Эшелоны идут под откос

В разведотдел майор милиции Щедров прибывает на другой день утром. В составе его отряда кроме него и Дмитрия десять оперативных работников милиции в офицерских званиях от младшего лейтенанта до капитана и один старшина. Почти все они в свое время служили в армии, некоторые даже в саперных частях.

Занятия по подрывному делу начинаются в тот же день. Ведет их капитан инженерных войск Сазонов. Он знакомит будущих диверсантов с последними навыками взрывной техники и особенностями минирования в условиях партизанской войны.

Дмитрий Щедров как новичок в военном деле поступает в распоряжение старшего сержанта саперного батальона Егора Кручины, человека еще довольно молодого, но бывалого. О себе он сразу же заявляет Дмитрию:

— Ты вот что, друже: не понимай мою фамилию буквально. Я не кручинюсь даже в самых аховых положениях. И потом, человек я хоть и веселый вопреки фамилии, но строгих правил, потому что сапер. Саперы вообще самые смышленые и серьезные солдаты, какие только есть. А почему? Да по той, друже, причине, что саперу не до шуток. Война ли, мир ли — он всегда начеку. С жизнью, конечно, не всякий раз прощаемся, а вот без госпиталя ни одна наша ошибка не обходится. Да и в том разве только слава сапера, что он больше других рискует?

Кручина делает паузу, будто ждет ответа от Дмитрия, но Щедров не успевает и рта открыть, как тот снова продолжает:

— Слава наша, друже, в том, что мы мастера на все руки, универсалы, можно сказать. Мы тебе не только дорогу построим и переправу наведем, но и траншеи с блиндажами и прочие надежные укрытия соорудим. И еще многое другое. Потому и зачисляют в саперы даже в мирное время главным образом мастеровых — столяров, плотников, слесарей и иной рабочий люд высокой квалификации. А теперь давай перейдем к саперной практике.

Он достает из ящика несколько шашек взрывчатки, нашей и немецкой, бикфордов шнур, капсюли-детонаторы и образцы противопехотных и противотанковых мин. Растолковывая Дмитрию свойства взрывчатых веществ, он то и дело прерывает свои объяснения своеобразными отступлениями:

— Ты только не думай, друже, что если сапер такой мастак по части подрывного дела, переправам и фортификациям, то ему только это и положено. Нет, друже, сапер к тому же и отменный воин. В саперной части выдали бы тебе кроме шанцевого инструмента и разных принадлежностей для взрывания карабин с запасом патронов да гранаты. А на саперную роту положены еще и пулеметы. При случае мы и из артиллерийского орудия можем бабахнуть. Где надо, прорвемся с боем, а придется занять оборону, окопаемся и станем насмерть.

Говоря это, старший сержант кладет на деревянную подкладку бикфордов шнур и аккуратно, наискосок, как колбасу, отрезает от него небольшой кусок. Потом вынимает из коробки капсюль-детонатор и легонько постукивает концом его гильзы о ноготь большого пальца. Второй конец шнура, отрезанного уже под прямым углом, осторожно вводит в латунную гильзу капсюля.

— Операция эта хоть и не очень сложная, — объясняет он Дмитрию, — но может стоить нескольких пальцев на руках. Для этого достаточно лишь нажать на шнур чуть посильнее или слегка покрутить его в гильзе капсюля. Азид свинца или гремучая ртуть его начинки сразу же воспламенится. И — будь здоров Иван Петров! А названия нашей взрывчатки как тебе нравятся? «Азид свинца», «гремучая ртуть» — это ведь и звучит грозно, предостерегающе! А ТНРС знаешь, что такое? Тринитрорезорцинат свинца. С непривычки и не выговоришь, наверно. Но есть еще и похлеще, так что мы, саперы, в общем-то, еще и химики.

Закончив операцию с бикфордовым шнуром, старший сержант протягивает его Дмитрию Щедрову, поясняя:

— Это у нас зажигательной трубкой называется. С ее помощью подрываем мы различные заряды. Способ этот именуется огневым. Попробуй-ка теперь сделать такую трубку сам.

Дмитрий почти без единой ошибки проделывает все, что только что показал ему Кручина. Старший сержант удовлетворенно восклицает:

— Ты смотри какой толковый! Форменный вундеркинд! Будет из тебя, парень, хороший сапер. Ну а теперь пошли дальше. Времени у нас в обрез, потому я тебе только самое главное…

Но времени в их распоряжении еще меньше, чем предполагает старший сержант Кручина. Немцы снова прорывают фронт, и Вязы оказываются в центре полукольца, которое вот-вот замкнется.

Фашисты рвутся к Москве и Ленинграду, не считаясь с потерями. Война кажется им уже выигранной. Гитлер ведь еще в начале июля заявил: «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически он войну уже проиграл…»

…На третий день после того, как партизанский отряд майора милиции Щедрова стал изучать подрывное дело, офицер разведотдела армии привез ему приказ о переходе линии фронта. Армейские разведчики познакомили его с расположением немецких частей. Им удалось установить, что на реке Студеной занимает оборону только один пехотный полк противника. К тому же основные его подразделения размещены в населенных пунктах, а в траншеях всего несколько рот.

Переодевшись в гражданскую одежду и получив оружие, отряд Щедрова поздно вечером направляется к переднему краю фронта. Прощаясь с Михаилом Мироновичем, капитан Сазонов сообщил ему, что старший сержант Кручина назначен инструктором в его отряд.

— За это большое спасибо! — крепко жмет руку капитану Щедров. — А со взрывчаткой и минами как же?

— Перебираться с таким грузом через линию фронта будет вам нелегко. Получите все это в местном партизанском отряде «Гитлер капут!». Командир его, товарищ Голова, получил уже все необходимые указания. Дайте карту, я покажу вам, где базируется его отряд.

6

Хотя Вернер фон Гроссе всего лишь полковник, с его мнением считаются не только начальник транспортной службы вермахта генерал Герке, но и сам оберквартирмейстер и постоянный заместитель начальника генерального штаба генерал-майор Паулюс. Гроссе действительно крупный знаток железнодорожного транспорта и, что сейчас особенно важно, советского транспорта. Назначением военных комендантов железнодорожных станций оккупированной территории Советского Союза официально ведает один из помощников генерала Герке, но Гроссе не стоило большого труда устроить на эту должность своего зятя, подполковника Штралендорфа. Гроссе не знает, очень ли счастлива с ним дочь его Хильда, но сам он им доволен. Клаус Штралендорф настоящий немец и далеко пойдет.

Вот Клаус сидит сейчас перед ним и почтительно, как и подобает младшему по возрасту и чину, слушает его наставления.

— Войска генерала Гербердинга со дня на день завершат окружение русских в районе вот этой крупной станции и районного центра, — говорит полковник фон Гроссе, обводя на разостланной карте жирным кружком Чичково. — Тогда все эти станции, — смещает он карандаш слегка на запад, — окажутся у нас в тылу… Мы их теперь даже не бомбим, чтобы потом не восстанавливать. Самая крупная из них — Вязы. На ней находится хорошо оборудованное паровозное депо, почти не поврежденное нашей авиацией. Комендантом этой станции по моей протекции уже назначены вы, Клаус. Примите по этому случаю мои поздравления.

Штралендорф энергично вскакивает со своего места и браво щелкает каблуками. Полковник Гроссе крепко жмет ему руку.

— У вас, Клаус, уже есть достаточный опыт службы в военных комендатурах рейха, боюсь, однако, что его может оказаться недостаточно для работы на оккупированной территории, в условиях скрытого саботажа и дерзких диверсий. Русские еще в начале июля отдали приказ о развертывании там партизанской войны и организации большевистского подполья. Фюрер в связи с этим распорядился истреблять всех, кто будет хотя бы только заподозрен.

— Мне известно, что мы и без того истребляем всех, у кого обнаруживаем оружие, — замечает Штралендорф.

— Да, у нас всегда действует железный закон: «Никому не должно быть позволено, чтобы оружие носил кто-либо иной, кроме немцев». Но уничтожать русских нужно с толком, некоторые из них нам еще пригодятся. Фюрер считает, что народы Советской России имеют одно-единственное оправдание для своего существования — быть полезными для нас в экономическом отношении.

— И, видимо, лишь те из них, кто останется в живых, — уточняет Штралендорф.

— Кого мы оставим в живых, — поправляет его фон Гроссе. —А в живых мы оставим только тех, кто окажется пригодным для онемечивания.

— Скорее всего, это эстонцы, латыши и литовцы?

— Да, поскольку они обладают некоторыми признаками нордической расы и воспитывались в европейском духе. Если же быть более строгими к их расовой полноценности, то я бы исключил из этой группы литовцев. Все это я говорю вам к тому, мой дорогой Клаус, чтобы вы знали, на кого вам опираться. По уже имеющимся у меня данным, среди железнодорожников того участка, на котором вам придется работать, есть и латыши, и эстонцы. А в Вязах даже два немца. Я думаю, что на их помощь в работе и борьбе с русскими саботажниками и партизанами вы вполне можете рассчитывать. Как у вас обстоит дело с русским языком?

— Брал уроки у русского белогвардейского офицера, князя Долгорукова, выдающего себя за потомка основателя Москвы.

— И вы ему поверили? Да ведь почти все эти жалкие белогвардейцы выдают себя за русских князей, хотя на самом-то деле большинство из них — всего лишь мелкопоместные дворяне. — Пренебрежительно машет рукой фон Гроссе, очень кичащийся своим дворянским происхождением, тоже, кстати, не очень знатным. — Объясняться с русскими вы, значит, сможете и без переводчика?

— Думаю, что смогу.

— Ни в какие дискуссии с ними вступать вам не рекомендую. А с партизанами разговор должен быть совсем коротким — главным образом с помощью автоматной очереди. А вот она может быть и длинной, — раскатисто хохочет полковник. — Да, и учтите еще, что бороться с ними, и вообще с не очень покладистыми русскими любого возраста и пола, предписывается не только войскам СС и СД, но и всем нашим вооруженным силам. Я вам прочту сейчас шестой пункт из директивы номер тридцать три, подписанной начальником штаба верховного главнокомандования генерал-фельдмаршалом Кейтелем.

Фон Гроссе достает из кармана записную книжку и, полистав ее, читает:

— «Войск, выделенных для несения службы в занятых восточных областях, хватит для выполнения задач лишь в том случае, если всякое сопротивление будет ликвидироваться не путем судебного наказания виновных, а распространением со стороны оккупационных властей такого страха и ужаса, который отобьет у населения всякое желание противодействовать».

Закрыв записную книжку, полковник спрашивает:

— Теперь вам все ясно?

— Да уж яснее ясного!

— И вообще, мой дорогой, не стесняйтесь в средствах, действуйте смело и решительно. Диктуйте, навязывайте свою волю везде, где только представится возможность. Берите пример с нашего фюрера. Мне рассказывал один из наших высокопоставленных генералов о его выступлении на совещании руководителей вермахта двадцать третьего ноября 1939 года. Фюрер так прямо им и заявил, что он незаменим. «Ни одна личность, — сказал он, — не смогла бы меня заменить… Я убежден в силе моего разума и в своей решимости… Судьба рейха зависит лишь от меня».

Пристально посмотрев в глаза своего зятя, фон Гроссе настороженно спрашивает:

— Может быть, вам кажется, что фюрер…

— Нет, мне ничего не кажется! Для меня эти слова — лишь бесспорное свидетельство сильной личности, которая, не дрогнув и ни перед чем не останавливаясь, приведет нас к победе над любым врагом.

— Ну, все, мой мальчик, теперь я за тебя спокоен! В твоих личных победах я тоже уверен.

7

В годы Гражданской войны Михаил Миронович Щедров сражался в местных лесах с бандитами, потом работал начальником милиции в разных районах области. Казалось, все ему тут должно быть знакомо, однако, осматривая местность в бинокль, он не узнает ни пологого берега по ту сторону Студеной, ни давно не кошенного луга, за которым пестрят стволы молодых березок, хорошо заметных на темном фоне уходящего за горизонт леса. А ведь несколько лет назад он часто бывал тут, удил рыбу, купался в прохладной, даже в самую жаркую пору лета, реке.

— Вот ведь какая петрушка, Илья Ильич, — усмехаясь, говорит он своему заместителю, бывшему диспетчеру станции Вязы, старому коммунисту Долину. — Будто и не бывал я тут никогда. Вон как сказывается на психике присутствие врага. Все чужим кажется, незнакомым. А ведь километрах в трех от реки село, в котором я когда-то отпуск проводил. Жив ли хозяин той хаты, в которой я квартировал? Ему сейчас около семидесяти должно быть…

— А лес тут густой? — спрашивает Долин.

— Не очень. Это кажется только, что он сплошной стеной. Здесь вообще не столько лес, сколько перелески. Настоящие-то леса юго-западнее. Там чащобы с такими дебрями, что без топора и не пробраться в их глубь.

— Вот бы и нам туда для начала, пока не оглядимся…

— Нам, Илья Ильич, от железной дороги нельзя удаляться. Как только взорвутся мины, которые мы заложили на участке Вязы — Мальцево, надо, не давая гитлеровцам передышки, закладывать новые.

— А эти когда должны сработать?

— Как только фашисты двинут первый свой эшелон из Вяз на восток.

— Так это когда еще будет!..

— К сожалению, довольно скоро. Оборонять станцию наши не станут. Она, по сути дела, уже в немецком тылу, внутри мешка, который вот-вот гитлеровцы завяжут на участке Мальцево — Чичково. Нашим успеть бы только вывести свои войска. Ну а нам нужно поскорее перебраться через Студеную и подготовиться к рельсовой войне. Сегодня ночью пошлю разведку на ту сторону. Надо бы самому, потому как места эти мне лучше других известны, да командиру, как говорится, не положено…

— Ну, это уж само собой, Михаил Миронович. Может быть, сержанта Кручину тогда?

— А если с ним случится что-нибудь? Нет, сапером нельзя рисковать. В той работе, которая нам предстоит, без него не обойтись. Пошлем лучше капитана Арефьева. Он был у меня в отделе отличным оперативником. Самых опасных преступников выслеживал. Думаю, справится с задачей.

Капитан Арефьев уходит в разведку поздним вечером. Щедров провожает его до берега реки. Дает последние советы, крепко жмет руку. А потом прислушивается тревожно: не выдаст ли себя капитан всплеском воды, переплывая Студеную?

Все тихо, однако. Не слышно ничего и на противоположном берегу. Но вот взвивается в небо ракета, освещая реку, луг и темную стену леса. Если бы вспыхнула на минуту раньше, не успел бы, наверно, капитан доплыть до той стороны. Река, правда, не широка, но ведь и плыть пришлось медленно. Теперь он лежит где-то там на траве, вдавливая свое тело в землю…

Лишь спустя полчаса Михаил Миронович вздыхает облегченно: надо полагать, Арефьев уже в лесу.

— А когда же он теперь назад? — шепотом спрашивает Щедрова Дмитрий.

— Если удастся, к утру. В крайнем случае — завтра ночью.

— А немцы за это время не начнут наступление на этом участке?

— Не похоже. По данным нашей разведки, тут у них незначительные силы. Да и ни к чему им тут наступать. Гораздо выгоднее сковать здесь наши части, пока не завершится предпринятое их командованием окружение советских войск.

— А им это удастся?

— Не думаю, чтобы полностью удалось. Судя по всему, мы ведем сейчас бои только северо-западнее и юго-западнее Чичкова, чтобы не дать фашистским танковым клиньям сомкнуться. А остальные войска спешно выводятся из этого котла. Сегодня ночью должны уйти и те, кто занимает оборону на восточном берегу Студеной.

— И мы останемся тут одни?..

— В том случае, если Арефьев не вернется. А если успеет до рассвета, и обстановка будет благоприятной, уйдем к гитлеровцам в тыл.

Арефьев возвращается в четвертом часу ночи. Щедров велит ему немедленно снять мокрую одежду. Переодеваясь в сухое, капитан торопливо докладывает:

— У них там на самой опушке леса не сплошные траншеи, а довольно глубокие окопы, каждый примерно на отделение. И похоже, что не во всех солдаты. Зато километрах в трех от реки, в селе Желуди, наверное, целый гарнизон. Я там на парня одного наткнулся. Мальчишка еще совсем. «Чего, — говорю, — ты тут ночью делаешь?» — «Запоздал вернуться засветло, — отвечает, — теперь утра надо ждать, а то они меня мигом пристрелят и разбираться даже не станут, кто и откуда». Ну, в общем, парень мне понравился, и я его кое о чем расспросил. По его словам, в Желудях роты три. В основном пехота. Окопы у них только на опушке леса. Сколько в них солдат, парень не знает, но, по его наблюдениям, немного. Он видел по утрам, что с ночного дежурства возвращались лишь небольшие группы. А в хатах они спят в хозяйских постелях, как у себя дома, раздеваясь на ночь чуть ли не донага. Видно, чувствуют себя в полной безопасности.

— А кто парень такой, не расспросил?

— Говорит, что в седьмом классе учился, а теперь коров пасет. Отец со старшим братом в армии, а он тут с бабушкой и матерью.

— А о том, кто ты такой, не интересовался?

— «Вы, говорит, партизан небось. Мне ребята рассказывали, будто неподалеку партизанский отряд тут где-то. Я бы, говорит, и сам к ним подался, да маму с бабушкой жалко. Убьют они их, если узнают, что я ушел к партизанам…» Говорил он мне это очень искренне, похоже, что не врал. Я даже думаю, что если мы сейчас решим идти в немецкий тыл, то он самыми безопасными тропами вглубь леса выведет.

— Вы что, договорились, что ли, с ним об этом?

— На это я не решился, Михаил Миронович. Но он сам мне сказал, что если чем-нибудь помочь сможет, то готов. А я ему попытался втолковать, что за партизана он меня зря принял. Шел, мол, из Макеевки в Дедки, хотел путь сократить, да вот с дороги сбился. Парень, однако, не очень мне поверил. «В общем, — говорит, — если понадоблюсь, то вот под этой елочкой меня найдете. Я тут на хвое попробую вздремнуть до утра». На этом мы и расстались.

— Ну что будем предпринимать, Илья Ильич? — обращается Щедров к своему помощнику. — Каково твое мнение?

— До рассвета более двух часов, успеем, значит, не только через реку перебраться, но и вглубь леса проникнуть. А что касается услуг того парня, то я бы от них воздержался.

— Не ожидал я от тебя такой недоверчивости, — удивленно произносит Щедров. — Что же, по-твоему, паренек этот на службе у них?

— Этого я не думаю. Но ведь могут они потом в чем-то его заподозрить и допросить с пристрастием…

— А вот в этом ты прав. Не будем, значит, и парня подводить, и секрет своего прихода раскрывать. Да и помощь его нам ни к чему. Я и сам эти места знаю. Готовь тогда отряд к форсированию Студеной. Минут через пять немцы снова осветительную ракету запустят, и как только она потухнет — сразу все в реку!

8

Михаил Миронович Щедров благополучно, нигде не наткнувшись на немцев, приводит свой отряд в лесную чащу и, как только начинает рассветать, располагает на отдых, выставив часовых. А сам со старшим сержантом Кручиной отправляется в разведку.

— Нам нужно поближе к железной дороге, — говорит он саперу. — Но так, однако, чтобы обезопасить себя от внезапного визита фашистских карателей или полицаев. Километрах, стало быть, в пяти от Калинки. И не менее трех вглубь леса.

— Внезапности вы не бойтесь, товарищ командир. У саперов на этот счет достаточно всяких хитростей. Вокруг лагеря завалы организуем, ловушки и прочие сюрпризы. А мины получим — заминируем все вокруг.

— Мины нам должны доставить местные партизаны, но лишь для подрыва мостов и рельсов на железной дороге.

— Ну это уж само собой. Для личных нужд мы у немцев займем, — беспечно машет рукой старший сержант. — А без мин не будет нам безопасной жизни. Они вернее любого замка. Не только не пропустят, но и сигнал подадут о непрошеных гостях…

А Дмитрий в это время лежит без сна на охапке сухого хвороста и невесело размышляет о своей судьбе. Он жалеет, что ушел в партизаны, а не в армию. Чем он тут может быть полезен? Что умеет?..

Вот сапер Кручина… Этого тут никем не заменишь. Он мастер на все руки. Кручина, правда, обещал обучить и его, но что-то не по душе Дмитрию его мины. Злые, холодные куски металла, оживающие лишь на короткое мгновение, чтобы убить кого-нибудь. Это тебе не труженики-паровозы, полные тепла и жизни. У каждого свой характер и даже темперамент. А саперные мины, хоть и разных конструкций, но вроде бы все на одно лицо. В каждой капсюль да взрывчатка. Взрыватели с их пружинками кажутся ему третьестепенными деталями. Ну а сама взрывчатка — это уж сплошная химия, и не по его, Дмитрия, специальности. Его специальность слесаря высокого класса, мастера по изготовлению тонких, хитроумных приборов и механизмов, — едва ли найдет тут применение. А раз так, то какая от него, Дмитрия, польза партизанскому отряду?

Совсем другое дело — радист Алексей Аистов. Он уже настроил свою рацию и попискивает телеграфным ключом, вызывая на связь радиста партизанского отряда «Гитлер капут!».

Аистов почти ровесник Дмитрию, всего на год старше, и они быстро подружились.

— Ну что, Леша, отзывается кто-нибудь? — любопытствует Дмитрий, подходя к радисту.

— Не так-то просто связаться с ними в первый раз, — не очень охотно бурчит Аистов. — Что еще за радист у них? Мало ли какие бывают…

«Вот бы и меня радистом, — невольно вздыхает Дмитрий. — Тут техника посерьезнее взрывной…»

— А ты бы смог радиста из меня подготовить? — спрашивает он Аистова.

— В два счета!

— То есть как это — в два счета? Так уж все просто?

— Как самостоятельно рацию ремонтировать этому сразу не научишь, а вот как принимать и передавать…