О брачной и внебрачной жизни

Помимо мальчиков, греки охотно и без ущерба для своей репутации проводили время с гетерами и проститутками. Сама богиня Афродита покровительствовала продажной любви. При ее храмах служили рабыни-иеродулы, которые занимались храмовой проституцией. Правда, обычай этот был распространен не по всей Греции, а в основном лишь в Коринфе и в греческих городах Передней Азии. Особенно славился продажными жрицами Афродиты Коринф. Пиндар посвятил энкомий (хвалебную песню) победителю XIII олимпиады Ксенофонту Коринфскому, который дал обет в честь своей победы подарить храму Афродиты сто (или, возможно, пятьдесят) рабынь-иеродул. Воспеты оказались и сами служительницы богини:

Девицы о многих гостях, Служительницы богини Зова, В изобильном Коринфе Воскуряющие на алтаре Бледные слезы желтого ладана, Мыслью уносясь К небесной Афродите, матери любви, И она вам дарует, юные, Нежный плод ваших лет Обирать без упрека с любвеобильного ложа: Где вершит Неизбежность, там все — хорошо[24].

Короче, на долю законных невест и жен у греков часто уже не хватало ни сил, ни времени… А иногда — и желания. Поэтому не вызывает удивления фраза, которую Ксенофонт в своем «Домострое» приписывает Сократу: «А есть ли кто, с кем ты меньше разговариваешь, чем с женой?»

Греческий взгляд на брак четко сформулирован в речи против проститутки Неэры, приписываемой знаменитому оратору IV века до н. э. Демосфену: «Гетер мы держим ради наслаждения, наложниц для повседневного удовлетворения потребностей нашего тела, жен — для того чтобы производить законных детей и иметь верную хранительницу дома».

Великий Гесиод, младший современник Гомера, в поэме «Труды и дни» изложил общенациональную точку зрения на брак. Обращаясь к своему брату Персу, Гесиод дает ему множество полезных советов о том, как жить, как вести хозяйство, как торговать, как пировать и как соблюдать правила личной гигиены. Не обошел поэт и такую важную вещь, как женитьба. Брачные рекомендации даются между советами о том, как надо грамотно нагружать корабль, и о том, как «чтущий богов рассудительный муж» должен мочиться. Строфа о браке по размеру ровно в два раза длиннее строфы о правилах мочеиспускания, что, видимо, соответствует значимости этих деяний в глазах поэта.

В дом свой супругу вводи, как в возраст придешь подходящий. До тридцати не спеши, но и за тридцать долго не медли: Лет тридцати ожениться — вот самое лучшее время. Года четыре пусть зреет невеста, женитесь на пятом. Девушку в жены бери — ей легче внушить благонравье. Взять постарайся из тех, кто с тобою живет по соседству. Все обгляди хорошо, чтоб не на смех соседям жениться. Лучше хорошей жены ничего не бывает на свете, Но ничего не бывает ужасней жены нехорошей, Жадной сластены. Такая и самого сильного мужа Высушит пуще огня и до времени в старость загонит.

В другой своей знаменитой поэме, «Теогонии», Гесиод высказывается еще определеннее. Возможно, за время, прошедшее между написанием этих поэм, он успел жениться и, видимо, не слишком удачно. Иначе трудно объяснить ту ярость, с которою он обрушивается на женщин:

Нам на великое горе они меж мужчин обитают, В бедности горькой не спутницы — спутницы только в богатстве.

Поэт сравнивает мужей с хлопотливыми пчелами, которые «изо дня в день суетятся и белые соты выводят», а жен — с трутнями, которые «все время внутри остаются под крышею улья и пожинают чужие труды в ненасытный желудок».

Поэт Семонид Аморгосский, живший в конце VII века до н. э., посвятил женщинам целую поэму, она так и озаглавлена: «О женщинах». Поэт рассказывает, из каких животных были женщины созданы Зевсом. Но плохо знает греков тот, кто подумает, что поэт сравнил представительниц прекрасного пола с «рыбками», «птичками» или «кошечками»:

Различно женщин нрав сложил вначале Зевс: Одну из хрюшки он щетинистой слепил — Все в доме у нее валяется в грязи, Разбросано кругом — что где, не разберешь. Сама ж — немытая, в засаленном плаще, В навозе дни сидит, нагуливая жир. Другую из лисы коварной бог создал…[25]

Есть женщины, подобные попусту лающим собакам. Такую жену не унять, даже если муж ей «зубы вышибет булыжником в сердцах». Другие женщины похожи на «осла, облезлого от плетей», они все делают «под брань, из-под кнута». У кого-то жена сотворена из земляных комьев: «Что зло и что добро — не по ее уму». Другая жена «мужу своему мерзка до тошноты». «Иную сотворил из обезьяны Зевс». И даже те немногие женщины, которые сотворены из пчел, не искупают всеобщего вреда, происходящего от слабого пола:

Да, это зло из зол, что женщиной зовут, Дал Зевс, и если есть чуть пользы от нее — Хозяин от жены без меры терпит зло. И дня не проведет спокойно, без тревог, Кто с женщиной судьбу свою соединил…

Можно назвать Семонида сатириком, можно считать, что он писал свою поэму сгоряча, после бурного скандала с женой… Но вслед за ним охотно поливали женщин грязью и другие греческие писатели. Комедиографы делали это с тем большей безопасностью для себя, что афинские женщины на постановки комедий не допускались. И на рубеже V–IV веков до н. э. Аристофан устами предводительницы хора (а хор выражал идеи автора) публично заявляет:

Сознаться надо, по натуре женщины бесстыдны, И нет зловреднее созданий, кроме тех же женщин[26].

Старший современник Аристофана, знаменитый трагик Еврипид, хотя женщинам и дозволялось посещать трагедии, тоже не убоялся прекрасного пола, а равно и своей жены Хирилы. Он прославился в Афинах не только как драматург, но и как женоненавистник. Женщины в его трагедиях — источник всех бед, им свойственны самые низкие инстинкты, например Елена в «Троянках» бросает мужа не из любви к Парису, а оттого, что «не роскошно в Аргосе жила». Аристофан даже написал комедию «Женщины на празднике Фесмофорий», в которой изобразил борьбу Еврипида с афинянками, мечтающими отомстить ненавистному трагику.

Кстати, в конце концов Еврипид таки развелся с женой, но его женоненавистничество не помешало ему вступить во второй брак, который, видимо, оказался более удачным. По крайней мере, в конце жизни драматург создал еще одну трагедию, посвященную Елене Троянской, в которой объяснил, что все приписываемые знаменитой красавице безобразия творил ее призрак, созданный богами, а сама Елена, будучи верной женой, в это время добродетельнейшим образом пребывала в Египте, дожидаясь возвращения Менелая из-под стен Трои.

Но если Еврипид и раскаялся в своем отношении к женщинам, то остальные афиняне в массе своей делать этого отнюдь не собирались. В конце IV века до н. э. комедиограф Менандр вторит Аристофану:

Средь всех зверей и на земле и на море Есть самый страшный зверь, и этот зверь — жена. <…> Жена всегда есть зло, и вот поэтому — Удача, если зло еще терпимое. <…> Кто жизнь желает провести в приятности — Будь холостым, пускай другие женятся![27]

Тем не менее греки женились и издавали множество законов по поводу того, как это надлежит делать. В критском городе Гортина сохранились 12 столбцов, вырезанных на каменной стене древнего здания. Это самый древний и один из самых обширных сводов греческих законов, дошедших до нашего времени (есть и более древние, но они сохранились лишь в пересказе). Написан он был на рубеже VII и VI веков до н. э. Многие его положения касаются женитьбы:

Дочь-наследница пусть выходит замуж за старшего брата отца.

Если будет много дочерей-наследниц и братьев отца, то пусть следующая по старшинству дочь выходит замуж за следующего по старшинству брата отца.

Если не окажется братьев отца, но будут сыновья братьев отца, то пусть она выходит замуж за сына самого старшего брата отца…

Пусть родственник, имеющий право жениться на дочери-наследнице, женится на одной, но не на большем числе…

Если совершеннолетний родственник, имеющий право жениться на дочери-наследнице, не захочет жениться на желающей выйти замуж совершеннолетней дочери-наследнице, то пусть родственники дочери-наследницы подают в суд, а судья пусть присудит его жениться в течение двух месяцев.

Эти законы, конечно, охраняли семейное имущество от перехода в чужие руки. Но как не посочувствовать бедным наследницам, которые обязаны были выходить не просто за своих дядюшек, но обязательно за самых старших из них… Сами дядюшки, видимо, тоже не всегда стремились получить богатство, к которому прилагалась жена, раз этот вопрос приходилось решать через суд.

Не забыли гортинские законодатели и о разводах и о правах разведенных женщин.

Если муж и жена разводятся, то жена пусть имеет свое имущество, которое имела, когда пришла к мужу, и половину дохода, если он будет от ее имущества, и половину из того, что наткала, если будет, и пять статеров в том случае, если муж будет виновником развода… Если муж будет утверждать, что он не виноват, то пусть судья решит, принеся присягу.

По-видимому, гортинские жены часто не удовлетворялись такими условиями развода, и законодателям пришлось это предусмотреть:

Если она унесет что-либо другое из имущества мужа, то пусть уплатит пять статеров и вернет то, что унесла у него, и то, что похитила у него, отдаст.

Если она от чего-либо (от обвинения) будет отказываться, то пусть судья заставит поклясться Артемидой перед Амиклейским храмом…

Давать ложную клятву именем Артемиды жены, конечно, не решались. Тем более что у них было время обдумать все последствия божественного гнева: на размышления давалось двадцать дней. Но, судя по всему, богиня не гневалась на тех женщин, которые, не похищая мужниного имущества самостоятельно, просили, чтобы это сделал для них кто-нибудь другой. Законодатели, не слишком полагаясь на богиню, предусмотрели и это:

Если кто-либо похитит для поклявшейся, то пусть уплатит пять статеров и вернет стоимость вещи.

Если кто-либо из посторонних будет содействовать краже, то пусть уплатит десять статеров и двойную стоимость вещи, в похищении которой поклялся судья.

Гортинские законы заботились и о детях, родившихся у разведенных женщин:

Если родит разведенная женщина, то пусть она принесет ребенка в дом мужа при трех свидетелях… Если он не примет, то пусть у матери будет право воспитывать ребенка или подкинуть. Пусть будет иметь силу клятва родственников и свидетелей, которые принесли ребенка…

Если разведенная женщина подбросит ребенка до того, как принесет его мужу, как предписано, то пусть заплатит за свободного пятьдесят статеров, за раба — двадцать пять, если проиграет дело.

Если у нее нет какого-либо дома, куда принести ребенка, или она его (мужа) не увидит, то, если она подкинет ребенка, за нею не будет вины.

Первые дошедшие до нас (в пересказе) афинские законы, которые относятся к сексуальному и семейному законодательству, принадлежали Солону, жившему в начале VI века до н. э. Этот знаменитый законодатель, немало сил положивший на регулирование семейной жизни своих сограждан, не чуждался однополой любви и ставил любовь к мальчикам, согласно свидетельству Плутарха, «в число благородных, почтенных занятий». Поэтому он законодательно запретил это занятие рабам «и некоторым образом призывал людей достойных к тому, от чего отстранял недостойных». Сам Солон «не был равнодушен к красавцам и не имел мужества вступить в борьбу с любовью, „как борец в палестре“, это можно видеть из его стихотворений».

Тем не менее блюдя государственные интересы, Солон сделал немало и для распространения любви разнополой. По преданию, он создал в Афинах сеть публичных домов (диктерионов) и разместил их в районе, где они были не только удобны для посетителей (окрестности порта), но и имели идеологическую поддержку (недалеко от храма Афродиты). Учреждения эти были поставлены под контроль государства, причем Солон позаботился об их штате, закупив для этого азиатских рабынь. Сводничество Солон запретил, предложив карать его штрафом в 100 драхм (436 граммов серебра), — единственное исключение было сделано для гетер. Такой же штраф был назначен за изнасилование свободной женщины. Мужчинам было запрещено торговать своими дочерьми и сестрами, но и здесь имелось исключение: если девушка уже была уличена в преступной связи с мужчиной, продать ее не возбранялось. Если же с любовником была застигнута замужняя женщина, то оскорбленный супруг имел право убить любовника на месте преступления. Плутарх считал этот последний закон нелепым, поскольку изнасилование той же замужней женщины каралось меньше чем полукилограммом серебра. Но, возможно, Солон считал изнасилование менее тяжким преступлением, чем соблазнение, поскольку при изнасиловании страдало только тело потерпевшей, а при ее соблазнении преступник губил и нравственность, и доброе имя, и душу женщины (представление о душе и загробном воздаянии за грехи во времена Солона уже существовало).

Солон, несмотря на свое пристрастие к мальчикам и заботы о публичных домах, немало трудов посвятил законоустройству обычного гетеросексуального брака. Он закрепил уже существовавшую до него традицию, но кое-что добавил и от себя.

По сообщению Плутарха, «Солон уничтожил обычай давать приданое и разрешил невесте приносить с собою только три гиматия[28] и вещи из домашней обстановки небольшой ценности — больше ничего. По его мысли, брак не должен быть каким-то доходным предприятием или куплей-продажей; сожительство мужа с женой должно иметь целью рождение детей, радость, любовь».

Что же касается осиротевших невест, которые унаследовали от своих родителей состояние и были богаты без всякого приданого, о них Солон позаботился особо. Законодатель не без оснований опасался, что деньги одиноких девушек могут привлечь к ним мужчин, по возрасту уже неспособных к брачной жизни. Поэтому он издал закон, по которому «муж богатой сироты должен иметь свидание с нею по крайней мере три раза в месяц». Плутарх писал: «Если даже и не родятся от этого дети, то все-таки это со стороны мужа по отношению к целомудренной жене есть знак уважения и любви; это рассеивает многие неудовольствия, постоянно накопляющиеся, и не дает ей совершенно охладеть к мужу из‐за ссор с ним».

Чтобы мужьям было легче исполнять свои предписанные законом обязанности, им на подмогу был издан еще один закон, согласно которому «невесте, перед тем как запереть ее с женихом, давали поесть айвы». Айва действительно издревле считается афродизиаком, непонятно лишь, почему закон предписывал давать ее только невесте, а не обоим супругам.

Если же айва не помогала, женщина (но не всякая, а именно богатая сирота) «получала право вступить в связь с кем-либо из ближайших родственников мужа». Плутарх считал, что этот закон направлен «против мужчин, не способных к брачному сожительству, но женящихся на богатых сиротах из‐за денег и на основании закона производящих насилие над природой». «Мужчина, видя, что такая жена отдается кому хочет, или откажется от брака с нею, или, оставаясь в браке, будет терпеть позор, неся наказание за свою жадность и наглость». Правда, богатой сироте «было дано право выбирать себе любовником не всякого, а только одного из родственников мужа, чтобы ребенок был близок по крови ее мужу и происходил из одного с ним рода».

Из прочих нововведений Солона, которые, вероятно, способствовали укреплению брачных уз, можно отметить законы, ограничивающие дееспособность женщин и их право путешествовать. Выезжая из города, женщина могла иметь при себе «пищи и питья не больше, чем на обол, иметь корзинку не больше локтя». Поскольку на один обол можно было купить только 4 килограмма зерна или 1 литр дешевого вина, то с таким запасом трудно было уехать далеко. А если женщина пускалась в дорогу ночью, то она не имела права идти пешком и должна была ехать на повозке, в обязательном порядке снабженной фонарем. Короче говоря, удрать от мужа афинянке было не так-то просто.

Надо сказать, что афиняне далеко не все и не сразу оценили полезность новых законов — по свидетельству Плутарха, «к Солону каждый день приходили люди: то хвалили, то бранили, то советовали вставить что-либо в текст или выбросить». Но Солон ничего менять не стал и, заявив: «Трудно в великих делах сразу же всем угодить», — уплыл в Египет. Кстати, в пути и он, и его спутники, вероятно, соблюдали полное воздержание, поскольку греки считали, что «корабли должны быть чисты от дел Афродиты» — по крайней мере, так позднее, во II веке н. э., утверждал Ахилл Татий в своем знаменитом романе «Левкиппа и Клитофонт»… Как бы то ни было, законодатель покинул Афины. А законы остались — Солон предписал не менять их по крайней мере сто лет.

Впрочем, жизнь вносила свои коррективы. Так, приданое афиняне очень скоро за своими невестами снова стали давать, причем отец обязан был выделить дочери не менее десятой доли своего имущества. Если же девушка была сиротой и бесприданницей, ее обеспечивала или община, или кто-то из богатых граждан. Правда, распоряжался этим имуществом все равно муж — женщины Аттики не могли заключать сделок, стоимость которых превышала цену медимна ячменя (чуть больше 50 литров).

Из других афинских законов и традиций, касавшихся брака, можно отметить, что афиняне обычно подписывали брачный контракт. Девушки, как правило, выходили замуж после 15 лет, юноши женились не раньше 20. После развода или смерти мужа жена могла снова выйти замуж. Иногда муж перед смертью сам назначал себе преемника, чтобы обеспечить детей и сохранить семью.

Отметим, что обычай затворничества женщин в Афинах и многих других городах Греции сохранялся в течение многих веков после Солона. В IV веке до н. э. афинский оратор Гиперид говорил, что «женщина, выходящая на люди, должна достичь того возраста, когда встречные не спрашивают, чья она жена, но чья мать». Афинянки, особенно зажиточные, на улицу почти не выходили, во всяком случае без отца, мужа или близкого родственника. Принимать у себя мужчин они тоже не могли, даже в присутствии мужа: если в дом приходил гость, женщины немедленно убегали в гинекей.

Даже в римское время, когда в империи, и особенно в столице, царили весьма вольные нравы, а римские женщины пользовались почти такой же свободой, как и мужчины, в Греции все было иначе. Плутарх писал: «Удаляясь от солнца, луна сияет ярко и отчетливо, но меркнет и становится невидимой, оказавшись рядом; целомудренная же супруга, напротив, должна показываться на людях не иначе как с мужем, а когда он в отъезде, оставаться невидимой, сидя дома».

Но как же проходила сама свадьба? Мы мало что знаем о свадьбах далекой древности (как мифических, так и реальных). Но начиная с VIII века до н. э. греки принимаются активно и много писать. Не обходят они вниманием и свадьбу. Женились греки обычно в месяце гамелионе (буквально «брачный месяц»), который приходился на нашу середину января — середину февраля. Этот месяц был посвящен Гере, супруге Зевса. Сама Гера весьма серьезно относилась к супружеству, не прощала Зевсу его измен, но верность хранила. Один только раз она родила не от мужа, но и тут дело обошлось без «греха». Поссорившись с Зевсом, который без ее участия родил Афину, Гера в течение года отказывалась исполнять свои супружеские обязанности, а потом родила чудовищного Тифона. Родила она, по ее собственному уверению, без всякого участия мужчин, в результате молитвы, вознесенной Небу, Земле и титанам. Муж поверил. Греки тоже поверили, и Гера испокон веков считалась у них покровительницей добродетельного брака.

Итак, свадьбы играли зимой. Впрочем, в Греции и зимой тепло. Перед свадьбой приносили жертвы богам. Невеста совершала ритуальное омовение. Иногда воду для этого приносили из источника, причем не из любого. Например, в Афинах — обязательно из ключа Каллирои. Иногда невеста сама отправлялась на реку. В Троаде (которая к тому времени была населена в основном греками) девушки перед свадьбой купались в Скамандре, приговаривая «Скамандр, забери мою девственность». Зная о таком обычае, а также о неопытности и наивности троадских дев, некий юноша притворился богом реки Скамандр и в буквальном смысле исполнил просьбу одной невесты. Когда через несколько дней девушка со свадебной процессией шла к храму Афродиты, она увидела этого юношу в толпе и в волнении закричала: «Вот бог реки Скамандр, которому я отдала свою девственность!»

В день свадьбы дом невесты украшали ветвями лавра и масличного дерева. Невеста была одета во все белое, с покрывалом на голове. Кстати, жених и его друзья тоже были в белом, головы мужчин украшали венки.

Свадебный пир происходил в доме отца невесты. К столу обязательно подавали сладости из кунжута, который был символом плодородия. После пира невесту под звуки флейт и кифар отводили или отвозили в дом жениха. В повозке девушка сидела между женихом и парохом (кем-то вроде дружки). Мать невесты шла за ними с факелом, зажженным от родного очага. А у ворот нового дома девушку встречала свекровь, и тоже с факелом. Так молодая жена переходила от покровительства богов одного домашнего очага к богам другого. Невеста вносила в свой новый дом сковородку и сито, они символизировали ее будущие хозяйственные подвиги. А ее осыпали сладостями и орехами.

Интересно, что во время свадебного пира женщины сидели за отдельными столами или даже в другом помещении. Греки вообще не приветствовали участие женщин в пирах. И если во времена Одиссея и Менелая мать семейства могла на некоторое время выйти в пиршественную залу, то позднее это было немыслимо. В Афинах времен Перикла все женское население дома — и почтенная супруга, и юные дочери — должны были вскакивать из‐за стола и убегать на свою половину, если в гости неожиданно заходил приятель мужа. Эта сегрегация сохранялась даже на свадьбах.

Линкей Самосский, живший в III веке до н. э., подробно описывает свадьбу некоего Карана в Македонии. На этой свадьбе было все: роскошная еда, золотые венки, украшавшие головы гостей, нагие родосские арфистки, комедиантки, «танцовщицы, одетые одни — нереидами, другие — нимфами»… Не было лишь одного — невесты, как, впрочем, и других «порядочных» женщин. Возможно, невеста со своими родственницами и угощалась в женском крыле дома, в гинекее. Но в центре внимания пирующих была, безусловно, не она, и все изыски брачного пира предназначались не для нее. Не для нее «вышел хор из ста человек и стройно спел брачный гимн». Ей не довелось отведать жареную свинью, набитую лакомствами: дроздами, утками, жаворонками, яичными желтками, устрицами и морскими гребешками. Она не увидела, как раздвинулись занавески, приводимые в движение скрытыми устройствами, и взорам пирующих предстали «наяды, и эроты, и паны, и гермесы, и множество других статуй, державших в руках серебряные светильники». Линкей, детально описывающий свадебный пир, ни разу не вспомнил о невесте и не задался вопросом: где же она? Или: кто же она? Зато на него произвели впечатление «нагие фокусницы, кувыркавшиеся на мечах и выдувавшие огонь изо рта…».

Впрочем, Древняя Греция была большой и раздробленной, а история ее — долгой. Поэтому говорить о «древнегреческих свадьбах вообще» нельзя. Обычаи менялись, каждый полис имел свои традиции, бедняки и цари женились по-разному…

Идеальные отношения, которые должны сложиться между молодой женой и ее мужем, описаны в сочинении Ксенофонта «Домострой». Ксенофонт был учеником и другом Сократа, и его произведения во многом основаны на том, чему учил этот философ. Устами своего героя Исхомаха Ксенофонт рассказывает о том, как должен разумный муж воспитывать свою молодую жену. Впрочем, Исхомаху повезло, его жена уже в доме родителей начала получать «правильное» воспитание:

Когда она пришла ко мне, ей не было еще и пятнадцати лет, а до этого она жила под строгим присмотром, чтобы возможно меньше видеть, меньше слышать, меньше говорить. <…> Что же касается еды… она была уже превосходно приучена к умеренности, а это, мне кажется, самая важная наука как для мужчины, так и для женщины.

Но этих добродетелей Исхомаху было недостаточно. Поэтому, «когда она уже привыкла… и была ручной», муж объяснил ей, каковы различия между мужчиной и женщиной и вытекающие из этого последствия:

Бог приспособил: природу женщины для домашних трудов и забот, а природу мужчины — для внешних. Тело и душу мужчины он устроил так, что он более способен переносить холод и жар, путешествия и военные походы; поэтому он назначил ему труды вне дома. А тело женщины бог создал менее способным к этому и потому, мне кажется, назначил ей домашние заботы. Но ввиду того что в женщину он вложил способность кормить новорожденных детей и назначил ей эту обязанность, он наделил ее и большей любовью к новорожденным младенцам, чем мужчину. Но, так как бог назначил женщине также и охранять внесенное в дом добро и знал, что для охраны не худое дело, если душа труслива, то он наделил женщину и большей долей трусости, чем мужчину. С другой стороны, бог знал, что тому, кто занимается трудом вне дома, придется и защищаться в случае нанесения обиды, и потому наделил его большей долей смелости… Женщине приличнее сидеть дома, чем находиться вне его, а мужчине более стыдно сидеть дома, чем заботиться о внешних делах. А если кто поступает вопреки порядку, установленному богом, то едва ли от богов скроется такое нарушение порядка. <…> Тебе надо будет сидеть дома: у кого из слуг работа вне дома, тех посылать, а кому следует работать дома, за теми смотреть; принимать то, что приносят в дом: что из этого надо тратить, ты должна распределять, а что надо оставить про запас, о том должна заботиться и смотреть, чтобы количество, предназначенное для расхода на год, не расходовалось в месяц; когда принесут тебе шерсть, ты должна позаботиться о приготовлении из нее одежды кому нужно. И, чтобы сушеные припасы были хороши для еды, тебе следует заботиться… Кто из слуг будет болен, тебе придется заботиться об уходе за ним.

Впрочем, свои поучения Исхомах заканчивает на весьма оптимистической ноте:

Но всего приятнее тебе будет, если ты окажешься деловитее меня, сделаешь меня своим слугой, и тебе нечего будет бояться, что с годами тебе будет в доме меньше почета, если, напротив, ты будешь уверена, что, старея, чем лучшим товарищем для меня и лучшим стражем дома для детей ты будешь, тем большим и почетом будешь пользоваться в доме. Ведь ценность человека для практической жизни увеличивается не от красоты, а от его внутренних достоинств.

Молодая жена послушно вняла поучениям мужа. Более того, она даже согласилась с его точкой зрения о том, что женщине не должно пользоваться косметикой… Свои рассуждения гордый Исхомах заканчивает словами: «И теперь моя жена одевается и держит себя так, как я учил ее и как сейчас тебе рассказываю».

Другой знаменитый грек, Плутарх, тоже уделил немало внимания вопросу о том, каковы должны быть идеальные отношения между мужем и женой. В трактате «Наставление супругам» он пишет:

Геометры утверждают, что линии и плоскости сами по себе неподвижны, а движутся вместе с телами; так и жене следует своих чувств не иметь, но вместе с мужем и печалиться, и веселиться, и тревожиться, и смеяться. <…>

За трапезою персидских царей их законные супруги восседают рядом и едят с ними вместе, когда же цари хотят пить и веселиться, тогда, отсылая законных жен своих, призывают музыкантш и наложниц, и правильно делают, что не допускают жен до участия в своих развратных попойках. Но если обыкновенный муж, к тому же сластолюбивый и распущенный, иной раз и согрешит со служанкой или гетерой, жена пусть не бранится и не возмущается, считая, что именно из уважения к ней участницей непристойной, разнузданной пьянки он делает другую. <…>

Молоденькую девушку-спартанку однажды кто-то спросил, приходилось ли ей спать с мужчиной. «О нет! — отвечала она. — Это ему со мной приходилось». Именно так, я считаю, должна себя вести замужняя женщина: не уклоняться, не выражать недовольства, когда муж затевает нечто подобное, ибо это говорит о высокомерии и холодности, но и самой не напрашиваться, ибо так поступают только бесстыжие распутницы.

Заводить собственных друзей жена не должна; хватит с нее и друзей мужа. Но самые главные и самые могущественные из них — это боги, а потому только тех богов супруге подобает чтить и признавать, коим поклоняется муж, для бесполезных же обрядов и чужеземных суеверий держать двери дома запертыми. Ни одному из богов не могут быть приятны обряды, если жена совершает их тайком и украдкой. <…>

Подобно тому как разбавленное вино мы называем вином, хотя вода в нем составляет большую часть, так и дом со всем, что в нем есть, следует считать собственностью мужа, даже если большую часть принесла в приданое жена. <…>

Порядочная женщина не только руку свою, но даже разговоры не должна выставлять напоказ, и подавать голос при посторонних должно быть ей так же стыдно, как раздеваться при них, ибо голос выдает и нрав говорящей, и свойства ее души, и настроение. <…>

Разговаривать жена должна только с мужем, а с другими людьми — через мужа, и пусть этим не огорчается, ибо, подобно флейтисту, она издает звуки хоть и не своими устами, зато более внушительные.

Но не всем грекам везло так, как Исхомаху, не все женщины внимали наставлениям Плутарха, и иногда дело доходило до развода. Случалось это не слишком часто, но и особых проблем не вызывало. Например, в Афинах, при взаимном согласии, муж попросту отсылал жену обратно к отцу или опекуну, вернув приданое и заплатив по полтора процента за каждый прожитый в браке месяц. Муж мог сделать это и без согласия жены, но если супруга желала сохранить семью, она имела право обратиться к архонту. Как правило, уважительной причиной для развода было бесплодие жены.

Жена в годы развитой афинской демократии тоже могла потребовать развода. Но если муж имел право отослать свою половину без всяких юридических проволочек, то женщина и в том случае, если она хотела сохранить брак, и в том случае, если она хотела его расторгнуть, должна была лично подавать архонту письменную жалобу. Афинский комедиограф Анаксандрид в первой половине IV века до н. э. писал: «Тяжел и труден тот путь, по которому приходится идти жене, желающей оставить жилище своего мужа и вернуться назад к отцу. Этот путь не пройти без краски на лице».

Но с краской или без краски, очень часто разведенные афинянки вступали во второй и даже в третий брак. Причем, поскольку самим им негде было знакомиться с мужчинами, иногда в качестве свата выступал предыдущий муж.

Знаменитый афинский стратег и политик Перикл, живший в V веке до н. э., был женат на разведенной женщине Телезиппе. Первым мужем Телезиппы был Гиппоник, один из самых богатых людей Греции; она родила от него сына Каллия. Однако потом Телезиппа разошлась с мужем и вышла замуж за своего родственника Перикла. У них было двое сыновей, но когда дети стали взрослыми и обзавелись собственными семьями, Перикл повстречался со знаменитой гетерой Аспазией Милетской.

Собственно, Аспазия была не просто гетерой, а имела свое «дело». Плутарх пишет, что «профессия ее была не из красивых и не из почетных: она была содержательницей девиц легкого поведения». Перикл же не увлекался гетерами — он был слишком занят государственной деятельностью. Но у Аспазии собиралось избранное общество, здесь бывал Сократ со своими знакомыми, и стратег тоже решил навестить знаменитую милетянку.

Интересно, что уважение греков к гетерам простиралось до того, что ученики Сократа, по свидетельству Плутарха, приводили к Аспазии своих жен, чтобы те послушали ее рассуждения. Вряд ли Перикл приводил Телезиппу к Аспазии, но сам он настолько пленился гетерой, что решил ввести ее в свой дом. Связи с гетерами и вообще с любыми женщинами «на стороне» были для афинян обычным делом, протестовать против которого не приходило в голову ни женам, ни их родственникам. Но Перикл решил сделать Аспазию своей женой. Вопрос с Телезиппой решился быстро. Она была уже немолода и имела троих взрослых сыновей, однако Перикл «вместе с ее опекуном с ее согласия выдал ее замуж за другого». Сложнее было узаконить брак с самой Аспазией.

Дело в том, что в Афинском государстве браки граждан с чужеземцами и метеками не считались законными. В глазах общества они были лишь сожительством, дети от таких союзов не могли претендовать на гражданские права и были ограничены в правах наследственных. С некоторыми государствами у Афин был договор об эпигамии — взаимном заключении браков, но Милет в их число не входил. Правда, закон этот, существовавший еще со времен Солона, научились обходить. Отец мог оформить своих неполноправных детей специальным юридическим актом, после чего на их происхождение начинали смотреть сквозь пальцы. Но за несколько лет до встречи с Аспазией Перикл реанимировал старый закон, для того чтобы сократить число граждан, претендовавших на государственные раздачи хлеба. Теперь на гражданство могли рассчитывать только дети, рожденные от отца-афинянина и матери-афинянки.

Таким образом, сын Перикла и Аспазии большую часть своей жизни был в Афинах неполноправным человеком. И только когда старшие дети Перикла умерли во время эпидемии, афиняне из уважения к заслугам стратега даровали гражданство его сыну от Аспазии. Впрочем, вскоре они же приговорили новоявленного гражданина к смертной казни за то, что он, после блестящей победы над пелопоннесским флотом, оставил непогребенными павших воинов и не оказал должной помощи матросам на кораблях, разметанных бурей.

Аспазию афиняне тоже не жаловали. Комедиограф Кратин называл ее «наложницей с взглядом бесстыдным». А комический поэт Гермипп организовал против Аспазии судебное преследование, обвинив ее в нечестии и в сводничестве. Как пишет Плутарх, «Перикл вымолил ей пощаду, очень много слез пролив за нее во время разбирательства дела».

Но не будь Аспазия такой скандально известной фигурой, а Перикл — главой государства, все обстояло бы значительно проще. Сами по себе развод, второй и даже третий брак никаких нареканий у афинян не вызывали. Платон в своем описании идеального государства даже активно рекомендовал разводы и повторные браки для супругов, которые не хотят жить вместе:

Если муж и жена совсем не подходят друг к другу из‐за несчастных особенностей своего характера, то такими делами всегда должны ведать десять стражей законов среднего возраста, а также десять женщин из числа тех, что ведают браками. Если супруги могут примириться, их примирение будет иметь законную силу. Если же душевные бури их захлестывают, надо по возможности отыскать для каждого из них более подходящих супругов. Конечно, такие супруги не отличаются кротким нравом. Вот и нужно попробовать соединить с каждым из них характер более глубокий и кроткий. Если супруги находятся в разногласии между собой и к тому же бездетны или у них мало детей, то к новому супружеству следует прибегнуть и ради детей. Если же количество детей достаточно, то развод и новое заключение брака следует произвести ради спокойной старости и взаимных забот.

В других греческих государствах дела с разводами обстояли примерно так же просто. Случались разводы не только против воли одного из супругов, но даже и против воли обоих. Например, у сиракузского тирана Дионисия Младшего, жившего в IV веке до н. э., имелась сестра Арета, которая была замужем за его политическим противником Дионом и родила от него сына. Дионисию крайне не нравилось такое родство, и сначала он попытался выяснить, не согласится ли Дион, находившийся в то время в эмиграции, добровольно разойтись с женой. Когда выяснилось, что не согласится, Дионисий решил вопрос самовольно и выдал Арету, вопреки ее воле, за одного из своих друзей.

Примерно через полвека другой властитель, основатель обширного государства Селевкидов Селевк I Никатор тоже самовольно развел жену с мужем, но сделал это из самых благородных побуждений, тем более что мужем, отдавшим любимую жену, был он сам. Эту историю подробно описывает Плутарх.

Селевк был женат на Стратонике, дочери царя Македонии Деметрия Полиоркета. Брак казался удачным во всех отношениях. Юная красавица скрепила политический союз и родила мужу ребенка. Но тут произошло традиционное для трагедии событие: сын Селевка от его первой жены Апамы, Антиох, влюбился в собственную мачеху. Не смея признаться ни отцу, ни возлюбленной и не имея никаких надежд на увенчание своей страсти, юноша стал искать способ уйти из жизни. Он изнурял свое тело, отказывался от пищи и в конце концов слег. Но, к счастью, мудрый царский врач Эрасистрат угадал причину болезни. Он лишь не мог догадаться, в кого именно влюблен юноша. Врача удивляло, что царский сын отказался от надежды на взаимность и молча терзался. Эрасистрат стал тайно наблюдать за юношей в те минуты, когда проведать больного приходили посетители, и заметил, что лишь посещения мачехи волнуют его.

Мудрый врач решил поговорить с царем. Он объявил Селевку, что юноша умирает от безнадежной страсти и что влюблен он в жену самого Эрасистрата. «Так неужели ты… не пожертвуешь своим браком ради моего сына?» — воскликнул Селевк. «Но на такую жертву не пошел бы даже родной отец», — возразил Эрасистрат. В ответ царь заверил врача, что лично он охотно принес бы свою семейную жизнь в жертву сыну. Только после этого Эрасистрат открыл Селевку истинную причину болезни юноши.

Селевк сдержал слово. Плутарх пишет:

После этого разговора Селевк созвал всенародное собрание и объявил свою волю поженить Антиоха и Стратонику и поставить его царем, а ее царицей надо всеми внутренними областями своей державы. Он надеется, продолжал Селевк, что сын, привыкший во всем оказывать отцу послушание и повиновение, не станет противиться и этому браку, а если Стратоника выразит неудовольствие его поступком, который нарушает привычные понятия, он просит друзей объяснить и внушить женщине, что решения царя принимаются ради общего блага, а потому должны почитаться прекрасными и справедливыми.

Так благодаря мудрости врача, сдержанности юноши и благородству отца ситуация, которая традиционно приводит к кровопролитию (по крайней мере, в литературе), разрешилась благополучно. Неизвестно только, что сказала по этому поводу сама Стратоника. Впрочем, она развелась со старым мужем и получила молодого. Так что можно надеяться, что она тоже не слишком возражала и дело окончилось ко всеобщей радости.

Поскольку греки достаточно часто разводились, то им и сны, связанные с разводами, снились достаточно часто. Знаменитый толкователь снов Артемидор, живший во второй половине II века н. э., в своей «Онейрокритике» (а если сказать попросту, в соннике) подробно разъясняет, какие сны могут служить предзнаменованием развода или разрыва с любовником и чего следует ожидать, если снится сам развод.

Так, если замужней женщине снится, что у нее растет борода, то ей суждено уйти от мужа (если, конечно, она не беременна и не ответчица в суде — тогда бороду надо трактовать в ином смысле). Разведется (или овдовеет) и та сновидица, которой приснилось, «будто ею обладает женщина».

Мужчине угрожает развод с женой или разрыв с любовницей, если ему приснилось, что он соединился со своей половиной «неудобосказуемым образом». Если же сновидец соединился удобосказуемым образом, но с родной дочерью, то развестись может сама дочь.

По словам Артемидора, некоему заслуживающему доверия сновидцу приснилось, что он летал над Римом к собственной гордости и к восхищению публики. Однако ему пришлось прервать полет из‐за сильного сердцебиения, что его страшно устыдило и заставило прятаться от людей. Сон оказался «в руку» — сначала он за время своего пребывания в Риме «стяжал богатство и громкую славу», но потом его разлюбила и бросила жена.

Известен сон, в котором за сновидцем гналась знакомая женщина с плащом в руках. Ей удалось накинуть на него плащ, и действительно, вскоре бедняга вынужден был (наяву) против своей воли жениться на этой женщине. Его спасло лишь то, что у плаща во сне были распороты швы, а значит и брак оказался непрочным — через несколько лет семья распалась.

К разводу может привести и сон, в котором мужчина видит свою жену выходящей за другого. Впрочем, такой сон может означать лишь перемену в делах.

Бывают и сны, которые, напротив, предупреждают о том, что развестись не удастся. По сообщению Артемидора, одному человеку приснилось, будто он обнаружил на своем хитоне множество клопов, но стряхнуть их не смог. Уже на другой день он узнал, что его жена завела любовника, но развестись с ней ему не удалось. Артемидор разъясняет, что хитон во сне означал жену, которая тоже обнимала его тело, а клопы означали позор. Но поскольку бедный сновидец не смог стряхнуть с себя клопов, то он и от жены не смог отделаться.

Свою книгу Артемидор писал не ради гонораров (в отличие от нас, грешных), а для собственного сына, дабы она стала для юноши «незаменимым пособием». В письме к сыну он сообщает, что «своей единственной задачей поставил собрать только достоверные и практически пригодные сведения, проверенные на опыте».

Артемидор не обходит вниманием и пары, в законном браке не состоящие. Впрочем, все, что касается любви, не поддается жесткой структуризации. Поэтому следующий сон, хотя и говорит о любовниках, но может быть, по мнению авторов настоящей книги, употреблен и как предвестие развода для семейных пар. Одной женщине, по сообщению Артемидора, приснилось, что ее любовник принес ей в подарок свиную голову. Эта женщина вскоре рассталась со своим любовником, «потому что свинья и любовь — вещи несовместимые».

Но было в Греции государство, где разводов почти не знали и чьи законы и традиции, относящиеся к браку, принципиально отличались от законов и традиций всех других государств. Это Спарта.

Первым известным нам законодателем, который навел порядок в семейной жизни греков, был Ликург — полумифический спартанец, живший, вероятно, между X и VIII веками до н. э. Ликург дал спартанцам законы, после чего вопросил оракула, достаточно ли они хороши, чтобы «привести город к благоденствию и нравственному совершенству». Ответ гласил, что «город пребудет на вершине славы», что оказалось правдой, ибо нравы спартанцев действительно очень скоро стали притчей во языцех по всей Ойкумене. Сами законы до нас дошли лишь в пересказе, но быт и нравы спартанцев, слегка подправленные позднейшими реформаторами и окончательно сложившиеся к середине VI века до н. э., были описаны множеством изумленных авторов. Изумлялись в свое время и авторы настоящей книги, несмотря на то что были воспитаны в условиях толерантности и привыкли к разнообразию мира. Итак, поговорим о Спарте.

Вообще, при той жизни, которую вели спартанцы, о браке, равно как и о разводе, в нашем понимании говорить трудно. Свадьбы спартанцы не играли, брачный договор не подписывали, ни выкупа за невесту, ни приданого не знали, поскольку у них почти не было частной собственности. Золотые и серебряные деньги и изделия были запрещены, а железные деньги при огромном весе имели ничтожную стоимость, чтобы спартанцы не слишком увлекались шопингом. Плутарх пишет, что «для хранения суммы, равной десяти минам, требовался большой склад, а для перевозки — парная запряжка» (на десять мин в Греции можно было купить примерно десять бочек простого вина, или сто хитонов, или трех-четырех рабов). Железо, из которого изготавливали деньги, специально портили, закаляя его в уксусе, — от этого оно становилось хрупким, теряло свою реальную ценность и становилось чем-то вроде наших бумажных денег. Купить на них что-либо за пределами Спарты было невозможно. Впрочем, спартанцы и не ездили за пределы своего государства — Ликург установил для них «железный занавес», и выезд без особого разрешения был запрещен, а попытка эмиграции каралась смертью.

Жили спартанцы, по словам Плутарха, «точно в военном лагере». Спарте нужны были воины, и их должно было рожать и воспитывать. Спартанцам предписывалось в обязательном порядке жениться, а к холостякам применялись меры общественного порицания. Они не имели права участвовать в гимнопедиях — главном спартанском празднике, на который в обычно недоступную Спарту приглашалось множество гостей со всей Ойкумены. А зимой холостяки должны были голыми обходить городской рынок и петь сочиненную на их счет песню о том, что они несут этот позор за неповиновение законам. Молодежь не оказывала холостякам почестей, которые положено было оказывать старшим. Плутарх вспоминает, что однажды некий юноша отказался уступить место прославленному полководцу Деркеллиду. Он объяснил свой поступок так: «Ты не родил сына, который бы в свое время уступил место мне».

Женщины у спартанцев пользовались уважением и свободой (насколько слово «свобода» вообще применимо к тому «военному коммунизму», в котором жили спартанцы). Мужчины большую часть времени проводили в военных лагерях и походах, поэтому их жены оставались полновластными хозяйками в доме. Плутарх пишет, что одна женщина, вероятно иностранка, сказала жене спартанского царя Леонида: «Одни вы, спартанки, делаете что хотите со своими мужьями». «Но ведь одни мы и рожаем мужей», — ответила царица.

Спартанские девушки по традиции, введенной Ликургом, должны были заниматься спортом: бегать, бороться, кидать диск, метать копья — чтобы их будущие дети родились крепкими и здоровыми. Их приучали не стыдиться наготы, и во время праздников они обнаженными участвовали в плясках и торжественных процессиях. Девушкам предлагалось в песнях прославлять наиболее достойных юношей и высмеивать других, и это возбуждало честолюбие в молодых людях.

Браки в Спарте заключались в основном по взаимному влечению, но одобрение родителей требовалось. При этом спартанцы придавали большое значение подбору супружеских пар по физическим параметрам, и даже цари не были избавлены от вмешательства в свою личную жизнь. Так, в середине V века до н. э. спартанский царь Архидам II был присужден к большому штрафу за то, что «взял себе жену слишком маленького роста». По словам Плутарха, спартанцы боялись, «что она будет рождать не царей, а царьков».

Обычно спартанец похищал невесту с согласия ее родителей. Но уводил он ее сначала не к себе домой, а к какой-нибудь пожилой родственнице, и некоторое время молодые жили раздельно. Муж лишь изредка мог посещать молодую жену, и только значительно позднее брак признавался родителями и супруги могли поселиться вместе. Плутарх так описывал эту традицию:

Невест брали уводом, но не слишком юных, не достигших брачного возраста, а цветущих и созревших. Похищенную принимала так называемая подружка, коротко стригла ей волосы и, нарядив в мужской плащ, обув на ноги сандалии, укладывала одну в темной комнате на подстилке из листьев. Жених, не пьяный, не размякший, но трезвый и, как всегда, пообедавший за общим столом, входил, распускал ей пояс и, взявши на руки, переносил на ложе. Пробыв с нею недолгое время, он скромно удалялся, чтобы по обыкновению лечь спать вместе с прочими юношами. И впредь он поступал не иначе, проводя день и отдыхая среди сверстников, а к молодой жене наведываясь тайно, с опаскою, как бы кто-нибудь в доме его не увидел. Со своей стороны, и женщина прилагала усилия к тому, чтобы они могли сходиться, улучив минуту, никем не замеченные. Так тянулось довольно долго: у иных уже дети рождались, а муж все еще не видел жены при дневном свете. Такая связь была не только упражнением в воздержности и здравомыслии — тело благодаря ей всегда испытывало готовность к соитию, страсть оставалась новой и свежей, не пресыщенной и не ослабленной беспрепятственными встречами; молодые люди всякий раз оставляли друг в друге какую-то искру вожделения.

После того как спартанцу исполнялось тридцать лет, он получал право жить с семьей, но обедать дома не мог: все мужчины обязаны были питаться за общественными столами. Плутарх рассказывает о спартанском царе Агиде, который, вернувшись из победоносного военного похода, решил в виде исключения пообедать дома с женой. Запасов у царя, судя по всему, не было, и он послал за своей частью трапезы, однако получил отказ…