Брак как произведение искусства

Ю.К.: Внешнее сходство с римлянином очевидно: моя сестра звала тебя Юстиниан, помнишь? А мне нравится мускулатура как у Зидана.

Ф.С.: Это ужасно!

Ю.К.: Нет, это классно! Наш сын называет его Зизу…

Я остановилась на наших несовместимых, но разделимых иностранностях. Бордосец, гордящийся своим происхождением, каковым ты являешься, и твоя бордоская родня — после недолгих колебаний, должна признать, — в конечном счете вы тепло приняли меня. Безусловно, иммиграция — это всегда испытание. Я обращаюсь к тем из вас, кто пережил иммиграцию и знает, что эта трагедия может обернуться удачей. Поскольку отторжение, исключение, ощущение того, что ты чужак, захватчик, которое вселяют в нас те, кто «у себя дома», «коренные жители», вытесняют нас на обочину общества: мы «не местные». От этой границы можно бросить критический взгляд, единственно свободный, потому что он отделен от принадлежности, которая считается нормальной, естественной. При условии, что мы не будем прилепляться к культу «корней», пребывая в безоговорочной ностальгии по «домашнему очагу/родине»… Только тогда иностранность становится условием, необходимым для независимости мышления: «Жизнь с мыслями — это иноземная жизнь», говорили греки, к мнению которых присоединялась Ханна Арендт, Пруст соглашался с ней, включив в число «иноземцев» гомосексуалистов, художников, писателей…

Фактически, для каждого из вас, из нас, причины этого страдания, которое влечет за собой изгнание и его обращение в свободу мысли, являются различными. Я, например, обязана метаморфозой, которую исследую сейчас вместе с вами, прежде всего личности Филиппа, беспрестанно пишущего собственную иностранность; а также его семье; моей семье, которую я не забываю, которая окружила меня большой любовью. Это «слово-чемодан» следует понимать в данном случае как соединенность, вписывающая в ребенка необходимое доверие, которое я называю «потребностью верить»: основание и условие «желания знать», которое может усомниться в «вере» как таковой вплоть до ее уничтожения в случае надобности. Таким образом, поскольку я верю — твердо убеждена, — что любима, к примеру, папой и мамой, ревность как таковая бессильна отравить меня. Такой-то меня не любит, предпочитает другую, соперники или соперницы, соперничество путают мне карты? Он просто ошибся! Мне до этого не дела!

Ф.С.: Или она…

Ю.К.: Или она, разумеется. Она, моя сестра, моя мать. Прототипы моих отношений с женщинами научили меня уважать различие и в этой области тоже, признавать собственные слабости, а также ставить на единомыслие, самоотверженность, как бы это сказать, самоотдачу? Моя сестра была прекрасной скрипачкой, училась у Ойстраха в Московской консерватории. Я же обожала музыку и восхищалась ее мастерством, но, увы, пела фальшиво. Мне никогда не приходило в голову расстраиваться из-за этого недостатка. Каждому свое королевство, своя сингулярность. Может быть, именно мамина способность отдавать всю себя двум дочерям, мужу, семье, передала мне эту ценность, коей является отдача, свойственная любви и превосходящая высшую степень совершенства?

По болгарскому радио передавали игру, нужно было ответить на вопрос: «Какой самый быстрый способ передвижения в мире?» и представить свой ответ в виде рисунка. «Самолет», — сказала моя младшая сестра. «Ракета», — поправила ее я. «Мысль», — подытожила мама. Я была в том возрасте, когда девочки пытаются стать дерзкими мальчишками, поэтому ответила: «Так не пойдет — мысль нельзя нарисовать!» Мама отлично рисовала. Несколькими штрихами она набросала снеговика со склоненной набок головой — снег таял под лучами солнца, — вокруг которого вращался спутник, запущенный ракетой. «Снеговик может умереть, но его мысль все равно покорит вселенную». Мы оправили ответ и требуемый рисунок, подписанный… моим именем. Я выиграла приз. Для мамы подобная самоотверженность была абсолютно в порядке вещей: никакой жертвы, только передача самоотдачи; мы вместе преодолеваем самих себя, ты можешь получать, не боясь потерять себя, мысль — и для женщин тоже, между женщинами, инь и ян не могут слиться, таковы уж мы есть — соприсутствующие навсегда.

Мне вспоминается этот эпизод, когда в совместной жизни, семейной жизни, люди заботятся о любви. Человек, которого я люблю, не является в этом случае «объектом попечения», он/она осуществляет себя вместе со мной.

Б.Б.: Это забота о другом.

Ю.К.: Забота о детскости другого, которая вызывает в женщине, коей я являюсь, — супруге или матери — отождествление с этой детскостью, ее ненасытностью, тоской, стремлением к идеальному исполнению. Я участвую в этой алхимии, сопровождаю это стремление, становлюсь ребенком или подростком. Все периоды моей жизни соединяются, уничтожаются, приостанавливаются в этот момент… любовный, если еще можно употребить это тяжеловесное, но столь загадочное, столь особенное слово… Нет, это нельзя брать за образец, схематизировать, ни в коем случае!… Нужно думать об этом вневременье, с которым я сталкиваюсь в переносе/контрпереносе, возможно, которое становится тогда сообщаемым…

Б.Б.: Точно. В «Сокровище любви» («Tresor d’amour»)[40] — я в восторге от этого названия, дорогой Филипп, — вы пишете о Стендале: «Любовь сродни обретению умершего родителя. Его взгляд проникает сквозь смерть, и вместе с ним возникает множество точных деталей: формы, звуки, цвета, запахи. Любовь рождается от жизни, которая пишет себя сама». В конце превосходного и крайне содержательного выступления Юлии как раз всплыла тема связи любви и творчества. Так что, возможно, мы еще поговорим о любви в психоанализе, поскольку все истории любви пишутся на кушетке… В конце концов, вы ее пишете иначе. Всякому психоаналитику известно, что все истории сводятся к разговору о любви, однако: «Любовь рождается от жизни, которая пишет себя сама». В возрасте двадцати одного года вы написали в книге «Странное одиночество» («Une curieuse solitude»)[41]: «В начале жизни нам хочется, чтобы любовь имела непривычный, двойственный, странный характер, который, кажется, целиком заимствован у магической традиции». И снова мы оказываемся в стране детства. Мне хотелось бы, чтобы мы поговорили о связи любви и творчества.

Ф.С.: Одна из лучших фотографий Юлии, которые я видел, ее фотография в младенчестве (Смех.) Подчас нужно искать девочку в женщине. Это намного сложнее, чем кажется, поскольку по сути дела предстоит украсть ее у матери. В Песни песней говорится, что любовь сильна, как смерть. Эти слова меня поразили: если я люблю, то, возможно, я буду таким же сильным, как смерть, или смогу победить смерть?

Стендаль написал потрясающую фразу, просто так, наскоро: «Любовь всегда была самым важным, вернее, единственным делом в моей жизни». Вы знаете эпитафию, которую он написал себе на итальянском языке: «Он жил, писал, любил[42]»? Любовь расширяет познания. Познания в чем? Слушайте, я использую слово, которое… ладно, будь что будет — в магии! Да-да, это магия, нечто похожее на магию. А ведь магов не каждый день встречаешь, однако же они существуют. Магия — это, знаете ли, Шекспир: вот так-то. Об этом не следует слишком много говорить, но фактически правда в том, что любить — значит заниматься магией. Белой, разумеется; черная — это ужасно. Существуют и феи, и колдуньи. Я предпочитаю фей.

Б.Б.: Юлия, в «Историях любви» («Histoires d’amour») вы пишете: по сути, все истории человечества — это истории любви. Впрочем, существует ли сюжет, который никогда не надоедает? Если да, то именно этот сюжет. Может быть, я могу также, применительно к теме, которую мы обсуждаем этим вечером — «Любовь к другому» — сформулировать вопрос иначе: опыт, о котором вы только что упоминали, столь трудный и прекрасный, заставляет выйти за свои пределы, за свою территорию, чтобы соприкоснуться с иностранностью другого человека, сблизиться с ним и с его различием. Вследствие чего мы смотрим другими глазами на окружающих в отношениях с другими людьми. В нашем фрагментированном обществе мы создаем множество стен, границ, бойкотов. Вы говорили о них в связи с приездом Юлии во Францию, но, мне кажется, ситуация не слишком изменилась с тех пор, а то и ухудшилась.

Ю.К.: Затрагивает ли любовь социальное поле? Возможно ли развитие, распространение любовной логики в публичной сфере? Отвечая на эти вопросы, хочу вновь и прежде всего остановиться на деструктивности, которую любовь ни поглощает, ни устраняет, в лучшем случае ей удается ее скорректировать, сдержать, самое большее — сублимировать. Ненависть не исчезает ни в любви, ни в говорящих существах, каковыми мы являемся: у всех живых существ бывают агрессивные импульсы, а люди обоих полов наполнены аффектами, то есть импульсами, сопровождаемыми психическим представлением, в их числе ненависть, которая древнее любви. Между прочим, это установил психоанализ: является ли это одной из причин, по которым религиозные моралисты и даже гуманисты относятся к нему с недоверием? Кроме того, в отличие от объекта любви, объект ненависти никогда не разочаровывает. Разумеется, любовный идеализм навязывает миф о «чистой любви» (я имею в виду квиетистов вроде мадам Гюйон). Но как только в любовной связи признается иностранность партнера и разыгрывается партия на четверых (принимается психическая бисексуальность обоих действующих лиц) — агрессивность, ненависть снова заявляют о себе.

Б.Б.: «Любовь к другому» не избавляет нас от того, чтобы жить как чужие, несхожие между собой люди, а наоборот?

Ю.К.: Чужая, непохожая на других? Я сразу поняла, что мое поведение в любви должно быть сродни военной тактике. Намного позже я узнала, что «моя» святая Тереза Авильская думала так же. «Я с тобой не согласна»: идет ли речь о Китае, о котором Филипп упоминал, воспользовавшись своей необъятной культурной памятью, способной решать проблемы финансового мира и конфуцианского чиновничества; или о гуманизме, который он язвительно называет неопределенным учением, иронизируя над моей немыслимой затеей восстановить его посредством переоценки религиозного наследия… Можете себе представить, какие вспышки гнева случаются у нас обоих в такого рода драках с виду абстрактных… Что не отменяет существующих между нами разногласий, касающихся наших знакомств, выборов, медийных личностей и тому подобного. Однако четко обозначенные позиции в конце концов гармонизируются, при этом никогда не уничтожая друг друга.

Потому, что долгосрочная любовь, о которой я веду речь, в сущности является продолжением войны полов с использованием других средств — взаимности, зависимости, привязанности, желания… И прощение находит в ней свое место, которое не есть стирание враждебности-агрессивности-ненависти, но их «интерпретация», если можно употребить этот «психоаналитический» термин, которые в повседневной жизни принимают форму кларификации — повторение предпосылок, осмысление границ, такт, смех и… тишина!

Я говорю о любви, которая включает в себя переход через невозможное — ни отрицание, ни принятие. Слово «тишина», по-моему, вполне применимо к области любовной алхимии. Погодите, сейчас я прочитаю вам на эту тему небольшой отрывок романа «Волшебные часы» («L’Horloge enchantee»), который я недавно закончила:

«Вы когда-нибудь ощущали абсолютную тишину, которая опускается на Землю перед закатом? Ее способно уловить без помех лишь ухо, внимательное к глубинному излучению, испускаемому людьми. Когда два человека слышат это излучение внутри себя, друг в друге и в окружающем мире, образуется то, что называют парой, в непостижимом значении этого слова. Никому другому туда нет входа. В этот момент мы стали подобием пары — он и я».

Вот так. Спасибо. А если эта тишина кажется невыносимой, если ее нельзя услышать — поскольку ее нужно не выносить, но слышать, сопровождать и даже видеть…

Б.Б.: Не бояться ее…

Ю.К.: Именно — не бояться ее. Если эта гармония тишины отсутствует, ничего не происходит. Так что соединение одной тишины с другой — вот в чем заключается секрет композиции.

Ф.С.: Это и есть музыка!

Ю.К.: После этого в психическом пространстве, созданном таким образом между двумя людьми, могут занять место движения, действия, которые, будучи интимными, все же имеют социальный смысл — это к слову о фрагментированном обществе, о котором вы упоминали, дорогая Бернадетт. Ответственность, единомыслие, забота, дружба… становятся более ясными и осознанными: между нами или в отношениях с близкими, коллегами, друзьями, в гражданской активности. Не забываю я и о родительстве, которому отводится центральное место: воспитание нашего сына Давида, его первые навыки в жизни, его образование, его влюбленности, его зрелость… Глубинное испытание любовью распространяется на все эти многочисленные аспекты «совместной жизни», как сегодня выражаются. А вы знаете, к чему приводит эта распространяющаяся глубина любви? К творчеству, к работе, к действиям… Творчество, работа, действия… Вот и все. Это ясно.

В конечном счете вы вывели меня из глубин к поверхности, я заметила, что говорю вам о любви, отличающейся от любовной игры, которая обретается рядом с любовной химерой, скажем так, в интеллекте или полноте любви — там, куда то, что мы именуем «любовью», не всегда имеет доступ. Как же тогда это назвать? Мне приходит на ум замечание «моей» Терезы: «Невозможно освободиться от демонов, не освободившись от Бога, то есть от любви». Что ж, возможно, преступления и методы современной эпохи побуждают нас к тому, чтобы мы боролись с демонами, подвергали переоценке божественное и, не освобождаясь от любви, освобождали любовь, до бесконечности. К тому, чтобы стать местом, в котором это бесконечное освобождение обретает форму и смысл.

Вопрос от слушательницы: Как вы объясните тот факт, что многие люди на земле живут одной лишь ненавистью? Гитлер, Ле Пен, что из себя представляют люди, которыми движет нетерпимость и ненависть к другим?

Ф.С.: О, да, ненависть… Знайте, чем больше мы говорим о любви, по большому счету, — глупости, в кинематографическом, сенсационном, глянцевом, коммерческом ключе, тем больше способствуем разрастанию ненависти. Тем в большей степени любовь является ложной — и, действительно, она крайне редко бывает подлинной, — тем больше усиливается ненависть, которая, по словам Фрейда, древнее любви. У Лакана есть прекрасная формулировка: «любоненависть» — это форма любви, но любви смертельно опасной, безумной. Не в том смысле, который в это слово вкладывали сюрреалисты: «Безумная любовь» — замечательная книга Бретона; Бретон — это свобода, любовь, поэзия. С моей точки зрения, я уже должен был об этом сказать, любовь — это свобода, это противоположность рабству. Мадам, ненависть, ну да, и снова она, без конца, без конца, она опять здесь. Но меня удивляет, что ей уделяется столько внимания. На мой взгляд, странно, что все, например, постоянно говорят о «Национальном фронте», в том числе нелицеприятные вещи. Будь это в моей власти, упаси, Господи, я бы прекратил все это — давайте поговорим о чем-нибудь другом! Вам больше не о чем говорить? Однако мне кажется, что есть эпохи, в которые все спешат, разумеется, недостойным, лукавым образом, изобличить ненависть, расизм, антисемитизм и тому подобное. Поразительно, у меня создается впечатление, что все хотят одного и того же. Конечно, о, «только не это!», но по мере того, как мы беспрестанно твердим «только не это!» по всем телеканалам, во мне все более крепнет странное чувство — по крайней мере, то чувство, которое я испытываю, отвечая на ваш вопрос.

Б.Б.: «Как противостоять фанатизму, который толкает на преступления против человечности?» — задается вопросом эта слушательница. Может ли психоанализ быть средством против ненависти?

Ю.К.: Все сказанное мною этим вечером основывается на моем личном опыте, но, как вы понимаете, постоянно подспудно присутствовал психоанализ, часто упоминался Фрейд, хотя я не всегда напрямую ссылалась на него. Позвольте мне продолжить и повторить. Укладывая симптомы и травмы на кушетку, Фрейд превратил любовное помешательство, любовную неудачу, нехватку любви, саму ненависть в объект наблюдения, более того — в объект интерпретации, то есть прощения. Речь шла о том, чтобы постичь смысл вашего недомогания, который заключается в пережитой вами любовной катастрофе. Это возможно, если вы и я, мы во время нашей встречи перенесем любовь на кушетку и попытаемся ее прояснить, пережить заново и возродить в обновленном виде. Это хоть и не всегда, но может сработать: прощение открывает время до бесконечности.

Потому что, в отличие от прощения в религиозном смысле, интерпретация в переносе не изглаживает, не приостанавливает недомогание, проступок, вину, ни даже преступление, но проясняет их и старается от них избавить. Лакан предостерегал нас: психоанализ не должен стать «благожелательным морализмом». В таком случае, возможно, он должен стать поддержкой в любви? При условии расширения его до границ бессознательного и биологии, до того места, где разыгрываются война, ненависть, смех и тишина. Индивидуальная поддержка, подобранная к конкретному человеку, чтобы он вновь обрел способность к установлению связей, любовных, конечно, в зависимости от того, насколько далеко он способен зайти в этой бесконечной реконструкции.

Если вы внимательно меня слушали, вам ясно, что психоанализу, такому, каким я его понимаю — с Фрейдом и его последователями, — есть что сказать религии, национализму и фундаментализму. В действительности все держится на «любовных речах» — Бога, идентичности народа, абсолюта, — которые сужаются до ненависти к другому, к идентичности, к нации, к абсолюту…

Б.Б.: Вы недавно вернулись из Хайфского университета, где прочли лекцию о «новых формах протеста».

Ю.К.: Среди них — гангстеро-интегризм, или джихадизм: чаще всего подростки, уязвимые категории молодежи, а также взрослые люди с внутренним разладом, страдающие все той же болезнью идеальности и жаждущие полного удовлетворения, люди с психическими расстройствами на религиозной и/или любовной почве сеют «радикальное зло». Я называю так, вслед за Кантом и Ханной Арендт, тот факт, что одни люди объявляют ненужными других людей и истребляют их. Войны без фронтов, вирусные войны бушуют внутри городов, метро, еврейских школ, редакций; они обезглавливают людей с непременной видеотрансляцией, чтобы гнусность и страх властвовали над глобализированными нечестивцами.

Эти фанатики, которые облегчают собственный крах фрагментами доведенных до крайности интегристских религий; эти гангстеро-интегристы, утратившие чувство добра и зла, ощущение себя и другого, внутреннего и внешнего, олицетворяют собой подлинную антропологическую дезагрегацию и в этом смысле — радикальную фазу нигилизма, который угрожает всем глобализированным культурам. Семейные драмы, переселения/миграция, неудачи в профессиональной сфере, социальная дискриминация, провал в системе образования, сексуальные расстройства приводят к квазигипнотическим состояниям; без «я» и без другого — к десубъективации и дезобъективации. Их недостаточно бомбардировать и порицать, демонстрируя на экране до, во время или после обезглавливания, при котором они испытывают наслаждение от убийства и унижения своих жертв.

Эту дегуманизацию возможно предотвратить: начиная с детства, школы, в районах. Неправда, что они «были как все» и что «мы ничего особенного не замечали»…

Ф.С.: Самое главное здесь — это неприятие различий.

Ю.К.: «Различие» фанатика, которое является страданием, компенсированным маниакальным способом, в экзальтации, вызванной неореальностью, достигает апогея в образе абсолютного рая (обладать всеми женщинами, пользоваться всеми возможностями, деньгами, услужливое и восстанавливающее общество и тому подобное) — короче говоря, тотальная Любовь в пределах досягаемости. Неореальность без границ, в которой убийство действует как наркотик, прибавляясь, очевидно, к узаконенной наркомании, поддерживаемой наркомафией и оружейной мафией… Я утверждаю, что психоанализ способен лучше, чем другие «науки о духе», распознать эти девиации, пока они не привели к жутким последствиям. Именно благодаря вовлеченности аналитика в перенос — то есть благодаря его психической, эмоциональной и символической близости, благодаря наличию у него клинического знания об этом радикальном зле, — психотерапевт может стать центральным элементом в выявлении и сопровождении этих болезнетворных участников вирусной войны с цивилизацией. Потому что, повторюсь, психоаналитическая интерпретация неотделима от любви переноса/контрпереноса, на которую она опирается и от которой освобождается.

Вы наверняка спросите меня: «Кто будет оплачивать эту персонализированную помощь?» Государство, разумеется, если оно действительно борется за светскость, которая требует формировать граждан, а не форматировать пользователей Интернета, воспитанных райскими слоганами интернет-рекламы, сосуществующих с джихадистской пропагандой, но лишенных ее обещаний райского спасения.

Голос из зала: Что вы думаете о Лакане, который сказал «любовь дает то, чего у нас нет, тому, кто этого не хочет»…

Ф.С.: Слишком пессимистично!

Ю.К.: Лакан был моим большим другом. Я много его читала, длительное время посещала его семинары, но отдалилась от него в последние годы его жизни: на эту тему я высказалась в интервью журналу «Экспресс», которое называется «Событие Лакан» (2011)[43].

Мне зачастую казалось, что его неверно понимали те, кого он — несчастный в любви человек, — любил. Фраза, которую вы процитировали, как и та, в которой он утверждает, что «сексуальных отношений не существует», касается фантазий о полноте, которые сопровождают влюбленных, отрицающих нехватку и совокупность негативных импульсов, характерных для сексуального акта и любовной связи. Наряду с этим, в его теории не нашли нужного места роль влечения и инвестиция переноса контрпереносом аналитика. Относительно наслаждения, которое — как и истина, — по его уверениям, невыразимо, думаю, что история литературы и этика психоанализа в равной степени задались целью выражать ее устно и письменно: разумеется, без конца и без ограничений. Что же до определения, согласно которому в любви мы «даем то, чего не имеем, тому, кто этого не хочет», оно лишь отражает в краткой форме танец или транс любовного соблазнения. Существуют прочные любовные отношения, обсуждавшиеся этим вечером, которым знаком этот водевиль. Не переставая быть странствованием, существуют другие виды любви, которые ищут друг друга и привносят нечто новое посредством чувственного, обоюдного интеллекта, к которому упомянутая вами любовь по большому счету не имеет доступа.

И все-таки являюсь ли я оптимистом? Я часто называю себя энергичным пессимистом.