О брачной и внебрачной жизни

Поскольку друзей было двое, а Елена одна, они договорились, что после похищения бросят жребий, а для проигравшего добудут другую невесту по его выбору. Пирифой проиграл и заявил, что желает получить в жены Персефону, супругу Аида, царя загробного мира… Пожелай он чего-нибудь попроще, греки сыграли бы две свадьбы, Елена стала бы женой Тесея, и это изменило бы историю культуры, потому что тогда в античной мифологии не было бы знаменитой клятвы женихов, погнавшей тысячи ахейцев под стены Трои. Напомним, что позднее отец Елены, выдавая дочь замуж, связал всех претендентов клятвой помогать тому, кто станет ее мужем. Если бы юная Елена вышла за Тесея, этого бы не случилось. Парис в конце концов, конечно, похитил бы Елену, поскольку красавица была обещана ему Афродитой. Но вместо масштабной греко-троянской кампании мы имели бы мелкую афино-троянскую заварушку, и Гомеру пришлось бы петь о чем-нибудь другом… Но Пирифой потребовал богиню…

Верный обещанию, Тесей оставил совсем еще юную невесту на попечение своей матери Эфры и вместе с Пирифоем отправился в Аид. Друзья не придумали ничего лучшего, как прямо явиться к подземному богу и потребовать выдачи Персефоны. Аид покарал неудачливых сватов достаточно мягко: он предложил им присесть. Друзья так и сделали, а встать уже не смогли. Отсидка Тесея, правда, оказалась не слишком долгой: его выручил проходивший мимо Геракл. А Пирифой бессрочно сидит и по сей день.

На земле тем временем разыгрывалось новое скандальное сватовство. Братья Елены, близнецы Диоскуры, осадили Афидны (город неподалеку от Афин) и освободили сестру. Эфра, так и не успев стать свекровью Елены, превратилась в ее рабыню. А отец Елены решил выдать дочку замуж, пока красавицу не похитил кто-нибудь еще. Привлеченные то ли красотой Елены, то ли раздутым вокруг ее имени скандалом, женихи со всей Греции собрались в Спарте. Назревала междоусобица. Перепуганный Тиндарей боялся объявить имя счастливца. И только совет Одиссея связать всех претендентов клятвой о помощи избраннику предотвратил кровопролитие.

Почему выбор Тиндарея и, возможно, самой Елены, пал на Менелая, современному человеку понять трудно. Ведь брат Менелая Агамемнон не так давно убил мужа и малолетнего сына Клитемнестры, сестры Елены, и принудил овдовевшую женщину к браку. Тем не менее Елена избрала в мужья Менелая и стала невесткой убийцы своего первого зятя и племянника. Подробности самой свадьбы история не сохранила.

Зато сохранились подробности другой свадьбы: Менелай выдавал замуж свою дочь от Елены, а заодно и женил внебрачного сына. Церемония эта состоялась уже после завершения Троянской войны, и ее описание у Гомера — первое описание свадьбы в европейской литературе. О бракосочетаниях Персея, Пелея и Пирифоя мы знаем по более поздним источникам, хотя сами свадьбы, согласно хронологии мифа, были сыграны раньше. А двойную свадьбу в доме Менелая через четыре с лишним века описывает Гомер, древнейший из европейских литераторов:

Свадьбу сына в то время он праздновал и непорочной Дочери в доме своем, средь собравшихся родичей многих. Сыну Пелида, фаланг разрывателя дочь посылал он; В Трое давно уже дал обещание он и согласье Выдать ее, и теперь этот брак им устроили боги. Много ей дав колесниц и коней, отправлял к мирмидонцам Дочь он, в город их славный, где царствовал сын Ахиллеса. Сыну ж привел он из Спарты Алектора дочь молодую[16].

Интересно, что согласия дочери на брак Менелай не спрашивал. Он обещал ее Неоптолему еще во время осады Трои. Теперь Гермионе исполнилось уже около 39 лет. Ей было девять, когда Елена бежала в Трою; десять лет длились приготовления к войне, столько же — сама война; потом Менелай около десяти лет скитался по миру… Однако Гермиона осталась «непорочной», дожидаясь возвращения отца.

Сам свадебный пир в описании Гомера мало отличается от повседневных пиров, которыми басилевсы услаждали себя едва ли не каждый вечер. Служанки ставят перед гостями серебряные тазы и золотые кувшины «с рукомойной водою». Ключница расставляет столы и кладет на них хлеб и разные кушанья, «охотно их дав из запасов». А кравчий, «блюда высоко поднявши, на них преподнес им разного мяса и кубки поставил близ них золотые».

Так пировали они под высокою кровлею дома, Сродники все и соседи покрытого славой Атрида, И наслаждались. Певец же божественный пел под формингу, Сидя меж ними. И только лишь песню он петь принимался, Два скомороха тотчас начинали вертеться по кругу.

Непонятно, участвуют ли в свадебном пире женщины и даже сами невесты. Во всяком случае, если они и сидят за столом, то молчат. Молчит о них и автор. Лишь Елена выходит к гостям и принимает участие в разговоре. Но и она не пирует, а занимается рукоделием.

Если о свадьбах мифических времен известно мало, то о процедуре развода — еще меньше. Вероятно, поначалу они были не слишком приняты, и уж тем более были невозможны повторные браки разведенных женщин. Если верить историку и географу II века н. э. Павсанию, когда-то греческие женщины, даже овдовев, сохраняли верность первому мужу. Историк пишет о дочери Персея Горгофоне: «Говорят, что она была первой из женщин, которая после смерти мужа своего Периера, сына Эола, за которого она вышла замуж девушкой, вновь вышла замуж за Эбала. А прежде был обычай, что по смерти мужа женщины оставались вдовами».

Но пример Горгофоны оказался заразительным, и уже в XIII веке до н. э., за одно-два поколения до начала Троянской войны (которая традиционно датируется рубежом XIII и XII веков), героини греческих мифов начинают вступать в повторные браки, причем не только после вдовства, но и после развода. Разводились и люди, и боги, причем без особых бюрократических проволочек. Одним из первых знаменитых разводов стал развод Пелея и Фетиды.

Дело в том, что от брака, в котором один из родителей был богом, а второй — смертным, традиционно рождались смертные же дети, которые становились более или менее выдающимися героями. Однако Фетида не хотела мириться с такой несправедливостью и всех родившихся у нее детей засовывала в огонь, дабы проверить, бессмертен ребенок или нет. Впрочем, некоторые мифографы утверждают, что богиня таким образом выжигала в ребенке его смертную составляющую, а оставшуюся в результате этой операции божественную сущность отправляла на Олимп. Но при всех условиях Пелей вместо обещанного ему выдающегося сына не получал никакого наследника вообще.

Богиня успела «обессмертить» шестерых детей, пока незадачливый муж наконец не решил вмешаться. Когда Фетида опустила в огонь очередного ребенка, Ахилла, Пелей запротестовал. Результатом был полный и окончательный развод. Обиженная богиня оставила и мужа, и сына и вернулась в море, к отцу и к своим многочисленным сестрам. А Пелею пришлось нянчить младенца в одиночку. По-видимому, он опасался, что не справится с ребенком, и малолетнего Ахилла отослали на воспитание к кентавру Хирону, а потом — к царю Ликомеду.

Из других богинь, которым неоднократно грозил развод, можно отметить Персефону, хотя в данном случае «грозил» — слово неподходящее, поскольку сама Персефона против развода, судя по всему, ничего не имела. Ее родной дядя Аид похитил девушку (с разрешения ее отца Зевса) и сделал своей женой, но возмущенная таким произволом мать Персефоны, Деметра, отказалась исполнять обязанности богини плодородия, после чего всякое плодородие на земле сошло на нет. Наступила неведомая ранее зима, начался голод, а главное — люди перестали приносить жертвы богам. Деметра требовала вернуть ей дочь, и Аиду пришлось выполнить ультиматум богини. Однако, отпуская Персефону на землю, бог загробного царства предложил молодой жене проглотить зернышко граната. Известно, что гранат у греков был символом брака, и, по-видимому, брака нерасторжимого. Во всяком случае, Деметра, встретившись с дочерью, немедленно стала выяснять, не случилось ли ей отведать граната. Если бы все обошлось, то, по словам богини, брак можно было бы считать расторгнутым. Но надежды Деметры не сбылись, и Персефона осталась замужем; правда, брак этот «гостевой» (две трети года жена проводит вдали от супруга) и, видимо, не слишком удачный. Известно, что Персефона изменяла мужу: сначала с собственным отцом Зевсом, потом с рожденным от него сыном Дионисом-Загреем (Сабасием). Не вполне понятные отношения у нее и с Адонисом, который формально никогда не был ее любовником, но которого она, однако, ежегодно подолгу удерживает под землей вопреки протестам влюбленной в юношу Афродиты.

Несмотря на всем известную историю с гранатовым зерном, в XIII веке до н. э. царь лапифов Пирифой сделал попытку развести Персефону с Аидом. Впрочем, как мы уже рассказывали, она окончилась неудачей.

Примерно к тому же времени относятся несколько разводов, обошедшихся без участия богов. Интересно, что во всех известных авторам случаях жены вступали во второй брак — видимо, развод не считался пятном на репутации, причем очень часто в качестве сватов выступали первые мужья.

Например, Геракл разошелся со своей первой женой Мегарой и выдал ее замуж за своего же племянника Иолая. Царь Трои Приам, до того как женился на Гекубе, был женат на Арисбе и имел от нее сына. Однако это не помешало троянцу разойтись с супругой и выдать ее за некоего Гиртака.

Знаменитый Ясон, женатый на Медее и имевший от нее двух сыновей, оставил жену, чтобы вступить в брак с коринфской царевной Главкой. Разъяренная Медея послала сопернице отравленную одежду. Погибла и сама Главка, и ее отец, царь Коринфа, а Медея бежала в Афины. Ее дети были убиты (по одной из версий — коринфянами, по другой, поздней — самой Медеей). Но столь трагический и скандальный развод не помешал волшебнице немедленно женить на себе афинского царя Эгея и родить ему ребенка. Впрочем, этот брак тоже не заладился — Медея стала строить козни против Тесея, наследника Эгея, и царь изгнал Медею из Афин вместе с их сыном.

Все это наводит на мысли о том, что развод во времена по крайней мере до Троянской войны включительно не был для греков чем-то из ряда вон выходящим. Он никак не отражался на репутации женщины и, по-видимому, не сопровождался никакими бюрократическими процедурами. Супруги просто расставались полюбовно, или же неверную жену отсылали обратно к отцу с требованием о возвращении брачных даров, после чего брак автоматически считался расторгнутым.

В области сексуальной жизни греки мифологической эпохи тоже не утруждали себя особыми ограничениями. Греция в те далекие времена, когда ее населяли титаны, боги и герои, была территорией если не полной, то, во всяком случае, немалой сексуальной свободы.

Прежде всего поговорим о богах. Конечно, латинская поговорка не зря гласит: «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку», — и по тем свободам, которыми пользовались боги, не всегда можно судить о свободах людских. Но некоторые параллели все-таки неизбежны. Итак, боги.

История греческих богов (а точнее, первого поколения бессмертных и их детей-титанов) началась с того, что некоторые из них самозародились «во вселенной». Это были прежде всего Хаос, а следом за ним Гея (Земля), Тартар («в земных залегающий недрах глубоких») и «между вечными всеми богами прекраснейший — Эрос». Эрос, таким образом, согласно Гесиоду, был одним из самых первых существ (или начал) во вселенной.

Сладкоистомный — у всех он богов и людей земнородных Душу в груди покоряет и всех рассужденья лишает[17].

После его появления боги уже не самозарождались. Правда, некоторое время они, не успев почувствовать всей власти Эроса, производили детей в одиночку, без участия второго партнера. Так из Хаоса вполне невинным образом родились Черная Ночь и угрюмый Эреб (тоже залегавший в земных недрах, но не столь глубоко, как Тартар). Но они положили начало новым веяниям, «в любви сочетавшись», — по-видимому, это был первый половой акт в греческой вселенной.

Поначалу боги не гнушались близкородственными связями — впрочем, у них не было другого выхода. Гея, родив «ни к кому не всходивши на ложе» нескольких детей, позднее вступила в брак с одним из своих сыновей — Ураном (Звездным Небом), — который и стал отцом ее будущих детей. У этих детей, в том числе Крона и Реи, уже имелось немало возможных женихов и невест, ибо к тому времени боги, понукаемые Эросом, успели родить множество детей (рожавших в свою очередь). Тем не менее выбор Крона пал на его родную сестру Рею. Их сын Зевс тоже избрал для законного брака свою же сестру Геру; кроме того, среди любовниц царя Олимпа были его родная тетка Фемида и родная сестра Деметра. Дочь Зевса и Деметры Персефона в свою очередь стала жертвой, а потом и активной участницей инцеста. Сначала ее похитил (с разрешения отца) ее родной дядя (и по отцу, и по матери) Аид. А после того как этот брак был узаконен, Персефону соблазнил ее же отец. Юная богиня родила от Зевса сына, Диониса-Загрея (Сабасия). А потом, вступив с ним (собственным сыном, братом и племянником в одном лице) в кровосмесительную связь, родила Иакха-Диониса и Кору-Персефону…

Боги — существа неподсудные обычным законам, а их брачные и любовные связи свершались на небесах (в крайнем случае на Олимпе) или в глубинах Эреба. Но и на земле близкородственными связями трудно было кого-то удивить. Одиссей у Гомера рассказывает:

Вскоре приехали мы на остров Эолию. Жил там Милый бессмертным богам Эол, Гиппотом рожденный. Остров плавучий его неприступною медной стеною Был окружен, берега из обрывистых скал состояли. В пышном дворце у Эола двенадцать детей родилися — Шесть дочерей и шесть сыновей, цветущих здоровьем. Вырастив их, сыновьям дочерей он в супружество отдал. Пищу вкушают они с отцом и с матерью доброй В доме отца, и стоят перед ними несчетные яства, Жареным пахнет в дому, голоса на дворе отдаются Днем. По ночам же они, со стыдливыми женами рядом, Под одеялами спят на своих просверленных кроватях.

Конечно, Эол не был простым человеком и имел к бессмертным богам самое прямое отношение. И все же комментаторы Гомера считают эти строки отголоском древней и вполне реальной традиции — отдавать девушек замуж за их родных братьев. И Одиссей, который на пиру рассказывает своим друзьям феакам о порядках, царивших в семье Эола, и феаки, и сам Гомер воспринимают такой необычный с нашей точки зрения матримониальный ход как должное. Кстати, позднее этот обычай стал осуждаться — Еврипид, противореча Гомеру, уже пишет о том, как Эол принуждает к самоубийству одну из своих дочерей, Канаку, ставшую любовницей собственного брата. Но великий драматург жил в V веке до н. э., к тому времени нравы стали значительно строже. А пока на земле царил вольный героический век, вступать как в брачные, так и во внебрачные связи можно было с кем угодно.

Пожалуй, единственным строгим запретом, который имелся на этот счет (и то лишь у людей — боги его не соблюдали), был запрет на брак или связь с собственными родителями. Нарушивший его (по незнанию) фиванский царь Эдип жестоко поплатился за инцест: боги поразили Фивы эпидемией и через оракула потребовали изгнать кровосмесителя. Приложив немало усилий, Эдип наконец выяснил, что виновник бедствия — он сам. Прямой вины царя в происшедшем не было: он был подкидышем, считал своей матерью другую женщину и женился на стороне — именно для того, чтобы избежать предсказанного ему брака с матерью. Тем не менее кары богов ему показалось мало: узнав о своем «преступлении», Эдип добровольно ослепил себя, отрекся от царской власти и ушел из города.

Жительница острова Лесбос Никтимена, вступившая в связь с родным отцом, от стыда превращается в сову. Позднее Овидий писал в «Метаморфозах» о нравственных страданиях бедной птицы, которые продолжались и после превращения:

            Она, — хоть и птица, — вину сознавая, Взоров и света бежит и стыд скрывает во мраке, И прогоняют ее все птицы в просторе небесном.

Что касается остальных возможных преступлений против нравственности, то люди героической эпохи не слишком обременяли себя покаянием. Широко известна история Пасифаи, жены критского царя Миноса, жившей за два поколения до Троянской войны. Пасифая страстно влюбилась в быка, которого послал ее мужу Посейдон, и, нимало не смущаясь, предложила ему себя, но бык, предпочитавший коров и телок, остался абсолютно равнодушен к заигрываниям царицы. Тогда Пасифая приказала придворному зодчему и художнику Дедалу изготовить полую деревянную корову, с помощью которой и обманула невинное животное. Плодом преступной страсти стал печально известный Минотавр. Но интересно, что и сам Минос, в семье которого разыгрался противоестественный адюльтер, и жители Крита совершенно спокойно отнеслись к этому нетривиальному событию. Минотавр остался жить в царском дворце и, вероятно, пользовался бы всеми правами родного сына, если бы не его обычай время от времени пожирать людей. Ребенка пришлось изолировать, но толерантный царь принял во внимание привычки и склонности пасынка — для его пропитания из Аттики регулярно доставляли дань: четырнадцать юношей и девушек. Ни сама царица, ни бык, ни Дедал не понесли никакой кары за случившееся, не пострадала и репутация царской семьи. Тесей, которого абсолютно не смутил моральный облик тещи, взял в жены дочь Пасифаи и Миноса Ариадну. И даже если принять во внимание, что Ариадна навязалась ему сама и что Тесей вскоре от нее отказался, этими оговорками уже нельзя извинить последующий брак афинского царя: позднее он вновь прибыл на Крит в качестве жениха и взял за себя другую дочь преступной Пасифаи — Федру.

Еще одна история, напрямую связанная с зоофилией, произошла поколением позже, на Пелопоннесе. Здесь Зевс, приняв облик лебедя, сошелся с Ледой, женой спартанского царя Тиндарея, после чего она родила дочь Елену и сына Полидевка (второго сына, Кастора, она родила, зачавши в ту же ночь от законного мужа, поэтому братья считались близнецами). Можно, конечно, допустить, что Леда, будучи высоконравственной замужней женщиной, противилась объятиям царя богов, и ему, чтобы овладеть ею, понадобилось прибегнуть к маскараду. Но совершенно непонятно, почему связь с лебедем показалась царице более пристойной, чем связь с владыкой Олимпа. Правда, древнегреческий мифограф Аполлодор передает в качестве варианта версию о том, что Леда не рожала Елену от пернатого любовника, а всего лишь сберегла яйцо, отложенное богиней Немесидой. Но от кого бы ни родилась Елена, по поводу Полидевка сомнений, судя по всему, не имелось, а значит, и противоестественная связь Леды сомнений не вызывает. Что, опять-таки, нисколько не испортило репутацию ее семейства: свататься к Елене прибыли все выдающиеся герои Греции.

Греческие боги вообще довольно часто обращались в разнообразных животных, чтобы удовлетворять свое сладострастие. Посейдон соблазнил дочь Эола (не путать с богом ветров) Арну в теле быка, дочь Девкалиона Меланту — в теле дельфина, фракийскую царевну Феофану — в теле барана… Не вполне понятно, почему эти добродетельные девицы, не желавшие отдаться величайшему богу, прельстились ласками животных, но факты эти засвидетельствованы, например, Овидием.

Впрочем, Феофана на момент соблазнения и сама была овцой, поэтому ее можно понять. Римский мифограф Гигин пишет, что она была похищена Посейдоном и перенесена на остров Крумиссу. Когда многочисленные женихи девушки снарядили корабль и отправились выручать свою невесту, Посейдон превратил Феофану «в очень красивую овцу». «Сам он превратился в барана, а граждан Крумиссы превратил в отару». Правда, все вышло не так гладко, как хотелось: «Когда женихи прибыли туда и не нашли ни одного человека, они стали убивать скот и питаться им», пожирая «превращенных в овец крумиссян». Посейдон нашел весьма сомнительный выход из положения, который навряд ли спас жителей злополучного острова: «…Он превратил женихов в волков, сам же, как был в образе барана, сочетался с Феофаной, которая родила златорунного барана…»

Иногда боги и сами прельщались любовью животных. Известно, что бог северного ветра Борей вступал в связи с кобылами. Гомер рассказывал о троянском царе Эрихтонии:

Целых три тысячи коней паслось у него по долине, — Быстрых, прекрасных кобыл, жеребятами резвыми гордых. К ним и Борей на лугах вожделеньем не раз загорался. Образ принявши коня черногривого, их покрывал он. И, забрюхатев, двенадцать они жеребят народили.

Бог западного ветра Зефир имел схожие пристрастия. Вергилий писал, как весной кобылицы

Грудью встречают Зефир и стоят на утесах высоких, Ветром летучим полны, — и часто вовсе без мужа Плод зарождается в них от ветра — вымолвить дивно![18]

Совокуплялся с козами бог природы и скотоводства Пан. Впрочем, он предавался зоофилии не от хорошей жизни: бедняга был очень некрасив, имел рога и козлиные ноги, и нимфы не слишком охотно отвечали на его ухаживания. Отчаявшись добиться взаимности от нимф, Пан переключался на коз. Но, видимо, поймать козу тоже не всегда было легко, и измученный воздержанием бог, по словам знаменитого философа Диогена Синопского, перешел к самоудовлетворению.

Божественные примеры не прошли даром. Позднее, уже во вполне историческую эпоху, в начале V века до н. э., великий лирик Пиндар писал о городе Мендес в устье Нила:

Мендес у крутого морского утеса, Крайний Нила рог, где с женами Коз супруги — козлы сходятся[19].

Эти строки из несохранившегося гимна известны нам, поскольку их пятью веками позже цитирует Страбон. Он сообщает, что козлы, наравне с козлоногим богом Паном, были в Мендесе почитаемыми животными, и подчеркивает: «…козлы здесь имеют сношения с женщинами». Есть основания думать, что любовь с козлами не только не осуждалась богобоязненными жителями Мендеса, но и считалась занятием благочестивым.

Если женщины героической эпохи (и даже позднее) могли без особых проблем предаваться любви с четвероногими и пернатыми партнерами, уж тем более у них не было жестких ограничений на связи с мужчинами. Конечно, девственность невест была желательна. Но, с другой стороны, фетиша из нее не делали. Царь Теспий (Феспий), имевший 50 незамужних дочерей, лично предложил их всех Гераклу, с тем чтобы, как пишет Аполлодор, «каждая из них родила ребенка»; Павсаний добавляет: «…И с ними со всеми в одну и ту же ночь сочетался Геракл, со всеми, кроме одной, которая одна только не пожелала сойтись с ним». Правда, Аполлодор в «тринадцатый подвиг» не верит и утверждает, что герой гостил у Теспия достаточно долго. Но так или иначе, отец, предлагающий невинность своих дочерей заезжему гостю, особого удивления или порицания ни у кого не вызвал. Более того, единственная девушка, которая отказала Гераклу, восхищения современников не снискала и, как пишет Павсаний, была в наказание обречена «на всю жизнь остаться девушкой и быть жрицей».

История Елены Аргивской, похищенной Парисом у законного мужа Менелая, известна всем. Менее известно, что Елену похищали дважды (мы уже упоминали ее похищение Тесеем и Пирифоем). Вопрос о том, сохранила ли невинность девушка, украденная двумя немолодыми авантюристами, один из которых собирался на ней жениться и уже поселил ее в своем доме, можно, конечно, считать открытым. Но для множества народов и культур этого было бы достаточно, чтобы Елена навсегда лишилась шансов на замужество. Что же касается греческих героев, то скандал, раздутый вокруг любимицы Афродиты, только придал ей очарования в их глазах. И не было среди ахейцев неженатого царя или царевича, который не приехал бы предложить руку и сердце несостоявшейся жене (но, возможно, состоявшейся любовнице) Тесея.

Замужние женщины героической эпохи себя тоже не слишком ограничивали. В крайнем случае, если рождался ребенок, а подсчеты показывали, что в день зачатия муж находился в отъезде, вину всегда можно было свалить на какого-нибудь бога. Если изучить генеалогию греков, стоявших под стенами Илиона, то выяснится, что у десятков из них либо мать, либо бабка рожали от богов, что нимало не смущало ни земных мужей, ни родившихся в результате «божественной» любви детей. А к особо добродетельным женщинам, которые не желали изменять мужу хотя бы и с богом, небожитель мог проникнуть, приняв облик ее супруга. Так случилось, например, с матерью Геракла Алкменой, которую Зевс навестил под видом отсутствующего Амфитриона.

Супружеская измена жены (в том случае, когда соблазнителем был простой смертный), конечно же, не одобрялась патриархально настроенными греками. Однако и несмываемым пятном на репутацию женщины не ложилась. Измены были в порядке вещей и на земле, и на Олимпе. В «Одиссее» подробно описано, как Афродита, бывшая замужем за Гефестом, изменяла мужу с богом войны Аресом. Гефест, заподозривший неладное, поймал любовников золотой сетью в то время, когда они лежали в его супружеской постели, и «завопил во весь голос, богов созывая бессмертных»:

Зевс, наш родитель, и все вы, блаженные, вечные боги! Вот посмотрите на это смешное и гнусное дело, — Как постоянно бесчестит меня, хромоногого, Зевса Дочь, Афродита-жена, как бесстыдного любит Ареса!

Боги сбежались в дом кузнеца-рогоносца («что до богинь, то они из стыдливости дома остались»), но ни гнева, ни презрения к преступным любовникам никто не проявил. Все посмеялись, Аполлон и Гермес обменялись мнениями в том смысле, что с такой красавицей, как Афродита, приятно лежать даже под золотой сеткой. Оскорбленный муж пытался было потребовать развода и возврата брачных даров, но Посейдон предложил решить дело миром. Он поручился, что Арес заплатит Гефесту пеню за оскорбление, на чем все и примирились. Афродита же осталась уважаемой богиней и законной супругой…

Судя по всему, подобным образом разрешались такие неурядицы и у людей.

Елена, бывшая законной женой Менелая и имевшая от него дочь, прибыла в Трою в качестве столь же законной жены Париса. Репутация ее если и пострадала, то не от измены мужу, а вследствие десятилетней войны, которую она навлекла на головы ахейцев и троянцев. Менелай, отвоевав жену (уже не у Париса, а у его брата Деифоба, за которого овдовевшая Елена вышла на десятом году осады), привез ее обратно, и она вновь стала хозяйкой дома и царицей Спарты. Позднее греческие мифографы почтительно поместят прекрасную изменницу в Елисейские поля — блаженное отделение загробного мира, которое выделилось из неуютного Аида на рубеже I–II тысячелетий до н. э.

Клитемнестру, которая вступила в связь с Эгисфом, пока ее муж Агамемнон воевал под стенами Трои, греки, конечно, осуждали. Но главной причиной осуждения была не измена как таковая, а тот факт, что по возвращении законного супруга Клитемнестра заколола и его, и всех, кто оказался рядом (включая вывезенную из Трои Кассандру). Но даже и после этого и преступная царица, и ее новый муж мирно правили в Микенах, не вызывая особого протеста со стороны подданных, пока сын Клитемнестры от Агамемнона, Орест, не убил обоих.

Верность Пенелопы, конечно же, вызывала восхищение и у современников, и у потомков. Но, быть может, потому дочь Икария и прославилась в веках, что была редким исключением на фоне вседозволенности героической эпохи. Кстати, вопрос о ее верности тоже остается открытым — достаточно внимательно перечитать «Одиссею». Замуж ни за кого из своих многочисленных женихов Пенелопа действительно выходить не хочет и порицает их за непрерывные пиры, которые они устраивают в ее доме. Но возникает очень простой вопрос: а почему она попросту не приказала рабам закрыть дверь и не принимать назойливых гостей? Гомер подробно описывает, как слуги Пенелопы готовили пир для женихов, как «вино наливали в кратеры, мешая с водою» и обмывали столы «ноздреватою губкой». По чьему приказанию это делалось, аэд умалчивает, но кто же еще мог распоряжаться царскими рабами в царском доме, кроме самой царицы? Тем временем ее пастухи гнали к царскому двору свиней и коз. Одиссей, возвращавшийся к себе домой под видом нищего, встретил по дороге царского пастуха Меланфия.

Коз он гнал женихам на обед, между козами всеми Самых отборных. И два пастуха ему гнать помогали.

Меланфий позднее будет разоблачен Одиссеем как предатель. Но ведь коз из царского стада он — раб Пенелопы — мог гнать во дворец только по ее приказу. Точно так же поступал, несмотря на всю свою преданность исчезнувшему господину, и «богоравный Эвмей» — раб, пасший свиней царицы.

На пиры женихов боговидных Сколько уж было зарезано их! Свинопас ежедневно Самого лучшего им доставлял кабана из жирнейших.

Богоравный свинопас в присутствии не узнанного им Одиссея отдает приказание одному из своих подручных:

В город к надменным пойти женихам и свинью привести им, Чтобы, ее заколов, насытили дух они мясом.

Трудно представить, что такие приказы могли отдаваться против воли хозяйки — владелицы и стад, и самих пастухов… Авторы настоящей книги далеки от мысли огульно обвинять царицу Итаки в любовных связях с ее многочисленными женихами — в постель к ней никто не заглядывал. Однако надо признать, что молодых людей, наводнивших дворец Пенелопы (136 женихов), царица привечала весьма благосклонно. Она была недовольна тем, что они слишком активно истребляют ее запасы и не приносят ей должных подарков, а вовсе не самим гостеванием и сватовством.

Такие же мысли, несмотря на сложившийся стереотип, посещали и некоторых древних авторов. Аполлодор, добросовестно приводящий в своей «Мифологической библиотеке» все известные ему варианты мифов, пишет: «Некоторые же сообщают, что Пенелопу, соблазненную Антиноем, Одиссей отослал к ее отцу Икарию; когда Пенелопа прибыла в аркадскую Мантинею, она родила там Пана от Гермеса. Другие же говорят, что Пенелопа была убита Одиссеем и причиной ее гибели было то, что Амфином ее соблазнил».

Возможное убийство неверной жены, вызванное ревностью, исключить, конечно, трудно. Но законы эпохи его если и не осуждали, то и не предписывали. Традиционным решением вопроса было — простить преступную жену или в крайнем случае отослать ее к отцу… Еще свободнее вели себя мужчины героического века. Для них верность в любви и браке нравственным кодексом вообще не предусматривалась. Измены, частая смена жен и любовниц были делом обычным. Достаточно обычными были и гомосексуальные связи (хотя они и не приняли еще того размаха, который им придали греки времен афинской демократии).

Начало однополой любви в Древней Греции положили не люди, а боги. Очень многие из богов-мужчин увлекались мальчиками, и греки воспринимали это как должное. Интересно, что Зевс — глава патриархального Олимпа — был в основном гетеросексуален. Но и он не устоял перед мужскими прелестями, похитив приглянувшегося ему юношу Ганимеда (брата Ила, основателя Трои) и передав царю Тросу (Трою), его отцу, в качестве выкупа замечательных коней. Чтобы успокоить ревнивую Геру, Ганимеду вместе с бессмертием присвоили почетный титул божественного виночерпия, после чего он стал законным жителем Олимпа.

Связи с мальчиками бывали у Посейдона. Например, ему случилось полюбить Пелопса (будущего деда Агамемнона и Менелая), который, после того как его закололи, сварили и частично съели на пиршестве богов, «вернувшись к жизни, стал еще более красивым». Аполлодор пишет: «Отличаясь такой красотой, он стал возлюбленным Посейдона. Посейдон подарил ему крылатую колесницу: влага не касалась ее осей, когда она мчалась по поверхности моря».

Не чуждался однополой любви и бог виноделия Дионис (у римлян его иногда называли Либером). В «Астрономии» Гигина[20] рассказывается, что, когда Дионис был еще совсем юным, он разыскивал вход в Аид, расположенный на болоте Алкионии в Аргосе, чтобы вывести из царства теней свою погибшую мать, и местный житель по имени Полимн предложил подростку указать дорогу. «Поскольку Полимн видел перед собой мальчика, удивительной красотой тела превосходящего всех прочих, он потребовал от него плату, которую хотел получить без задержки. Либер, тоскуя по матери, поклялся в том, что он, если выведет ее на свет, исполнит его желание, однако он сделал это так, как бог клянется бесстыдному человеку; за это Полимн указал ему спуск».

Авторы настоящей книги, признаться, так и не поняли из этих строк, удовлетворил ли юный бог своего распутного проводника, — скорее нет. Однако существует и разъяснение. Правда, его излагает христианский богослов Арнобий, живший в III–IV веках н. э., но до обращения в христианство Арнобий был язычником и известным ритором и с античной мифологией был, безусловно, знаком очень хорошо. Богослов (в интересы которого, кстати, не входило восхваление языческого бога) утверждает тем не менее, что Дионис остался верен своей клятве и был готов исполнить обещание. Его не остановил даже тот факт, что, пока он спасал Семелу, Полимн успел умереть. Чтобы не стать клятвопреступником, юный бог придумал оригинальное решение вопроса: он вырезал из смоковницы половой член и сел на него.

Позднее Дионису случалось вступать и в реальные однополые связи, но уже в активной роли. Одним из его возлюбленных называют Адониса. Но особенно прославили античные поэты любовь Диониса и фригийского мальчика Ампела. Овидий писал:

Юный Ампел, говорят, рожденный сатиром и нимфой,     На исмарийских горах Вакха возлюбленным был. Вакх подарил ему грозд, на ветках вяза висевший;     Эта лоза до сих пор мальчика имя несет. Ягоды этой лозы срывая, упал и разбился     Мальчик, но Либер его, павшего, к звездам вознес.

Был неравнодушен к мальчикам и Западный ветер Зефир. Однажды ему довелось увлечься лаконским юношей Гиацинтом. Когда юноша с Аполлоном затеяли метать диск, Зефир, позавидовав их дружбе, отклонил пущенный Аполлоном диск и уронил его на голову Гиацинта… А легкомысленный ветер немедленно увлекся другим юношей, по имени Кипарис.

Множество любовников было у бога-музыканта и стрелка Аполлона.

Не чужд был однополых связей и великий Геракл. Писатель конца I — начала II века Плутарх писал: «Говорят, что Иолай, возлюбленный Геракла, помогал ему в трудах и битвах. Аристотель сообщает, что даже в его время влюбленные перед могилой Иолая приносили друг другу клятву в верности». Другим возлюбленным Геракла, согласно Аполлодору, был Гилас, сын Тейодаманта. Вместе с героем он участвовал в походе аргонавтов, но во время стоянки в Мисии, «отправившись за водой, был похищен нимфами из‐за своей красоты». Геракл так увлекся поисками красавца, что отстал от корабля и не доплыл до Колхиды — аргонавты продолжали свое путешествие без него.

Знаменитый Орфей, отчаявшись вызволить жену из загробного царства, стал избегать женщин и положил начало однополой любви во Фракии. По крайней мере, именно так пишет о нем Овидий.

            Орфей избегал неуклонно Женской любви. Оттого ль, что к ней он желанье утратил Или же верность хранил — но во многих пылала охота Соединиться с певцом, и отвергнутых много страдало. Стал он виной, что за ним и народы фракийские тоже, Перенеся на юнцов недозрелых любовное чувство, Краткую жизни весну, первины цветов обрывают.

Аристотель в своем трактате «Политика» уверяет, что гомосексуальные связи на Крите были введены еще знаменитым царем Миносом. Причем, по мнению философа, сделано это было с самыми чистыми экономическими и демографическими целями:

Законодатель придумал много мер к тому, чтобы критяне для своей же пользы ели мало; также в целях отделения женщин от мужчин, чтобы не рожали много детей, он ввел сожительство мужчин с мужчинами; дурное ли это дело или не дурное — обсудить это представится другой подходящий случай.

Попутно отметим, что демографическая политика Афинского государства была, по сообщению историка Диогена Лаэртского, прямо противоположной. Диоген писал: «Афиняне, желая возместить убыль населения, постановили, чтобы каждый гражданин мог жениться на одной женщине, а иметь детей также от другой, — так поступил и Сократ». Впрочем, историки (как древние, так и современные) не согласны с Диогеном и уверяют, что афиняне, напротив, могли иметь законных детей только от законных жен, прочие же дети гражданскими правами не пользовались и во внимание не принимались.

Но, как бы то ни было, в историческое время практически по всей Греции однополая любовь (по крайней мере, для мужчин) была узаконена. Платон[21] в «Пире» дает ей вполне рационалистическое объяснение:

Прежде всего, люди были трех полов, а не двух, как ныне, — мужского и женского, ибо существовал еще третий пол, который соединял в себе признаки этих обоих; сам он исчез, и от него сохранилось только имя, ставшее бранным, — андрогины, и из него видно, что они сочетали в себе вид и наименование обоих полов — мужского и женского. Тогда у каждого человека тело было округлое, спина не отличалась от груди, рук было четыре, ног столько же, сколько рук, и у каждого на круглой шее два лица, совершенно одинаковых; голова же у двух этих лиц, глядевших в противоположные стороны, была общая, ушей имелось две пары, срамных частей две, а прочее можно представить себе по всему, что уже сказано… Страшные своей силой и мощью, они питали великие замыслы и посягали даже на власть богов…

И тогда боги, испугавшись андрогинов и решив ослабить их, разрезали каждого на две части, «как разрезают перед засолкой ягоды рябины или как режут яйцо волоском». Правда, сначала операция не вполне удалась, но после некоторых перестановок боги остались довольны, а люди приняли такой вид, какой они имеют сегодня.

Итак, каждый из нас — это половинка человека, рассеченного на две камбалоподобные части, и поэтому каждый ищет всегда соответствующую ему половину. Мужчины, представляющие собой одну из частей того двуполого прежде существа, которое называлось андрогином, охочи до женщин, и блудодеи в большинстве своем принадлежат именно к этой породе, а женщины такого происхождения падки до мужчин и распутны. Женщины же, представляющие собой половинку прежней женщины, к мужчинам не очень расположены, их больше привлекают женщины, и лесбиянки принадлежат именно к этой породе. Зато мужчин, представляющих собой половинку прежнего мужчины, влечет ко всему мужскому: уже в детстве, будучи дольками существа мужского пола, они любят мужчин, и им нравится лежать и обниматься с мужчинами. Это самые лучшие из мальчиков и из юношей, ибо они от природы самые мужественные. Некоторые, правда, называют их бесстыдными, но это заблуждение: ведут они себя так не по своему бесстыдству, а по своей смелости, мужественности и храбрости, из пристрастия к собственному подобию. Тому есть убедительное доказательство: в зрелые годы только такие мужчины обращаются к государственной деятельности. Возмужав, они любят мальчиков, и у них нет природной склонности к деторождению и браку; к тому и другому их принуждает обычай, а сами они вполне довольствовались бы сожительством друг с другом без жен. Питая всегда пристрастие к родственному, такой человек непременно становится любителем юношей и другом влюбленных в него.

В Коринфе в VII веке до н. э. существовал обычай, по которому инициация мальчика начиналась с его похищения взрослым мужчиной. Старший друг вводил подростка в мужской союз и обучал воинскому мастерству. Когда срок обучения заканчивался, молодой воин получал от старшего ритуальные подарки: воинское снаряжение, кубок и быка. Отношения между юношей и его наставником носили хотя и сексуальный (в том числе), но почетный характер.

В греческом городе Фивы (том самом, где некогда правил Эдип) существовал так называемый «Священный отряд», в который входили триста отборных воинов. Плутарх писал о нем:

Некоторые утверждают, что отряд был составлен из любовников и возлюбленных… Ведь родичи и единоплеменники мало тревожатся друг о друге в беде, тогда как строй, сплоченный взаимной любовью, нерасторжим и несокрушим, поскольку любящие, стыдясь обнаружить свою трусость, в случае опасности неизменно остаются друг подле друга. И это не удивительно, если вспомнить, что такие люди даже перед отсутствующим любимым страшатся опозориться в большей мере, нежели перед чужим человеком, находящимся рядом, — как, например, тот раненый воин, который, видя, что враг готов его добить, молил: «Рази в грудь, чтобы моему возлюбленному не пришлось краснеть, видя меня убитым ударом в спину»… Существует рассказ, что вплоть до битвы при Херонее он оставался непобедимым; когда же после битвы Филипп[22], осматривая трупы, оказался на том месте, где в полном вооружении, грудью встретив удары македонских копий, лежали все триста мужей, и на его вопрос ему ответили, что это отряд любовников и возлюбленных, он заплакал и промолвил: Да погибнут злою смертью подозревающие их в том, что они были виновниками или соучастниками чего бы то ни было позорного.

Впрочем, мало кто из греков считал, что в однополой любви можно заподозрить что-то позорное. Платон в своем «Пире» устами одного из героев, Федра, говорит: «Я, по крайней мере, не знаю большего блага для юноши, чем достойный влюбленный, а для влюбленного — чем достойный возлюбленный… И если бы возможно было образовать из влюбленных и их возлюбленных государство или, например, войско, они управляли бы им наилучшим образом, избегая всего постыдного и соревнуясь друг с другом; а сражаясь вместе, такие люди даже и в малом числе побеждали бы, как говорится, любого противника: ведь покинуть строй или бросить оружие влюбленному легче при ком угодно, чем при любимом, и нередко он предпочитает смерть такому позору; а уж бросить возлюбленного на произвол судьбы или не помочь ему, когда он в опасности, — да разве найдется на свете такой трус, в которого сам Эрот не вдохнул бы доблесть, уподобив его прирожденному храбрецу?»

Другой участник платоновского диалога, Павсаний, подхватывает тему и убедительно объясняет собравшимся, что любовь бывает двух видов и «Эротов, сопутствующих обеим Афродитам, надо именовать соответственно небесным и пошлым». Выясняется, что «пошлый» Эрот внушает «любовь, которой любят люди ничтожные». Это именно те люди, которые «любят женщин… не меньше, чем юношей» (мысль о том, что можно любить одних лишь женщин, видимо, в голову Павсания не приходит). «Эрот же Афродиты небесной восходит к богине, которая, во-первых, причастна только к мужскому началу, но никак не к женскому — недаром это любовь к юношам, — а во-вторых, старше и чужда преступной дерзости. Потому-то одержимые такой любовью обращаются к мужскому полу, отдавая предпочтение тому, что сильней от природы и наделено большим умом».

Многие греки действительно пытались видеть в однополой любви прежде всего духовную составляющую. Пассивная позиция все-таки считалась унизительной для свободного взрослого гражданина, и чем бы ни занимались влюбленные в частном порядке, публичный разговор обычно шел о любви духовной (хотя и внушенной Эросом). Кроме того, афинский обычай считал недопустимой связь мужчины с маленькими мальчиками — достойной признавалась только любовь к юношам.

В Афинах существовала мужская проституция, были и специальные публичные дома, но по закону свободнорожденный афинянин не мог заниматься подобным ремеслом, в каких бы стесненных обстоятельствах он ни находился, — это было уделом иностранцев и метеков[23]. Мужчина, уличенный в том, что он вступил в половую связь за деньги или какие-либо жизненные блага, по законам Солона лишался права говорить в народном собрании.

И даже Платон под конец жизни в своих «Законах» высказал точку зрения о том, что «мужчины не должны сходиться с юношами как с женщинами, для любовных утех», потому что «это противоречит природе». Ничего не имея против любви между мужчинами, он тем не менее предлагает им «всегда хранить чистоту вместе с таким же чистым своим возлюбленным» и ратует за «тот вид влечения, который сопряжен с добродетелью и заставляет юношу стремиться к достижению высшего совершенства».

Впрочем, в этом произведении великий философ вообще увлечен идеей насильственной добродетели, и предложенные им меры по ее установлению, равно как и стиль самих «Законов», напоминают передовицы времен борьбы за социалистическую нравственность. Он пишет:

Мы, весьма возможно, принудим соблюдать в любви одно из двух: либо пусть гражданин не смеет касаться никого из благородных и свободнорожденных людей, кроме своей законной жены; пусть он не расточает своего семени в незаконных, не освященных религией связях с наложницами, а также в противоестественных и бесплодных связях с мужчинами. Или же мы совершенно исключим связи с мужчинами, а что касается связей с женщинами, то если кто помимо жены, вступившей в его дом с ведома богов, путем священного брака, станет жить с другими женщинами, купленными или приобретенными иным каким-либо способом, причем это явно обнаружится перед всеми мужами и женами, то мы как законодатели, думается мне, правильно сделаем, лишив его всех почетных гражданских отличий как человека, действительно чуждого нашему государству.

Но, к счастью для греков, платоновские «Законы» так и остались на бумаге (точнее, папирусе). Позднее, уже во II веке н. э., писатель-сатирик Лукиан продолжает ту же тему. В его диалоге «Две любви» собеседники обсуждают, какая любовь — к юношам или к женщинам — добродетельнее и приятнее, исследуя этот вопрос «в пристойном порядке, как подобает людям просвещенным». Один из собеседников считал любовь между мужчинами недостойной, ибо она противоречит природе и неизвестна у животных, в частности у львов. На что последовало не лишенное логики возражение: «Да, львы не любят львов, но ведь на то они и не философы…»

Впрочем, однополая любовь тоже рассматривалась Лукианом с разных точек зрения; один из собеседников уверял, что «любовь философа к юноше вызывается высоким величием души» и «относится всецело к философии». Он предлагал любить юношей, «как Сократ — Алкивиада, с которым он отцовски вкушал сон под одним плащом». Другой собеседник высказывал сомнения в том, что любовь великого философа была столь высокодуховной, и уверял, что Алкивиад, полежав под одним покрывалом с Сократом, «встал не без урона для себя». Но каким бы утехам — духовным или плотским — ни предавались идеальные любовники, оба эти вида любви были, с точки зрения автора диалога, допустимы и во всяком случае превосходили женскую любовь, нужную только как «средство обеспечения необходимой преемственности рода человеческого».

Интересно, что в произведениях Лукиана затрагивается и довольно редкая для греческих авторов тема женской однополой любви. Конечно, греки чтили поэтессу Сапфо, которая на рубеже VII и VI веков до н. э. воспела страсть между представительницами прекрасного пола. Но Сапфо была существом исключительным, «десятой музой», и к ней не были применимы обычные мерки. Кроме того, женщины острова Лесбос пользовались большой свободой, чего нельзя было сказать об остальных регионах Греции (кроме разве что Спарты). Греческие женщины получали самое поверхностное образование, вели затворнический образ жизни, и мужчины не слишком интересовались ими, делая исключение лишь для гетер. Поэтому и сексуальная жизнь женщин выпала из поля зрения греческих авторов. Лукиан был одним из немногих писателей, который попытался как-то заполнить этот пробел. В «Диалогах гетер» его героини делятся друг с другом тайнами лесбийской любви, но о самом интересном умалчивают: «Ведь это так неприлично!» Было ли это только неприлично или же наказуемо законом и традицией, гетеры ничего не сообщают, и читателям остается только догадываться, как обстояло дело.

Но в диалоге «Две любви» тот же Лукиан несколько проясняет ситуацию. Один из его героев, протестуя против любви между мужчинами, говорит:

Если… по-твоему, пристойно мужчине разделять ложе с мужчиной, то дозволим впредь и женщинам любить друг друга. Да, да, сын нынешнего века, законоположник неслыханных наслаждений, ты придумал новые пути для мужской утехи, так обрадуй и женщин: подари им такую же возможность, пусть одна другой заменяет мужа! Пусть, надев на себя изобретенное бесстыдное орудие, заменяющее данное природой, — чудовищная загадка пашни, не знающей посева, женщина с женщиной, как муж с женой, встречаются на ложе! Пусть наименование разврата, редко достигающее слуха, — мне стыдно даже произносить это слово, — имя трибады впредь выступает гордо, без стеснений!

С точки зрения авторов настоящей книги, герой диалога несколько погорячился, считая, что идея однополой любви между женщинами так уж нова — со времен Сапфо прошло уже более восьми сотен лет. Во всяком случае, из его слов видно, что любовь эта считалась греками чем-то не слишком приличным, но в то же время «бесстыдные орудия» для нее были известны и, видимо, вполне доступны. Впрочем, нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что Лукиан, хотя и был греком и работал в рамках греческой литературной традиции, жил все-таки уже во II веке, когда былые сексуальные вольности, равно как и запреты, распространявшиеся на его соотечественников, испытали сильное влияние римских имперских нравов. Но к римлянам мы еще обратимся, а пока что вернемся в Грецию.