Грани сна

– Струги наши не нравятся ему! – грозно проревел князь, и все направили сердитые свои взоры на депутатов от Фильки с Химкой, где в основном и строгали суда речного флота. Но те уже знали, что будет хула на них, и подготовились:

– Пора Прокуду гнать! – крикнул один, начиная прения, а другой добавил:

– Мы, господин, вместо Прокуды привели нового, что будет струги-то ставить! – и вдвоём стали тыкать пальцами в лохматого дядю, красного от смущения.

– На усмотрение веча! – предупредил князь.

Тут же заслушали кандидата и рекомендующих, и провели голосование. Лавр с улыбкой наблюдал, как взъерошенный дядя успокоился, пригладил волосы, приосанился и обдёрнул рубаху под поясом: он теперь – ответственный за дело!

Между тем, территориальный руководитель продолжал критику:

– И мёд наш хуже мещёрского! Недоволен Вятко-князь.

– А-а-а! – закричали бортники. – Мещеряки заговор на пчёл знают! А нам не говорят!

К Лавру подошёл взъерошенный дядя с Фильки, новый мастер по стругам. Задрал голову, чтоб глаза в глаза смотреть, и пророкотал:

– Великан! Только на тебя надёжа наша.

– Что такое?

– У нас, Великан, один струг на выданье, и второй через три седьмицы[4] в воду пустим.

– Стрибог в помощь. А я чем пригожусь?

– А вот, уключин почти нет ни одной! А Вятко рёк, чтобы отныне все струги с уключинами были, а не с петлями ремянными. А кто нарушит, того, де, петли-то распустивши, теми ремнями бы драть. Дай нам две дести[5] уключин железных, новый мастер. А мы взамен дюжину кун дадим, да дёгтя, да смолы кадку, да лодочку новую.

– О-хо-хо. Их же ковать надо, дело долгое.

– Две лодочки дадим, новый мастер.

– Руду мы найдём, а угли где брать? – страдал новый мастер.

– Привезём! – заторопился лохматый. – На лодьях! Или даже на новом струге! У нас угля много нажгли, из отходов берёзовых. И сома приведём тебе о трёх пудах, поймали надысь[6], в яме держим. И две лодочки, а ещё дёгтя и смолы. И полдюжины кун.

– Как полдюжины? Дюжину обещал.

– А сом? А уголь?

– Ладно! Будут тебе уключины. А пясть уключин я дам тебе нонче из своего запаса.

Вечевики шумели и кричали до вечера, потом те, кто не ушёл, уселись пировать, мёдом-пивом запивать. Лавр, из тех соображений, что прежний кузнечный мастер, прозвищем Бурец, наверняка огорчён потерей должности, сел на лавку рядом с ним, чтобы успокоить и выспросить, каковы, так сказать, служебные обязанности мастера. И обнаружил, что Бурец не только не огорчён, а даже всячески демонстрирует, как он рад освобождению от обузы.

– И ты, Великан, скоро воем взвоешь, – тоном язвительного пророка пообещал он Лавру. – Быть над этими всеми мастером, не то же, что самому ковать. Работу я и сейчас могу справить, хоть и стар. Даже ты меня не обгонишь. Но заставить работать таких, как твой хозяин Созыка, это нет, хватит с меня. Князь угадал моё желание всё это бросить.

– Почему хозяин? Созыка мне не хозяин.

– А кто же? Конечно, хозяин.

Лавр позвал Созыку:

– А вот скажи, друже, ты мне хозяин, или как?

– Нет, нет, – решительно отказался Созыка, тряся головой. – Что ты! Как можно? Ты мастер! Можешь бросить нас, на гору переехать, на дочке князя жениться.

– Нет, у вас останусь, – ответил Лавр, прикидывая, что надо себе отдельную избу ставить.

– Ты ещё не всё знаешь! – продолжал язвить Бурец. – Теперь при дворе Вятко заведено, что боевые ножи испытывают, бросая в столб при мастере. Если нож неправильно устроен, не летит, куда надо Вятко-князь накажет тебя.

Лавр засмеялся, вынул из-за гашника[7] нож. Огляделся: невдалеке были ворота знакомого ему бортника, прозвищем Бичелок, с крепкими столбами по бокам.

Лавр крикнул стоящим там:

– Робята, отойдите-ка в сторону! – и, метнув нож, всадил его в столб.

Сказал Бурецу поучительно:

– У меня ножи отцентрованы на ять, – и тут же, сообразив, что Бурец его не поймёт, пояснил: – Правильные ножи у меня, благодарение Стрибогу.

От тех, кто стоял у ворот и восторгался броском Великана, отделился дед Угрюм. Попробовал вытащить нож из столба. Не осилил. Лавр сам подошёл, выдернул нож, приобнял деда за плечи, провёл к столу.

Заговорили про дом Буреца. Он был, как понял Лавр, не личный, а служебный.

– Забирайте его, – сказал Бурец. – У меня есть старая избушка у вала. А к зиме уйду к сыну на Клязьму. Раз уж тут я больше никому не нужен.

Из его блеклых глаз вытекла слеза и затерялась в суровых морщинах…

Осень. Крестьяне закончили сев озимых на старых полях, и вот уже месяц готовят новые, на следующий год. Часть леса – по границам участков – повалили, чтобы при дальнейшем пале не случилось бы лесного пожара. Стволы освободили от верхушек и ветвей, перетащили в городище на строительные и отопительные нужды; у остальных деревьев ободрали кору и подрезали их, чтобы сохли: на следующий год их сожгут, разложив вокруг пней – чтобы и те тоже сгорели – и посеют рожь или просо.

Ещё в июле молодёжь отправилась на родовые пепелища – палища[8], где их деды, а то и прадеды впервые жгли лес ради посева сельхозкультур. Молодые в память о тех днях и тех родственниках жгли костры и веселились, показывая родовым ду́хам, что они любят их и ценят – в надежде, что те поддержат их усилия по выращиванию урожая в следующем году, когда придут сюда крестьяне с кресалами, и взовьётся огонь.[9]

Сгорят трава и ветки, а в остывшую золу они вновь кинут семя…

За прошедшие годы на полях, в силу природных законов, повырастали почти исключительно берёзы, на радость кузнецам. Древесный уголь из дуба или берёзы – лучший для железоделания. Вот поэтому в дни рубки деревьев мастер Великан целыми днями торчал в лесу, ругался с теми, кто норовил утащить лесину себе домой на дрова.

– Хворост бери, загребущие твои руки, – говорил такому Лавр. – Или ёлку. Тебе-то всё равно, чем избу топить, – втолковывал он, – а нам жар нужен. Ты попробуй-ка получить сталь, когда в костре еловые шишки.

Тут же рядом с заготовителями дров ругался мастер Аника, отбиравший лес для строительства и изготовления мебели.

– Куда дуб тащишь! – кричал он. – Берёзу бери! Она мне не нужна, гниёт быстро. А сосну или дуб не трогай!

– Слушай, Аника, – рычал Лавр. – Я не беру твой дуб, хоть он мне и люб. А ты не подталкивай людей, чтобы брали мою берёзу.

В общем, при распределении ресурса личный интерес совершенно явно вступал в противоречие с общественным.

Не доверяя никому, Лавр сам таскал стволы к углежогам, и поглядеть, как Великан с треском прёт сквозь лес громадное древо, сбегались дети со всех окрестных вёсок. Некоторые висели на стволе у него за спиной, а он и не видел.

И в эти же дни во всех домах бабы одно солили-квасили, другое мололи, третье заливали мёдами или ссыпали в мешки. Они развешивали по стенам связки лука и чеснока; заделывали в кадках щели воском; растаскивали по сусекам, чуланам и ледникам то, чем их семьи будут питаться долгими зимними месяцами, до нового урожая.

Как-то раз Лавр, закончив дела, брёл по посёлку.

– Э-гей, Великан! – окликнул его от своего дома бортник Бичелок. – Зайди-ка, медовухи моей отведай. Тёмную сготовил, и светлую, на травах и цветах.

– Мёд откуда? – спросил Лавр. – Ты обещал того, что со Швицева вра́га.

– Да, да! Потому и зову! Я там три пуда мёда взял!

– Эх, уговорил. Неси.

Бичелок скрылся во дворе, а Лавр присел на лавку возле его женщин. Бабка Бичелока по отцу, его мать и жена сновали по двору. Все они, как и баба Нюра в его квартире на Чистых прудах, были ведуньями. Вся округа ходила к ним, когда заболевал кто из родственников. Все тра́вились от их щедрот, получая отвары и настои, мази и порошки.

Бичелок принёс два изрядных кувшина медовухи, светлой и тёмной, на пробу. Сидели, попивали, болтали о том, о сём. Бортник рассказывал, что зимой пчёлы спят.

– Когда зима лютая, – говорил он, – бывает, иду проверить, как они там. Если им плохо, то надо мёда им подкинуть. Постучу обушком по стволу, а они оттуда: «уууу», слышат, значит. А раз они живы, то и мы живы будем, – и он радостно засмеялся.

– Все так живут. И пчёлы, и векши.

– Да, и векши… А на вашей вёске орехи запасают?

– А как же.

Когда Лавр отправился домой, Бичелок навязал ему в дорогу ещё один кувшинчик медовухи. Крикнул вслед:

– Кувшинчик-то верни потом!

Пришёл праздный день во славу Симаргла, время отды́ха. Лавр выспался всласть, даже не слышал, когда ушли на двор Самига́ со своими детишками. Встал, размялся, распахнул дверь и, наклонив голову, выбрался на солнышко. Хоть и срубил он новый дом Самиге́ и детям её, и сам там же поселился, всё же учёл, что зимой его протапливать нужно будет, и постарался не впадать в гигантизм. Высоту потолка вывел, чтоб своею головой не задевать, и ладно. А дверь поставил, так сказать, стандартную.

Сбегал в «нужный угол». На обратном пути прислушался: бабы чем-то тарахтели в сарае, тихонько переговариваясь. Мальчики Самиги́ за углом дома играли в чижика, остальных детей и мужиков не было ещё видно, видать, спят ещё.

Лавр поприседал на одной ноге, на другой. Помахал руками. Критически посмотрел на лазню бани, решил: нет, сегодня не буду даже заводиться. Баня была мелкая, неудобная, не на его размеры строенная. Пошёл вдоль берега, мимо причалов, к своему любимому «пляжу», скинул с себя всё и с наслаждением бултыхнулся в холодную воду. Плавал, пока не подал голос Бозыка, брат его «хозяина» Созыки:

– Великан! Мне даже смотреть на тебя холодно!

Он, ёжась и обнимая себя руками, стоял на берегу, рядом с кучкой великановой одежды, но тут и Созыка закричал со двора:

– Вылезай! Пойдём наверх, греться!

И они пошли, взяв с собой повзрослевшего уже Третьяка, а главным их предводителем был член совета старейшин Угрюм.

Так уж было заведено, что первую половину светлого симарглова дня мужики гуляли своей компанией, а вторую проводили с семьями. Почему так? Да потому, что два – а пожалуй, что и почти три месяца до этого дня они не виделись. Работали от зари до зари в разных местах. На полях, в лесу, на реке, в кузне, в гончарне. У плавильного горна или у ткацкого станка; с рубанком в руках, или с неводом. А семьи свои – ну, ночью, да. Хотя бы унюхать могли спящих детей и таких же умученных, как они сами, жён.

А теперь – праздник, радость встреч и общения!

По всему городу бегают счастливые собаки с бантиками на шее. У них сегодня тоже праздник: хозяева не жалея выдали им бобрятину: ешь, не хочу. Правда, зайчиков, кабанчиков и куропаток люди оставили себе, ну, так собаки не в претензии. Кости всё равно им достанутся.

Пришли. По небольшому городцу – с точки зрения жителя ХХ века, по деревеньке средней величины – шатались компании мужчин, человек по пять-восемь; они сходились, расходились, опять набегали друг на друга из-за разных углов. Задача была, чтобы каждый побывал во всех домах и выпил бы там хмельного напитка, и похлопал друзей-соседей, в большинстве своих же родственников, по плечам, и покричал радостные слова.

У ворот дома Бичелока забава: метание ножей. Показать удаль свою в праздник – сам Стрибог велел. Великан с Угрюмом остановились поглазеть на забаву. Остальные к этому часу где-то потерились. Нож метнул Щелкан, один из кузнецов, подопечный Лавра. Сверкнув на солнце, нож с чётким стуком вонзился в дерево.

– А-а-а! А-а-а! – закричал Щелкан. – Каков я боец?

Лавр пригляделся к ножу, и возмутился:

– Да ты чего, Щелкан? Это же нож моей работы! Тут тебе игра, что ли? Свои ножи кидай. Для чего я вас учу?!

Став главным по кузнечеству, он сначала сам ходил по домашним кузням, а потом решил учить кадры у себя. Объяснял, как держать температуру, как различать по цвету раскалённого металла его качество, как ковать в два, три и пять слоёв. Многому учил, в том числе правилам поковки с оттяжкой, и установлению центра.

– Где твой нож, Щелкан?

– А вот, лежит.

Лавр взял, прикинул на руке, засмеялся:

– Вот с ним и покажи, какой ты боец.

Щелкан трижды кинул нож, и каждый раз он шлёпался о столб плашмя.

– Переделаешь, – велел ему Лавр. – А я днями зайду, проверю.

Из соседнего двора доносилась музыка, вроде скрипки. Лавр отправился туда. Это был дом гончара Толоки, а играла на гудке его дочь Печора, девка на выданье. Она и три подруги пели какую-то балладу про богатыря Селяна.

Лавр хлопнул себя по лбу:

– Девки! Совсем забыл! Ведь я гусли сделал!

Начался общий ор. Как это может быть, чтобы Великан, да гусли сделал?

– Да, сделал. И давно! Из сухого клёна, с жильными струнами. Отложил, чтобы сохло, и забыл. Замотался с делами этими… кузнечными. Сегодня опробую, раз праздник.

– А мы придём! – захлопала в ладоши Печора. – Покажешь?

– Приходите, чего уж. Но позже. Мы с ребятами ещё погуляем. А потом вам поиграю.

– Ой, Великан, а ты ещё и играть умеешь на гуслях?

Он засмеялся:

– И пою впридачу.

Мужское гульбище продолжалось с такой интенсивностью, что к полудню. на крики ни у кого уже не было сил. Прибрежные жители, которых практически тащил на себе Лавр-Великан, отправились домой, вниз, чуть не падая с ног. А там во дворе уже готовили стол на вечер. Выпили они ещё по глотку, и завалились спать на сеновал. Ни звонкие крики играющих во дворе детей, ни дым и запахи готовящейся еды не мешали им.

Наступило время баб: они готовили праздничный стол. В ход шли остатки от их же заготовительной деятельности, то, что не пойдёт в зиму. Капуста и огурцы, брюква, редька, репка пареная и яблочко печёное. Праздничная поговорка на Симарглов день: «Что в сусек не вместится, то в брюхо влезет». Пироги, рыба и птица, блюда тушёные и запечённые в горшках и чугунках, грибы. На столе уже вкусно пахла пшённая каша, заправленная солёным лимоном, который придал ей волшебный аромат и цвет, а на вертеле ждал огня уже подготовленный к процессу верчения заяц.

Первым с сеновала спустился Лавр. Обозрев стол, подумал, что в это древнее время живут гораздо лучше, чем будут жить позже, при пресловутом феодализме. Никого, кроме своей семьи, кормить не надо – ведь нет над ними жадного помещика. Ни барщины, ни оброка! Дань Вятко-князю невелика, в армию не забирают…