Помоги проекту - поделись книгой:
Юные члены семьи собирались гулять наверху, своей молодёжной компанией. Но узелки с едой им готовили всё же матери! И беспокоились, чтобы детишки, оставшись без присмотра, вели бы себя «хорошо».
Эту ситуацию Лавр тоже мог сравнивать с более поздними временами. Здесь не было жёстких христианских запретов и ограничений. Молодые легко сходились, и легко расставались. Главной ценностью были не безгрешность и страх перед богом, а продолжение рода. Проблема была в другом: практически все молодые «у нас, на Москве» были родичами! А плотские отношения между родичами не допускались, при обнаружении таковых – сразу плети, или пошёл вон из нашего городца. Специальные бабки держали в голове все родственные связи. Невест отдавали на сторону, а своим парням завозили девок со стороны. Свадьбы гуляли осенью, после Симарглова дня, или, как это называл про себя Лавр, «Праздника Урожая».
Трёх из пяти девиц, шедших сверху на застолье в честь бога Симаргла под предлогом «поглядеть на гусли» – их звали Жуйка, Котка и Любава, уже сосватали. То есть их родители, и родители женихов сговорились, и каждая невеста вплела себе в косу не одну, а две ленты, как знак своего нового статуса. Эти девы ожидали струга, который повезёт их в сопровождении мамаш вниз по Москве-реке, к месту её впадения в Оку, в крупный городец Вятич: оттуда их заберёт новая родня. Другие две – Печора и Гуляйка, пока вплетали в косы только по одной ленте, они были в ожидании.
Когда девы, пройдя южными воротами городца, зашагали сверху к их посёлку, туда как раз поднималась компания более молодых по сравнению с ними детишек Созыки и Бозыки, во главе с Чернявкой, которая не доросла ещё до брачного возраста и не вплетала в косу ни одной ленты. Сейчас она вообще шла «космачом», без косы. Встретившись на склоне, две молодёжные группы затеяли разговоры и смех. Услышав их, с сеновала спустились наконец проспавшиеся мужики. Созыка чувствовал себя хуже всех, и сразу со стоном припал к баклажке пива. А Лавр продолжал свои этнографические наблюдения.
Обычно девки ходили с непокрытой головой, но по случаю праздника две невесты возложили на себя венец, обруч из берёсты, обтянутый тканью с вышивкой, а третья – кожаный обруч, побогаче, изукрашенный речным жемчугом. Встречавшие их у дома Таруса и Навка – жёны Созыки и Бозыки, и вдовая Самига́, были в платках. С надвинутых на платки обручей свисали семилопастные кольца, эдакие солнышки из серебра.
Серьги в ушах были у всех, но если у старших – с каменьями, то у невест простые. На шеях – серебряные гривны, на перстях – перстни. Любили мужи народа вятичей украшать своих женщин! А те и не возражали.
– Показывай гусли! – звонко закричала Печора.
– Как? – поразилась Навка. – Сначала пожалуйте за стол, отведать яства.
– И выпить, – просипел Бозыка.
Уселись на длинные лавки и с шутками, прибаутками, вознося славу Симарглу, принялись за трапезу. Рвать зайца верчёного взялся Угрюм, ведь это он его принёс. А наконечники стрел для его лука ковал он, Лавр. Он освободил всех здешних от работы в кузне, отныне они спокойно работали в лесу, поле и на реке.
Женщины выспрашивали у девиц, кто как там у них наверху справился с наполнением закромов. Те тараторили, не забывая пить и закусывать, стреляя глазками в Великана. Из присутствовавших мужчин он был самый молодой, красивый и, главное, холостой. По нему многие в городце сохли, он это знал и иногда пользовался.
– Великан, а Великан! – игриво спросила Печора. – Ты почему не женишься?
Лавр сделал вид, что не слышит. Жениться тут он вообще не собирался. Первичный план был простой: недельку осмотреться, и двинуть вниз по реке, а там Волгой до Каспия, и в Персию. Две полные жизни прожил он в благословенной Персии! Самое милое дело, это устроиться при ком-то, кто служит власти, хоть центральной, хоть местной. Учёные, поэты, садовники или строители шахиншаха или наместника – кто угодно, обеспечат тебе сладкую, сытную жизнь. Главное, не попадаться на глаза самим властителям.
Но в этой древности возникла проблема: движение по реке было ограничено; за рекой наблюдали. Струги строили на реке Фильке, строили мало и маленькие; грузили на глазах князя доверху и отправляли на Оку к Вятко. Иногда ватаги бурлаков притаскивали их обратно, против течения, и опять грузили и отправляли, так что уплыть на них незамеченным было совершенно невозможно.
Не идти же в Персию пешком?!
Вот и застрял он здесь в ожидании оказии. Не исключено, что назначение мастером и скорая поездка к Вятко-князю позволят ему решить проблему.
Объяснить всё это Печоре он бы не смог. А потому, чтобы уйти от ответа, взял в руку огурец и стал оглядывать его.
– Что? – спросил его Созыка. – Налить, что ли?
– Как сюда попал огурец? – спросил его Лавр.
– Бабы, наверное, принесли, – предположил Созыка.
– Да, – подтвердила Навка. – Ешь, милок.
– Великан не знает, откуда огурцы берутся! – сказала Жуйка, и все засмеялись.
– А откуда дети берутся, Великан знает? – спросила Гуляйка.
Девицы уже изрядно выпили наливки из сизой дерезы с добавкой толики мяты и мёда, и шутили напропалую.
– Великан! Тебе рассказать, откуда дети берутся?
– Они от огурцов ро́дятся! – и девки стали хихикать, взвизгивать и пихаться локтями. Сытый Лавр чувствовал себя тюленем среди птичьей стаи.
– А что не так с огурцом? – спросил Угрюм.
– Огурцы – это вьетнамская лиана, – объяснил ему Лавр. – Ну, ладно, лимон – его привезли из Персии. В солёном растворе он любую дорогу выдержит. Но огурцы-то! Откуда здесь рассада?
Никто ничего не понял. Он попытался исправить положение:
– Вьетнам очень далеко, там жарко и влажно, потому там и растут лианы.
– У нас тоже жарко и влажно, – удивился Бозыка.
Лавр только рукой махнул:
– Загадка.
Однако Печору волновали другие загадки, и она требовала ответа:
– Великан! Почему ты не хочешь меня в жёны?
– Что ты! – одёрнула её Таруса, жена Созыки. – Девушку такие речи не личат.
– Девушку не личит оставаться девушкой, – дерзко ответила Печора. – Девушке надо замуж. – Она повернулась к сидевшей тихо, как мышка, вдове и спросила с иронией: – Правильно я говорю, Самига́?
Самига́, опустив глазки, ела пшенную кашу с грибами, тушенными в сметане с луком. Не желала она обсуждать, с кем жить Великану. Взрослые бабы её понимали. С одной стороны, община заботилась о вдовах. Помогала. С другой стороны, никто, кроме бобылей, ко вдовам не сватался. Двум старикам, что ей в деды годились, Самига́ отказала. В ближайшей округе молодых вдовцов не было, но бабы часто помирали родами, и потому оставалась надежда, что ей, молодой ещё женщине, выпадет семейное счастье. Она, конечно, догадывалась, что стараниями добрых свойственниц, Тарусы и Навки, весь городец осведомлён о её отношениях с Великаном.
– Да ты подумай, Печора, – рассудительно сказал Лавр. – Разве можно меня в мужья? Смотри, какой я большой. Очень большой!
– Ой, он думает, что большой – это худо! – вскричала Любава.
– Ведь все мечтают о ма-а-аленьком, – подхватила Котка, и они опять стали хохотать, как безумные.
Жуйка отодвинула блюдо:
– Всё, больше не могу. Вниз шла порожняя, а наверх-то полной идти!
– От кого полной? – задыхаясь от смеха, спросила Гуляйка.
– От Великана! – надрывалась Любава.
– Дождёшься от него! – вскричала Печора.
– Девчонки, да что ж это такое? – возмутилась Навка. – Языки ваши без костей.
Из вечернего сумрака выдвинулась фигура князя Омама:
– Мир этому дому! Весело у вас.
Все встали, приветствуя его, и даже девы притихли, одна лишь Любава тонко повизгивала.
– Твой приход – честь нам, господин, – важно сказал Угрюм.
– Здравствуй, князь, – сказал Созыка.
– Так ведь ты у меня сегодня уже был, – ответил тот.
– Был? – удивился Созыка. Детали пьянки он уже не помнил.
– Был, был, – подтвердил князь. Он уселся на лавку, степенно выпил. Сообщил:
– Мисюрь и Невзор подрались. По всей-то улице друг друга гоняли, а потом у меня на вечевом дворе сломали часы Ярилы.
– Ай, как же мы это пропустили! – закручинился Бозыка.
– Худо, – сказал Угрюм. – Завтра к ним схожу, поговорю.
– Сутырга́ уже пошёл, – отозвался князь. – Он им задаст!
– Сутырга́ важный старец, – согласился Угрюм. – Но пусть он Мисюрём займётся, а с Невзором я разберусь. Его отец мне братом был.
Лавр – ну, раз уж пришлось встать – сходил в дом и принёс гусли.
Князь тем временем перешёл к главному.
– Готовьтесь ехать, невесты. Жуйка, Котка и Любава – пришёл ваш день. Будет струг с верхов Москвы-реки, с тамошними невестами. Заберут ещё двух с Неглинки. Здесь погрузим всё железо и вас трёх, и в путь. И тебя, Великан, пора показать Вятко-князю.
– Хм! – приосанился Великан.
– Завтра приходи, поговорим об этом. С тобой плывёт Бурец, я с ним сговорился.
Все загомонили, обсуждая услышанное, а Лавр взял несколько аккордов и задумался о репертуаре. Хорошо было бы прогудеть им к случаю что-нибудь из оперы «Садко», да только он не помнил ни строчки. Зато, когда уходил в сон, по радио пели песню «Два сокола», и она будто так и застряла у него в голове. По стилю очень сходна с тем, что поют в этой древности! Вот он и запел под гусли:
Песня вызвала общий восторг. Впрочем, не сама песня – хотя за соколов немедленно выпили, а то, что спел её Великан, что было совсем удивительно.
Печора всё время его исполнения вязала пальцами какие-то верёвочки. А когда он закончил, она, перебирая вязание в руках, попросила уточнить некоторые непонятные слова. Лавр, как мог, перевёл на местный язык; оказывается, девушка грамотная, умеет вязать узелки, вот и связала песню. Тут-то Лавр и понял, что некоторые известные русскому языку метафоры, имеющие вроде бы переносное значение, типа «нить повествования», «связывать слова», «неувязка» – вовсе не метафоры!
– А что такое Ленин и Сталин? – спросила Печора.
– Это богатыри там, откуда я пришёл, – отмахнулся Лавр.
– Ты, оказывается, великий боян! – похвалил князь. – Если споёшь так Вятко-князю, он тебя к нам обратно не отпустит!
Поднялся шум, все на разные голоса возражали, желая, чтобы такой прекрасный сказитель вернулся бы к ним обратно. Печора, услышав, что Великан может и не вернуться, надулась, да и брякнула князю:
– А сосватай меня за Великана.
– Что ты, что ты! – испугалась Таруса. – Как можно девушке за саму себя просить?
– Только по его желанию, – подтвердил князь.
Печора родилась здесь, а её мать Печорка – в посёлке на реке Печоре, но бабка, её мать, попала на реку Печору отсюда, а когда её увозили к жениху, тут осталось пятеро её младших братьев. Двое выжили, у них родились дети, и сына одного из них, Омама, избрали князем в их земле. Так что князь Омам был ей двоюродным дядей, и она могла обращаться к нему запросто.
– Ты, дядя, бережёшь Великана для своей младшей, для Майки! – крикнула Печора. – Это все знают! Когда она в возраст-то войдёт? Через год?
– Через два, – буркнул князь.
Оксфорд, 2057 год
В лаборатории РР (Praeteritum project, по-латыни –
Основной задачей этого сверхсекретного учреждения была отправка в прошлое специальных агентов – тайверов[10] – чтобы они изучали прошлое и меняли его. Учёные вели стратегические разработки по разным континентам и временам: что будет, если изменить то, или это, и как надо воздействовать, чтобы, например, не Иван Грозный завоевал Казань, а наоборот. В общем, рассчитывали флуктуации, которые заставили бы реальность прочих стран резонировать и осциллировать в интересах Великобритании.
За минувшую неделю в тайвинг никого не отправляли. Обрабатывали результаты прежних «походов», и потому событием дня стало возвращение из прошлого агента, которого туда … не посылали.
Таковым стал один из самых опытных тайверов, полковник Хакет. Внешне происшествие выглядело так: полковник работал за компьютером, редактируя какой-то отчёт, неожиданно упал со стула, полежал, а когда все кинулись к нему на помощь, самостоятельно сел, открыл глаза, огляделся, ощупал себя, и задал странный вопрос:
– Почему меня отключили от аппаратов?!
Когда он упал, началась небольшая суматоха: примчались врач и медсестра; прибежал технический администратор Сэмюэль Бронсон; наконец, приплёлся глава лаборатории профессор Биркетт. Он-то и вынес вердикт, проскрипев с высоты своего роста:
– Итак, мы имеем очередной случай нештатного тайвинга, вне приборов. Мистер Бронсон, подготовьте рапорт с объяснением случившегося. И от вас, Хакет, жду рапорта.
– Да уж, «очередной случай», – хмыкнул полковник Хакет, ощупывая голову. – Уж который за последние годы? Например, я помню, Эл Маккензи возвращался вне приборов.
– Это ещё кто, Эл Маккензи?
– Элистер Маккензи, выпускник колледжа Оксфорд-Брукс. Вы, Биркетт, наверное, не в курсе дела: Маккензи защитил диссертацию, директор Глостер принял его в штаты лаборатории. Сегодня одновременно со мной Глостер отправил в прошлое Эла Маккензи в паре с отцом Мелехцием.
– Очень мило, – лицо Биркетта, как всегда, было деревянным, без эмоций. – Директор здесь я, никакого Глостера я в штат не принимал, Маккензи и его отца тоже.
– Вы – директор?! – изумился Хакет. – Мир перевернулся! – Он встал, присмотрелся к тем, кто его окружал, и проревел: – Что тут вообще происходит? Кто эти люди?!
– Сотрудники, Хакет, ваши коллеги.
– Коллеги? C'est des conneries![11] Да это же сплошь … … [цензура:
– Сэр, – отозвался тот, на кого он указал, – хоть вы и знаменитый тайвер, но я засужу вас за расизм.
– Меня?.. Мне угрожает какой-то … … [цензура:
– Я медицинский работник, сэр, – скромно доложила та.
– Нет! Она женщина, Биркетт! Женщина в нашей лаборатории, это чудовищно. Здесь никогда не было женщин.
– Я подам на вас в суд за сексизм, – отпрыгнула от него сестра, и с презрением в голосе прошипела: – Мужской ш-ш-шовинист.
– Полковник, возьмите себя в руки, – бесстрастно проскрипел Биркетт.
Поделиться книгой: