Чёрная дыра

Видимо заскучав, обитатели палаты начали подговаривать одного молодого потребовать от санитаров воды. Недолго думая, тот принялся барабанить в дверь и орать во все горло:

— Эй, вы, там! Проснитесь, вашумать! Я хочу пить! Принесите мне воды! Дайте пить, суки!

Ответная реакция не заставила себя ждать.

В палату спокойно вошли два здоровых санитара, без видимых усилий подняли извивающегося крикуна за руки и бросили на кровать. И тут же ловко привязали руки и ноги к металлическим дужкам специальными вязками. Вся операция заняла считанные секунды и вскоре о визите представителей лечебного учреждения напоминало лишь дергающееся тело на кровати.

В открытое окно с улицы летели комары. Психи вяло отмахивались от надоедливых насекомых и только привязанный к койке парень оставался беззащитен перед многочисленными кровососами.

— Саня! Брат! — завопил парень, пытаясь стряхнуть с головы сразу добрый десяток комаров. — Отвяжи мне руку! Заедают ведь!

Наркоман, лежавший недалеко от меня, неуверенно привстал, подумал и лег обратно.

— Саня! — продолжал надрываться молодой. — Ну, помоги же!

Несмотря на то, что лишь несколько минут назад его половиной палаты подговаривали потребовать воды, никто из психов больше не обращал на молодого ни малейшего внимания. Тот продолжал дергаться и ругаться, но помогало ему это слабо.

— Саня! — заорал он снова. — Ну развяжи хотя бы ногу! Я спину совсем отлежал, болит все!

Наркоман снова неуверенно посмотрел по сторонам, задержал взгляд на двери, а затем, решившись, качнулся вперед, и в каком-то то ли замедленном падении, то ли в слабой пародии на ходьбу, переместился к кровати молодого. Не исключено, что санитары ждали подобного маневра и контролировали ситуацию через глазок. А может, опыт им подсказал, когда настанет время вмешаться. Но стоило наркоману лишь нависнуть над ногами молодого и протянуть тонкую и синюю от вен руку к вязке, как дверь распахнулась и два амбала в белых халатах стремительно ворвались в палату.

Практически не напрягаясь, они легко вернули наркомана на свое место и тут же привязали и его к железным дужкам. Наркоман горестно мычал, но на него никто не обращал внимания. Грохот закрывающейся двериоглушил и надолго раздавил слабый дребезг панцирной сетки по соседству.

Я со страхом ждал, что будет дальше. Если сейчас и меня попросят отвязать одну руку, я не рискну даже сдвинуться с места. Но что будет потом? Не захотят ли психи отомстить мне ночью?

Наркоман словно услышал мои мысли. С трудом повернув голову, он уставился на меня мутными глазами и просипел:

— Слышь, братан, отвяжи меня, а?

— Ну вот смотри: в этом нет никакого смысла, — сказал я ему как можно более миролюбиво. — Ты вот потрогал того пацана, и что? И ему не помог, и самого тебя привязали. А если я попробую помочь тебе, твое положение не изменится, но меня тогда тоже привяжут. Будем страдать вдвоем, вместо того, чтобы страдать одному. Два ведь больше, чем один? Значит хуже. Правильно?

Он задумался. На лице его явственно отражалась попытка осознать предложенный логический вывод.

— Ну ладно, — сказал он наконец, и морщины на его лбу разгладились. — Тогда накрой меня одеялом, чтобы комары не кусали.

Я аккуратно расправил на нем одеяло, он еще немного поворочался и затих.

Как-то само собой установилось временное затишье. Оценив по достоинству стремительный профессионализм санитаров, психи на некоторое время утратили активность, разбрелись по углам или притаились на кроватях под простынями. Впервые с момента появления здесь, я ощутил, как напряжение понемногу отпускает меня. Какое-то время мне явно ничего не угрожало и появилась возможность всё как следует обдумать.

Мне до сих пор не верилось, что я оказался в самой настоящей больнице для сумасшедших. Страх стал настолько привычной частью меня, что никакого особого стресса я даже не чувствовал. Сменились декорации, сменились оттенки грозивших мне неприятностей, но в целом я продолжал оставаться словно бы отделенным от обычного мира тонкой стенкой то ли надежды, то ли глубокой внутренней убежденности, что происходящее со мной, не более, чем затянувшийся кошмар. Я осознавал происходящее, но до конца не верил, что оно действительно имеет ко мне отношение.

Внезапно дверь открылась и в палату, в сопровождении санитара, зашел высокий молодой парень.

— Вот, сюда ложись, — показал ему санитар на единственную пустую койку. — Спи спокойно, завтра со всем разберемся. И чтоб тебя не слышно и не видно было.

Парень послушно лег и некоторое время ворочался с боку на бок, отгоняя надоедливых комаров. А потом вдруг сказал протяжным и печальным голосом:

— А что, может окно закроем? А то летят и летят.

— Пасть закрой, — неожиданно грубо рявкнул на него дедок в наколках. — Окно закроешь и что? Дерьмо твое нюхать?

Дедок явно не по-наслышке знал, что такое тюрьма, и связываться с ним длинный побоялся.

Через всю палату пролетели мокрые штаны, а следом, сверкая голой задницей, рысью промчался полуголый абмал. На него по-прежнему никто не обращал внимания, и это, как мне показалось, вызывало у него настоящую жажду деятельности. Довольно быстро одевшись, он встал у двери и стал что-то высматривать через окошко в коридоре. Внезапно, неизвестно откуда в его руке появилась сигарета и он очень громким шепотом рявкнул:

— Эй, ты! Дай подкурить! Подкурить дай! Слышь! Слышь!

В окошке мелькнула рука с зажигалкой, амбал с наслаждением затянулся и окутался дымом. Вся палата бросила свои дела и с напряженным вниманием смотрела теперь только на амбала. А тот, получив свои несколько секунд внимания, а может даже и славы, принялся быстрыми затяжками истреблять сигарету. И тут я понял, что он не просто боится, а буквально сходит с ума от страха, но бросить сигарету теперь просто выше его сил.

Кто-то в коридоре заорал дурным голосом, а следом раздался тяжелый множественный топот. Психи, как заправские солдаты первого года службы, моментально попрыгали в кровати и закрылись одеялами чуть ли не с головой. Амбал жалобно пискнул, заметался и вдруг бросил дымящийся чинарик под ближайшую кровать. Но добежать до своего места уже не успел.

Дверь с грохотом распахнулась и в палату ворвались санитары.

Один из них сразу засёк дымящийся чинарик и с яростью в голосе закричал:

— Ты что, тварь, больницу спалить хочешь?!

Чинарик затушили, амбала моментально скрутили, хоть он и был по внешнему виду намного массивнее и крепче санитаров, и принялись привязывать к койке. Амбал орал дурным тонким голосом, но на его крики внимания никто не обращал.

— Меня нельзя привязывать! — надрывался амбал, тщетно пытаясь освободиться. — У меня больное сердце! Я могу умереть! Оставьте хоть одну руку! Не привязывайте руку!

Спокойно закончив начатое, санитары исчезли также стремительно, как и появились. Амбал моментально заткнулся, словно его выключили. В полной тишине прошло несколько минут.

И тут я понял, что давно не ходил в туалет. Раньше об этом как-то не думалось, да и выбираться из своего угла на середину палаты, где отрывались психи, было как-то страшновато. А теперь, когда всё немного успокоилось, появилась возможность по-быстрому справить малую нужду. Не став мешкать, я выскользнул из-под простыни и быстро прошел к ведру с парашей. Видимо продолжая оставаться под впечатлением от последнего налёта санитаров, все продолжали тихо лежать по местам. Поэтому я спокойно сделал все дела и вернулся на свою кровать со странным чувством одержанной победы.

Вскоре пришел санитар и велел идти за ним. В коридоре он вручил мне баночку, показал, где находится туалет, и сказал я должен сегодня сдать анализ мочи. Я растерянно повертел баночку в руках и послушно двинулся в туалет. И там, разумеется, дело застопорилось: несмотря на все усилия, организм ни в какую не желал мне помочь. Мне представлялось, что сейчас я вернусь к санитару с пустой банкой, и он за это привяжет меня к койке. При мысли об этом мне стало дурно.

— Что такой хмурый, братан? — спросил какой-то парень в пижаме, входя в туалет.

— Да вот, — я растерянно покрутил баночкой.

— Да это разве проблема? — радостно сказал парень. — Давай, помогу твоему горю.

И не успел я опомниться, как он выхватил баночку из моих рук и ловко напрудил в неё. Я стоял в полном оцепенении, а в голове уже мелькали картинки, как по чужой моче мне ставят ложные диагнозы и начинают колоть лекарствами, от которых я просто загнусь.

— Ты что наделал? — наконец сумел сказать я. — Отдай!

— Да все нормально будет, — сказал он, ловко застёгивая штаны одной рукой. — Ты иди, я сам отнесу.

Меня захлестнула паника. Ерундовая, в общем, проблема вдруг показалась настолько грандиозной, что я готов был на всё, лишь бы вернуть свою баночку.

— Отдай! — я протянул руку, но он ловко оттолкнул её в сторону и выскочил из туалета.

Я бросился следом и почти сразу наткнулся на санитара.

— Что тут происходит? — строго спросил он, глядя вслед убегающему парню в пижаме, уносившему мою баночку со своими анализами.

— Баночку… мою… этот…, — я так разволновался, что не мог сформулировать мысль, а санитар с каждым моим бессвязным словом, хмурился всё больше.

Из туалета вышел худенький мужичок, которого я не заметил раньше и словоохотливо принялся рассказывать санитару, как было дело.

— Вот устроили цирк из ерунды, — буркнул санитар, и, обращаясь ко мне, добавил: — Как захочешь — меня зови. Я дам чистую баночку. И не надо так волноваться понапрасну.

Ближе к вечеру палату неожиданно открыли и разрешили всем выйти в коридор, а также посмотреть телевизор в специально отведенной для этого комнате. Я к тому времени устал лежать, а кроме того понимал, что если основная масса отправилась к телевизору, надо следовать за толпой, чтобы как можно быстрее примелькаться и перестать привлекать внимание.

Вместе со всеми я медленно добрел до зала с телевизором и замер в нерешительности, не зная, что делать дальше. Толпа больных вокруг вызывала одновременно сочувствие и отвращение. Многие — как правило жуткого вида старики — сидели на каталках, в грязной или застиранной-перестиранной одежде. Молодежь прятала лица за накинутыми капюшонами спортивных курток, но и при этом я отчетливо видел характерные черты и желтушный цвет лица настоящих наркоманов.

Один из психов подошел ко мне и уставился немигающим взглядом прямо мне в глаза. Мысленно я запаниковал, не зная, что делать, но он, немного так постояв, отошел, так и не сказав ни слова.

Чувствуя безнадёжную тоску, я огляделся вокруг, в надежде увидеть хоть одно нормальное лицо. Но вокруг были только страшные желтушные хари, с глазами навыкате, следами окончательной деградации в протухших взглядах и слюнями, стекающими на небритые подбородки. Это был коллектив, в котором мне предстояло провести, возможно, очень много времени. А то и остаться в нём навсегда.

А значит, следовало искать возможность адаптироваться каким-то образом и здесь.

Глава 11

Перед самым отбоем санитары разогнали больных по палатам и принялись раздавать таблетки. Я думал, что с лекарствами все будет как в известной песне — «А медикаментов груды, мы в унитаз, кто не дурак». Но медицинский персонал своё дело знал на «отлично», и попытки увильнуть от приема лекарств, были заведомо обречены на провал. Более-менее безобидным таблетки просто совали в руку, тут же вручая стакан воды, и тщательно проверяли рот после завершения процедуры глотания. С наиболее хитрыми поступали еще проще: таблетки толкли в ступке и засыпали в рот порошком, тут же обильно заливая его водой.

Потом санитары перешли в следующую палату, а у нас выключили свет и закрыли дверь.

Длинный-предлинный день наконец закончился и в окна палаты с любопытством заглянула темнота. Психи продолжали бубнить, решая свои повседневные сверхважные проблемы, а для меня щелчок выключателя словно отключил на несколько секунд защитную оболочку, и я вдруг как-то особенно трезво вспомнил о своей проблеме, что привела меня сюда. В красках, деталях и всеми своими версиями дальнейшего развития событий. На фоне нынешнего моего положения, когда в любой момент вблизи моей кровати могло появиться агрессивное человеческое существо без внутренних тормозов и без малейшего страха ответственности за свои поступки, даже самый настоящий бандит мне наверное показался бы добрым человеком, чутким и снисходительным.

Совершенно некстати вспомнилось, с каким жадным блеском в глазах меня разглядывали несколько аборигенов. А ведь им ничего не стоит бесшумно подкрасться и сделать всё, что им заблагорассудится.

Страх заставил напряженно вслушиваться в каждый шорох. Поэтому я довольно отчетливо слышал, что в разных углах идут свои собственные разговоры. Но все они касались одной единственной темы, очевидно, исключительно волновавшей всё население палаты — секса. И было в этом страстном обсуждении, складывающегося из множества жадных голосов столько животной похотливой энергии, что я внутренне содрогнулся, не в силах принять и осознать, что создания по соседству со мной, такие же люди из плоти и крови, пусть и слегка утратившие контроль над собой. В темноте меня окружала, истекающая тяжелыми звериными инстинктами, биомасса, во много раз более опасная, чем стая хищных зверей или стихийное бедствие.

Я судорожно протянул руку к тумбочке и крепко-накрепко зажал в руке что-то тяжелое и ребристое, готовясь без раздумий размозжить первое же склизкое щупальце, которое хотя бы попробует появитсья рядом со мной.

Не знаю, сколько прошло времени в немыслимо напряжении. Разговоры в палате постепенно стихали, сменяясь храпом и тяжелым сипением. Но даже когда последний хриплый шёпот стих, я не мог расслабиться и долго лежал с открытыми глазами, лишь положив на пол ребристый предмет.

За окном теперь отчетливо виднелся уличный фонарь, бессильно сопротивляющийся навалившейся мгле. Ему тоже было одиноко и страшно, он тоже хотел спать и боялся закрыть глаза, ему тоже приходилось нести свой крест без надежды на спасение.

Глядя на своего товарища по несчастью, я забылся чутким тревожным сном.

Сквозь дрёму я слышал, как ритмично скрипели сетки панцирных коек, как с облегчением вздыхали мои соседи поп палате, как кто-то встал по нужде и опрокинул ведро с парашей, немедленно наполнив палату удушающей вонью. Но окончательно я так и не проснулся. То ли потому, что любому психическому напряжению наступает предел, за которым наступает отупляющее безразличие, то ли от того, что за окном качался на ветру одинокий фонарь, которому было ничуть не лучше, чем мне.

Глава 12

Утро началось удивительно буднично и просто для такого беспокойного места. Я открыл глаза и как-то сразу «включился» в обстановку без попыток сообразить, где я нахожусь и как здесь оказался. Большинство обитателей палаты еще спали, а те кто проснулся, лишь слабо шевелились в кроватях, видимо все еще прибывая в сонной одури.

Да и потом, после совершения гигиенических процедур, наблюдая за тем, как понемногу в палате пробуждается пусть и не совсем здоровая, но все-таки жизнь, я продолжал удивляться тому, как просто и буднично происходит мое вживание в шкуру психически нездорового человека.

Жизнь брала своё, начался новый день, который я воспринимал, как новый раунд борьбы за выживание.

Несмотря на ощущение нереальности происходящего, я уже начал понемногу осваиваться и прикидывать свои дальнейшие действия, которые позволили бы мне выжить в этом диком месте, представлявшимся мне неким извращенным филиалом ада на земле. В который Высшие Силы заключают только наиболее оступившихся представителей рода человеческого.

То, что я слышал из обрывков чужих разговоров, только подтверждало эти представления. Практически все мои сокамерники, хоть помещение наше и называлось «палата», а не «камера», так или иначе имели проблемы не только со здравым смыслом, но и с законом. Некоторых по-другому, как «полные обмороженные уроды» и назвать-то было нельзя. Правда, находясь среди этих людей, я был далёк от морализаторства и раздачи оценок. Просто накапливал информацию, чтобы понять, кто из них есть кто. Ведь уже скоро от того, с кем я буду общаться, а кого буду гнать от себя взашей, будет зависеть вся моя жизнь.

Дедок в наколках явно был среди местных в авторитете. Он легко крыл всех матом, да и вообще не стеснялся в выражениях, но ему поперёк никто ничего не говорил.

Здоровый амбал с маленькой головой, что регулярно снимал штаны и кидал их по всей палате, оказался насильником-педофилом. Его даже местная, не самая взыскательная, публика сторонилась, как чумного. Тем более, что судя по разговорам, амбал не брезговал периодически в буквальном смысле устраивать себе легкий перекус из дерьма.

Более-менее адекватный мужик азиатской наружности, которого я про себя назвал «таджик» попал в больницу из-за того, что гонялся за женой с топором.

Обычным психом оказался Миша — тот самый длинный парень, которого в палату привели уже после меня. Немного отлежавшись, он быстро освоился и вскоре уже спокойно ходил по всей комнате, не обращая внимания на слишком активных соседей. И быстро оказался рядом со мной. Мы легко нашли общий язык, поскольку Миша казался совершенно обычным и абсолютно нормальным. Имелся у него, конечно, странный пунктик: одной из главных задач своей жизни он считал борьбу с государственным режимом. Но таких «борцов» вокруг меня и в обычной жизни хватало. По инерции, я даже какое-то время искренне считал его пострадавшим за политические убеждения.

Первые подозрения появились лишь тогда, когда он сказал, что только ликвидировав нынешний режим в стране, он выполнит приказ, и тем самым спасет нашу планету. Поскольку спасители планеты, в моём представлении, выглядели иначе, я взялся его осторожно расспрашивать, и вскоре, на свою голову, выяснил следующее.

Миша не был обычным человеком. Его голова оказалась устроена так, что он мог принимать голосовые команды от неких высших существ, полностью посвятивших себя нашему миру. Найдя верного помощника в лице Миши, голоса в голове отдавали ему приказы, которые должны были увеличивать всё хорошее и уменьшать все плохое. И Миша отдавался служению со всем усердием, на которое был способен.

Всего голосов было двенадцать и с каждым Миша общался отдельно и персонально, умудряясь при этом подчиняться всем разом, и каждому из них — угождать. Такой вот слуга двенадцати господ. Труффальдино из Бергамо удавился бы от зависти.

Соответственно, «борец с режимом» оказался не идейным, а просто крайне исполнительным, но на заметку врачам попал довольно быстро, в результате чего и оказался не во главе митингующей колонны, а в обычном дурдоме.

Тем не менее, с ним было удивительно легко общаться, и мы проговорили всё утро до завтрака, уже не особо обращая внимания на снующих туда-сюда соседей, злобно бурчащего деда в наколках и жалобно стонущего амбала, который всю ночь оставался привязанным и теперь страдал, что не может пробежаться по палате с голой задницей.

Вскоре, правда, Мишу увели, а вернули обратно уже с заломленными руками, и тут же привязали к кровати. Оказалось, что во время свидания Миша услышал очередной приказ, разбил окно и пытался бежать. Санитары, однако, оказались быстрее и профессиональнее. Слаженной командой они выудили Мишу из окна и утащили в узилище, роль которого теперь выполняла его собственная кровать.

В очередной раз жизнь дала мне возможность убедиться в том, что человек привыкает ко всему. Это может показаться странным, но я понемногу стал даже обживаться во всей этой дикой обстановке вокруг. И кажется, начал понимать, как вести себя дальше.

Вскоре меня позвали на свидание. Жена принесла чистую неброскую одежду, как я просил, и целый пакет продуктов. Особо говорить было не о чем и я, забрав передачу, вернулся в палату.

Пакет в моих руках вызвал общее внимание, хотя ко многим больным, я уверен, регулярно приходили родственники. Странно, но я вдруг буквально кожей ощутил, как еда в моих руках гипнотизирует всех этих, в общем-то, слабо управляемых людей.

Я не стал жадничать и раздал всё, что принесла мне жена. За какую-то минуту палата опасных психов, превратилась в пародию на детсадовскую группу под Рождество: повсюду валялись обертки от конфет и пастилы. Шкурки от мандаринов и апельсинов источали одуряющий аромат, а измазанные шоколадом руки и лица окончательно дополняли картину детского праздника. Для полного соответствия не хватало только ёлки с игрушками и пианино.

Впервые за всё время я видел вокруг столько счастливых улыбок. Угостили даже тех, кто был привязан к кроватям еще со вчерашнего вечера. На несколько минут в палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием фантиков, хрустом сочных яблок и довольным мычанием.

Я сидел на своей кровати, умиротворенный и растроганный этой картиной, а остальные обитатели палаты потихоньку собирались вокруг меня. В эту минуту я вдруг ощутил, что всех нас объединяет какая-то незримая сила. Каждый человек вокруг казался наполненным каким-то чудным внутренним сиянием. И с каждой секундой сияние в каждом из нас становилось вся ярче и сильнее, заставляя тянуться друг ко другу.

Люди окружили мою кровать, робко присаживаясь на самый краешек или просто опускаясь на пол. Несколько человек встали позади, а когда места там не хватило — начали толпиться у спинок. Прямо передо мной никто не становился — здесь все только сидели, точно не смея загораживать для меня окно. А когда общее движение замерло, я на несколько секунд даже перестал дышать, переживая одно из самых удивительных состояний абсолютного безмятежного покоя. И очень бы удивился, скажи мне кто-нибудь в тот момент, что не видит ослепительного сияния, буквально затопившего палату.

Общую идиллию нарушил санитар. Войдя в комнату практически незамеченным, он недоверчиво хмыкнул, посмотрел с веселым любопытством на пасторальное наше собрание, и, ткнув в мою сторону пальцем, громко сказал:

— Эй, ты, святоша новоявленный! Собирай манатки. Переезжаешь в другую палату.

Глава 13

Ещё вчера я был бы раздавлен необходимостью оставлять, практически обжитое, место и начинать всё заново. Но теперь всё было иначе. Я перестал бояться темноты непредсказуемости обитателей больницы. Было лишь немного жаль, что меня лишили возможности узнать этих людей получше.

Впрочем, когда за моей спиной захлопнулась дверь и громко завизжал амбал, на которого, судя по звукам, кто-то вылил парашу из ведра, сожаление моё как-то незаметно само собой улетучилось.

В новой палате дверей не было в принципе. Передвижение и поведение пациентов тут уже никто жёстко не ограничивал, и вообще внезапно оказалось, что больница для психических пациентов, это куда более спокойное место, чем мне представлялось последние сутки.

Я быстро перезнакомился с новыми соседями по палате, удивляясь тому, что ни один из них не походил на маловменяемых пациентов из предыдущего коллектива.

— Так там же палата для новеньких, — охотно пояснил мне Славик, оказавшийся местным авторитетом. — Там всех новичков выдерживают, чтобы понять, насколько у кого кукушка улетела в дальние края.

По манере говорить и скалиться, а также оценив татуировки на руках, я сразу опознал в нём матёрого уголовника. И не ошибся.