоченный, куда выше Боровицкого. На его склоне с бурою почвой лес был редким, виднелись тропинки и даже почти настоящая дорога, идущая сверху к реке. Наблюдались кое-где столбы дыма. А в нижней части холма – там, где в будущем ожидалось строительство высотки на набережной – дорога исчезала в прибрежном скоплении деревьев, и, судя по крышам и дыму, стояло небольшое село.

Он явственно различал человеческие голоса и лай собаки. Понять, о чём и на каком языке там говорят люди, не удавалось, но что делать дальше, он уже знал. Не впервой.

Переплыв Яузу и выйдя опять на бережок, Лавр насобирал веточек и длинных травинок, и сел плести себе подобие юбочки. Спешить было некуда: солнце не дошло ещё и до полудня, а появиться перед людьми следовало в достойном виде. Первое впечатление от гостя – особенно в его ситуации – это самое важное…

– Будем уключины ковать? – спросил Созыка. – Или на рыбалку, пока утро?

Лавр скривился, что должно было означать: «Рыбы и так полно». Он уже неплохо понимал здешнюю речь, но вот, его-то речь для местных жителей была не всегда понятна, из-за разности словарного запаса.

– Как скажешь, – легко согласился Созыка. Сам он, хотя ковать умел, всё же побаивался этого занятия. Всем ведомо, что железоделание невозможно без волшебства, а он его не знал, и все свои «кузнечные» неудачи сваливал на это незнание. К тому же у него всегда хватало других дел. Но сегодня он был свободен: в поле работы закончены, рыбы и впрямь большой запас, а желающих перебраться на тот берег реки пока нет.

В их вёске на два дома главой был старец возрастом за пятьдесят по прозвищу Угрюм. В одном из домов жил сам Угрюм и его сын Созыка с женой и детьми; в другом – его младший сын с семьёй. Вдова третьего сына, марийка Самига́ с детьми, жила в просторной летней пристройке к дому, а на зиму перебиралась в дом Созыки.

Жену Созыки звали Тарусой, поскольку она была родом с реки Тарусы, и у них было несколько детей. Старшие двое мальчиков давно умерли, но третьего так и продолжали звать Третьяком, то есть третьим. Он уже вовсю работал наравне со взрослыми, а сестра его Чернявка, которой, по представлениям Лавра, было лет примерно двенадцать, и остальные мелкие, чьи прозвища он так и не запомнил, помогали матери.

Кроме домов и пристроек, были в вёске мелкие хозпостройки, в которых содержали козу, курей и свинку с поросятами, хранили урожай и инструменты. Имелся причал, плотно уставленный лодками-долблёнками, и сараи для выполнения разнообразных работ.

Одной из таких работ было кузнечество.

Когда больше месяца назад Лавр, одетый аки первобытный папуас в одну только травяную юбочку, пришёл к ним, быстро выяснились три важных обстоятельства.

Во-первых, детишки и даже молодёжь были одеты легче, чем он сам, то есть ходили голышом, а потому он своим костюмом никого не шокировал. Ему просто вынесли длинный холщовый мешок с дырками для головы и рук, он его на себя натянул, вот и весь разговор. Во-вторых, они смогли общаться: язык этой эпохи сильно отличался от того, что был привычен Лавру, но он уже имел опыт, и смог приспособиться.

А в-третьих – что оказалось для Созыки и его родичей самым главным – Лавр был, по сравнению с ними, чудовищно большой. Даже длинный брат Созыки, Бозыка, едва доставал своей макушкой ему до подбородка. Дети прыгали и кричали: «Великан, Великан»!.. Так его и прозвали Великаном.

Пока бабы хлопотали, готовя трапезу, и потом, пока прямо во дворе сидели за столом из толстых тёсаных досок, Лавр приметил, что печь-то для выплавки металла у них совсем никудышная. А поскольку надо же было ему показать всем, какой он может быть полезный член коллектива, он и решил прежде всего поправить эту печь. Они обрадуются, и, глядишь, постепенно его жизнь здесь наладится. Ему в то время было невдомёк, что Созыка, увиливая от нелюбимого им занятия, нарочно не чинил печь.

Впервые Лавру довелось поработать подмастерьем кузнеца в рязанской деревне, когда он прятался от рекрутчины при царице Анне Иоанновне. Думал освоить это ремесло до тонкостей, но не удалось: он съел что-то ядовитое и быстро вернулся в Москву, в свою комсомольскую юность. Там он взялся изучать теорию. Нашёл у мамы в библиотеке дореволюционное «Краткое руководство кузнечного дела» М.А. Нетыксы, убедился, что рязанский кузнец, мерзавец эдакий, учил его неправильно, и успокоился.

В другие свои «жизни», в Европе и в Азии, ему кузнечествовать приходилось, но мало. Впрочем, опыта набрался. Теперь здесь, в вёске Угрюма, опыт и пригодился.

Здешняя сыродутная печь, это была просто яма на склоне холма, с естественной тягой. Лавр вычистил яму, слепил новые стенки и, оставив глину сохнуть, налепил вдобавок кирпичей, чтобы удлинить воздуховод для организации искусственной тяги. Требовалась кожа, чтобы сделать мехи́.

Вечерело. Трещали цикады, зудели комары. В доме визжали дети: им было велено пропитывать воском лу́чины, и они, похоже, что-то не поделили. Пахло сырой водой и дымом. Лавр, только что закончив ремонт печи, пытался объяснить мужикам[2], что ему нужна кожа для мехо́в, а они не понимали ни слова «кожа», ни слова «мехи́».

– Мех? – спросил Созыка, и послал жену за бобровой шапкой.

– Нет, – изнемогая, сказал Лавр. – Шкура без шерсти.

И сделал пальцами так, будто ощипывает себя.

В это время пришёл ещё один муж: невысокий, серьёзный, одетый как все они, но в подпоясанной рубахе.

Это оказался местный князь. Все его так и звали князем или государем, хотя он имел и прозвище: Омам. Бабы кинулись в избы, вынесли мужчинам поясные верёвки; Лавру поясок не дали, он был чужой. Мужи подпоясались, выпили медовухи, и началась беседа.

– Откуда ты, чужой? – спросил князь Лавра.

Лавр показал рукой на север:

– С полуночи.

– Издали?

– С самого моря. – Он решил «поселить» себя подальше, чтобы не смогли проверить.

Князь лицом своим выразил сомнение:

– Разве там есть море? Море на полудни, – он указал на юг. – По Волге плавали к морю, и по Дону плавали к морю. Видели.

Лавр кивнул и ответил, стараясь держаться древних представлений о мироздании:

– Вокруг всей земли – океан-море. Если пойдёшь на всток Солнца, там будет море, и на запа́д Солнца – тоже.

– Ты их видел?

– Нет, государь, – поколебавшись, ответил ему Лавр. Не было смысла рассказывать в этом диком времени о своих плаваниях с арабами в южных морях.

– Не лги, – предупредил князь.

– Не видел, – со всей убеждённостью произнёс Лавр, – но знаю от верных людей.

Минуты на две повисло молчание.

– С полуночи никто никогда не приходил воевать с нами, – вздохнув, сказал князь. – А зачем пришёл ты?

– Я тоже ни с кем не воюю, – ответил ему Лавр. – Я хочу помогать.

Князь усмехнулся, поглядел на Созыку:

– Такой большой, и не воюет. Хочет помогать. Ты в это веришь, Созыка?

– Да, – ответил тот.

Князь перевёл глаза в сторону, посмотрел на плавильную печь:

– Я вижу, ты починил, наконец, кричницу.

– Великан починил.

– Вот как? И ты хочешь оставить его?

– Хочу.

– А ты, Угрюм? – спросил князь у старого отца Созыки. – Можно его оставить?

Дед – а он, как уже сообщили Лавру, был членом совета старейшин – важно огладил бороду и лишь затем кивнул:

– Можно.

– Ну, так тому и быть.

Князь встал, степенно со всеми, включая Лавра, попрощался, и исчез в темноте.

Вдовая Самига́ сходила в свою пристойку, и вынесла Лавру поясок.

Позже Лавр узнал, что незваных чужеземцев в этих землях, населённых, как он понимал, предками будущих русских, а это были вятичи, марийцы, мурома, мещёра и прочие народности – просто убивали. Он вызвал подозрение: неизвестно, кто и откуда. Нужно было решение местной власти, и сам Созыка сообщил о нём князю…

На следующий день после визита князя Лавр провёл пробную плавку. Руда, разумеется, была болотная, потребовалось её обогащать и выбивать шлаки, многократно проковывая крицу. Он всё это делал и удивлялся, зачем вообще Созыке кузнечество. У семейства было достаточно земли, где сеяли просо и рожь; был огород; держали птицу и прочую живность; рыбачили с берега или с лодок-однодревок и вдобавок подрабатывали, перевозя на малых стругах людей и грузы на ту сторону Москвы-реки. Причём именно ради этой перевозческой деятельности они расположились внизу, у кромки воды, а не на Таганском холме, как остальное племя.

У них есть всё, что угодно! – думал он. Богато живут. В первые дни посмотреть на него, Великана, приходили сверху, с холма, не только дети, но и любопытные бабы. И каждая что-нибудь приносила: одна – кринку коровьего молока, другая масло, третья – четверть кабанчика. А уходили они с рыбой на кукане, рыбой вяленой, или с кадкой рыбы солёной. Точно так же семья Созыки могла выменять на свою рыбу любой кузнечный продукт! Зачем Созыке кузня?

Побывав наверху, он обошёл стоявшую там деревню – которую сами жители называли градом, и обнаружил, что в половине домов, если не больше, варили железо и ковали ножи. Какая-то здесь загадка…

Между тем он с полной отдачей включился во многие дела. Побывал на Кулишках ради добычи руды; поучаствовал в рубке леса на новых полях; сходил раза три по реке в лодке-долблёнке. Вот тогда-то, побалансировав в лодке с веслом в руках – а это при его габаритах было нелегко! – он и решил: ну его к лешему, то есть, к водяному, и выковал две уключины для вёсел. Дырки в борту, чтобы установить их, прожёг раскалённым толстым шилом.

Теперь Созыка требует ковать всё новые и новые уключины, а Лавр уже не рад. Ведь это изделие несвойственно эпохе, и вправе ли он внедрять его? Мало ли, чего здесь нет. Пилы нормальной нет. Арбалета. Штыковую лопату и тачку ещё не изобрели. Карманов у них нет ни на штанах, ни на рубахах, да чего там карманов – нормально кроить одежду не умеют. И пуговиц нет. Ничего нового Лавр не собирался предлагать местному люду. Зря сделал и уключину, думал он. И ведь сделал ради личного удобства! Нехорошо-о-о…

Высокий холм на берегу Москвы-реки, который Лавр знал как Таганский, местные жители называли Швивой горкой. С одного бока холма текла Москва-река, с другого – Яуза, с третьего, ниже Яузы, река Сара́, а завершали окружение её притоки. В общем, холм стратегически был настоящей крепостью. В его время Сара́, как и Неглинка, текли в трубах, но учебники писали только о Неглинке, которая здесь была много у́же, чем Сара́.

Название своё горка получила по одному из идолов, украшавших углы треугольной земляной насыпи вокруг городца. Он изображал великого Шиву, в народной речи превратившегося в Швиву. Истукан сей, самый старый из трёх, был из растрескавшегося древа, с северного бока заросшего мохом. Второй идол, тоже старый, олицетворял дух Симаргла, это был священный крылатый пёс, охранитель посевов. Третий, поновее, Стрибог, подарил людям кузнечные клещи и научил выплавлять медь и железо.

Идола Яриле не было, а он в том и не нуждался, ибо и так ежеутренне являлся во всей красе на радость людям, и пересекал небосвод до вечера. Собственно, он был единственным настоящим богом: Лавр с изумлением понял, что смыслом здешнего «язычества» было единобожие. А остальные «дẏхи» – то, что наука его времени называла богами, воспринимались людьми как разные лики единой природы, порождённой Солнцем, и не более того.

Шива явно был самым старым: у нынешних людей отношение к нему было, как в семье к зажившемуся деду, которого уважать надо, но советоваться с ним по практическим делам уже бесполезно. Пёсьеподобный Симаргл был в чести: Лавр сам видел, как, вымаливая хороший урожай, жители городка повязывали своим собачкам бантики в виде крыльев и шептали им что-то в лохматые уши. А культ Стрибога, как выяснил Лавр, нарочно насаждал глава вятичей Великий господин Вятко, а Вятко – это было не имя, а должность высшего князя. Он жил где-то за Окой.

Комсомолец и атеист, поучившийся на историческом факультете, Лавр понимал, зачем нужна идеология. Кузнецы и плотники кроме своих ремесленных занятий оставались пахарями и охотниками, и если сменявшие друг друга на престоле Вятко-князья заставляли народ верить, помимо Симаргла, также и в других природных покровителей, то уж точно, им это зачем-то надо. Но в целом прогрессивное стрибожье не овладело ещё массами. Массы держались архаики, а новаторам не влетала пока в головы идея уничтожения тех, кто предпочитает веру предков.

Холм и окрестности населяла чуть ли не толпа ду́хов: леших, домовых, русалок и прочих добрых покровителей. Во имя дружбы с ними вятичи обвязывали семейные священные деревья разноцветными лентами, просили прощения у священных ключей, зачёрпывая в них воду, и молились родовым священным камням. Под корнями тех деревьев и под камнями были схороны, куда помещали кувшины с пеплом тел покойных предков. Штыковых лопат ещё не было; имелись только простые «лапаты» типа лап, которыми можно было отгребать взрыхлённую мотыгой землю. Каждое новое поколение несло новые кувшины с пеплом, и опять нагребало землю. Назывался это погребением.

Естественно, в этих камнях и деревах жили добрые ду́хи! Были, правда, и злые, а самым страшным слыл дед Мороз. Им пугали детей. Ещё суеверий бытовало просто не меряно. Лавр однажды полез на столешницу, чтобы поправить вверху кривой брус. Какой скандал начался! Самига́ и Таруса, рукодельничавшие за разговорами, просто заорали, побросали свои тряпки, и стащили его на пол. Оказывается, ежели на столешницу с ногами лазать, чёрный утащит. Очень мило. Главное, непонятно, кто такой чёрный и куда утащит.

Зато бабы обожали Ладу, хранительницу семьи. Тот, кто сводил молодых, назывался не сватом, а ладилой.

Лавр сделал вывод, что христианские князья Владимирские, столетиями позже взяв власть в стране, поставили свой Кремль не здесь, а на Боровицком холме лишь потому, что Швивая горка «засижена» языческими болванами и заселена слишком самостоятельным народом. Для них идеология оказалась важнее стратегических соображений; ведь, как ни крути, Таганка – место более козырное, защищённое…

К концу первого года своей жизни здесь Лавр стал знаменитым кузнецом: его поделки растекались по огромной площади будущей Москвы и области. А жило-то на этом пространстве мизерное, по сравнению с ХХ веком, население! На их холме – вряд ли и полторы сотни, ну, с детьми больше. Было по эту и ту сторону Москвы-реки ещё два-три городца в полсотни – сотню жителей, и вокруг несколько десятков вёсок в три, четыре, редко – пять дворов. В совокупности всё это называлось «у нас на Москве».

Первым Великана, как кузнеца, оценили бортники, добытчики дикого мёда. Началось с того, что один из них, приятель Созыки, заказал крюк для лезива, бечевы, по которой он лазил к пчелиным дуплам. И началось:

– А шверинку сковать сумеешь?

– А топорик для вырубки должей можешь?[3]

Он сковал бортнику и топорик, и маленькую пилу и особую стамесочку. Придумал, как улучшить древолазные когти бортников, приделав спереди острый кованый шип.

Конечно, не только бортники – многие брали его поделки: ножи и косы, подсвечники, уключины, топоры и топорики. А основная масса поделок шла князю, который их складывал в сарае. Так что не только ростом и силой прославился Лавр.

Ближе к концу следующего лета его впервые позвали на вече. Сход был большой! Пришли не только ближние, с Неглинки, куда добежать можно за час-два, но и мужи из отдалённых деревень, с рек Сетуни и Сходни, Чурилихи, Пресни, Химки и Фильки.

Все были одеты практически однотипно, в порты и рубахи из некрашеной домотканой холстины, с различием только в вышивке и поясах. Большинство депутатов и приглашённых, включая Лавра, были в лаптях, пусть даже некоторые сделали их из лыка, раскрашенного в разные цвета. Немногие были в праздничных рубахах. Князь Омам явился народу в алом шёлке, подаренном ему самим Вятко-князем. Некоторые надели нечто вроде жилетки, скреплённой у ворота драгоценным камнем или железной запонкой, а порты у них были заправлены в моршни, своеобразные сапоги из цветной кожи.

Все они были земледельцами, и почти все имели дополнительные ремесленные занятия: кузнецы, плотники, ткачи, гончары.

Князь Омам только что вернулся из поездки к Вятко-князю, который в своём заокском Городе́нце, стольном граде вятичей, провёл широкий княжеский сход – и в соответствии с полученными там верховными указаниями предложил Омам вечу москворецкому широкую программу кадровых и прочих перемен. Происходящее настолько походило на всевозможные собрания трудящихся, которые Лавр помнил по своей жизни в далёком советском будущем, что он только глаза вытаращивал.

Сначала совместно протанцевали вокруг «священного места», примыкавшего к вечевой площади, каменного требища с жертвенником. Потом князь начал свой доклад.

– Всё у вас есть! – вещал он. – И что вы делаете в своей семье, то ваше. А что вы делаете для других, то наше общее у нас на Москве, на реке. И тут я решаю, что и как. А таких, как мы, много по другим рекам, на Оке и Клязьме, на Упе и Лопасне. И везде там, что делают для себя, то их. А что для всех, то общее. А все вместе, и мы, и они, делаем нужное для Вятко, во славу Стрибога. Потому что вся земля наша под его рукой и защитой. И нам так лепо.

– Лепо! Лепо! – закричал народ.

«А класса купцов, наживающихся на торговле, нет. – заметил себе Лавр. – Эх, сюда бы наших университетских профессоров! Вот бы подивились».

Князь Омам, судя по солнечным часам на вечевой площади, потратил на восхваление Стрибога, Вятко и его мудрости около часа, а потом счастливым голосом прокричал:

– Великому господину Вятко по нраву железо, которое мы ему посылаем! А особливо рад он, какие ножи, и серпы, и топоры делает наш Великан!

Мужи радостно загудели и повернулись в сторону Лавра, благо, он был виден отовсюду, поскольку по росту превосходил всех на две головы.

– Вятко нож, кованный Великаном, взял в свою руку, и хвалил!

Толпа взревела ещё громче.

– И восхотел, чтобы Великан стал главным над нашими кузнецами! Если вы схотите!

– Лепо! Лепо!

После очередного каскада восхвалений князь перешёл к критике:

– Но не во всём нами доволен Вятко!

– У-у-у, – загудела толпа.