Ворчание из могилы

…У нас у всех снова всё хорошо, даже у кота, потому что я наконец-то разобрался с большим чёрным котом, который его терроризировал. Джинни разбудила меня однажды утром и сказала, что чёрный котяра ошивается у входа. Я накинул халат и шлёпанцы, зарядил свой «Remington.380» и вышел. Достал его с первого выстрела, к счастью, поскольку он побежал и у меня не было ни секунды промедления. Похоронил его и вернулся в постель менее чем через двадцать минут. Невесёлая работёнка, но Пикси так крепко доставалось, что я не думаю, что он пережил бы ещё одну драку – а я предпочитаю моего собственного кота дикому.

8 октября 1953: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Я пытался выдержать письмо в объективном тоне, придерживаясь фактов, и если в него закралась неуместная эмоция, Вы можете списать её отчасти на то (только это между нами), что ***, не проконсультировавшись с нами, сообщила наши данные в качестве юридического адреса всем в Колорадо Спрингс. Джинни уже достали телефонные звонки с требованием ответить, когда *** собирался оплачивать свои счета. А о других причинах я вообще лучше не буду говорить.

11 декабря 1964: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

У нас есть новый телефонный номер, НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫЙ в телефонной книге, – поэтому, пожалуйста, запишите его здесь и там. Джинни мечтала о нём в течение многих лет, чтобы положить конец беспрестанным звонкам поклонников с утра до вечера. Я должен признаться, что тишину можно только приветствовать.

9 января 1968: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Возвращаю Вам статью Арта Кларка, как Вы просили в своей записке. Я так понимаю, что Спекторски[201] направил свою просьбу на сей раз к Вам, а не напрямую ко мне. Он обращается с подобными просьбами ко мне примерно раз в месяц; я давно уже бросил отвечать на его записочки. Первый раз это было несколько лет назад, речь тогда шла о рассказе Фреда Брауна – довольно неплохом, и я написал на него хороший отзыв, который Спек опубликовал.

Это было ошибкой: я должен был его проигнорировать. С тех пор меня засыпали подобными просьбами. Помимо времени, которого требует подобная бесплатная работа, тут ещё и переписка – проклятие моего существования и главный пожиратель моего рабочего времени; у меня нет никакого желания заниматься дополнительной перепиской с редакторами. И то, чего хочет Спек, действительно бесплатная работа, ему нужны отзывы от известных писателей без оплаты.

Чёрт, да я мог бы пойти на это, если бы это было всё, что от меня требуется. «Плейбой» – лучший на этом рынке, и меня бы не перекосило немного подмазать Спека. Но вот беда: я не буду ни при каких обстоятельствах писать что-то неблагоприятное о любом из моих коллег, а часть материалов, которые Спек просит меня прокомментировать, отвратительна. Эта вещь Арта Кларка[202] довольно мила. Но в последний раз меня просили дать отзыв на рассказ ***. Я в хороших отношениях с *** и намерен их такими сохранить, но, если бы мне пришлось писать об этой вещи ***, я вынужден был бы написать: «Дорогой Спек, Вам, должно быть, стыдно это печатать, а *** должен стыдиться того, что написал это».

Так что мне делать, Лертон? Выбирать только те вещи, которые я могу честно похвалить и игнорировать прочие? Или заниматься своими делами и не комментировать работу моих коллег?

Глава XIV

Чужак

20 июня 1952: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Я пишу каждый день, но, честно говоря, рукопись отвратительна. Этот роман, возможно, придётся несколько раз переписывать, после чего достойно похоронить.

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА: В начале 1949 года Роберт искал тему для рассказа «Бездна», который он обещал Джону Кэмпбеллу. Во время обсуждений я предложила ему, чтобы это была история о человеке, воспитанном от младенчества до зрелости расой инопланетян. Эта идея привлекла его внимание, но он решил, что она потребует больше места, чем он может позволить себе в этом рассказе. Однако он пошёл в свой кабинет и в течение нескольких часов написал четырнадцать страниц через интервал, в основном вопросы, требующие проработки. Это и было началом «Чужака в стране чужой».

16 июля 1952: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Да, у меня всё ещё проблемы с тем романом. Проблемы – это всё, что у меня сейчас есть, – проблемы с самой историей и проблемы вокруг меня. Я потерял почти месяц, принимая гостей, Артура Ч. Кларка в сопровождении Смита[203] – и теперь мы собираемся провести неделю в Долине Йеллоустона и Сан-Вэлли, отъезд завтра. Я мог бы отменить эту поездку, но есть причины, по которым отменять её нежелательно. Кроме того, я надеюсь, что несколько дней вдали от постоянно звонящего телефона помогут мне привести в порядок мои мысли по поводу этого романа. (Иногда мне кажется, что летом каждый американец норовит посетить Колорадо-Спрингс!) Когда я вернусь, видимо, придётся ложиться в больницу для ещё одной операции. В общем, слишком много дней в этом году сожрала саранча. А ведь у меня были самые лучшие намерения. Я не сидел сложа руки – совсем нет! Но я не многого достиг.

И сам роман доставляет мне реальные проблемы. Я считаю, что придумал действительно новую НФ идею (вещь трудновыполнимая в наши дни!), но у меня возникли проблемы, когда я попытался с ней справиться. Суть этого новшества – «Человек с Марса», в буквальном смысле. Первая экспедиция на Марс так и не вернулась. Двадцать лет спустя Вторая экспедиция обнаруживает, что весь экипаж Первой экспедиции погиб – за исключением ребёнка, родившегося на Марсе и воспитанного марсианами. Они привезли этого молодого человека с собой.

Это существо наполовину человек, наполовину марсианин, то есть генетически он человек, но двадцать лет он прожил в окружении марсиан. Он и в самом деле не человек, потому что антропология совершенно ясно доказала, что человек в большей степени продукт своей культуры, чем своих генов – или, по крайней мере, в не меньшей степени. И этого Джо воспитывали даже не антропоидные обезьяны, он был воспитан марсианами. Между прочим, он никогда не слышал о сексе, никогда не видел женщин, потому что у марсиан отсутствует пол.

Он никогда не испытывал нормального земного тяготения. Абсолютно всё земное для него чуждо – не только география и здания, но и наши склонности, мотивы, меры, оценки. С другой стороны, сам он прошёл обучение у мудрой, утончённой и очень продвинутой – но совершенно нечеловеческой – расы.

Это – вступление. Дальше что-то должно происходить. Я пробовал несколько подходов и несколько событий, но ни одним не удовлетворён. Способ подачи существенно влияет на такое повествование, безусловно, – обезличенный, от первого лица, третье лицо главного героя, третье лицо второстепенного, от первого лица второстепенного персонажа-рассказчика – у всех вариантов есть свои достоинства, у всех есть бесспорные недостатки. Очень важный, доминирующий фактор – особенности и культура марсианской расы – марсиан я ввёл ещё в «Красной планете». Я не уверен, что это хорошая идея, потому что с ними история имеет тенденцию к статичности и философии. Эта история в лучшем случае тяготеет к философии; если я сделаю акцент на марсианах, то сюжет тут же ляжет и уснёт. Почти так же сильно на историю влияет тип земной культуры, развившейся к моменту начала истории. После всего этого встаёт вопрос, как скомпоновать отобранные элементы, чтобы добиться максимальной драматичности. Пока ни один из сюжетов, которые я сделал, мне не нравится. Я испортил довольно много бумаги, и сейчас у меня есть только длинное начало, которое я, скорее всего, выброшу, да ещё огромная пачка всяких заметок.

Если эта вещь не выкристаллизуется у меня в голове в ближайшее время, я вынужден буду её отложить, потому что ситуация сильно пошла вразрез с установленными мной правилами работы. На самом деле у меня есть штуки три наработки типа полицейские-и-воры, которыми я могу заняться, один сюжет про параллельные миры и ещё две традиционные космические оперы. Я не хочу их делать, я хочу сделать грандиозную историю. Но, видимо, мне придётся подражать Кларенсу Баддингтону Келланду и давать клиентам то, к чему они привыкли и что охотно покупают, а не пытаться их удивить.

18 июля 1952: Лертон Блассингэйм – Роберту Э. Хайнлайну

Идея книги звучит потрясающе, но я вполне могу понять, почему Вы оказались в затруднительном положении. Отложите её в сторону, поработайте над чем-нибудь другим, потом вернитесь – и тогда Вы взглянете на неё по-новому.

10 июня 1953: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

…сожалею, но не могу сказать, что переломил ситуацию с романом…

На самом деле у меня с этим романом очень много проблем. Это та вещь, о которой я Вам, по-моему, давно рассказывал, о Человеке-с-Марса, про младенца, оставшегося в живых из Первой экспедиции на Марс, которого привезла назад Вторая экспедиция. Этот молодой мужчина никогда в жизни не видел людей и, что особенно важно, никогда не видел женщин и не слышал о сексе. Он был воспитан марсианами, он образован и элегантен по марсианским стандартам, но полностью неосведомлён о Земле. Какое воздействие окажут на него культура Земли и условия проживания на ней? Какое воздействие окажет он на земную культуру? Как всё это можно превратить в набор из «полицейские-и-воры» и «мальчик встречает девочку», не сваливаясь в чисто философские спекуляции? И наоборот, какое количество философствований воспрепятствует превращению этого романа в космическую оперу с картонными персонажами?

Я настолько в нём увяз, что на прошлой неделе решил отложить его на год или около того, но тут Стэн Маллен[204] вправил мне мозги и очень сильно помог. И теперь я пытаюсь продвинуться дальше. Когда всё это закончится, в итоге у меня либо вообще ничего не будет, либо я получу свой главный роман. Я сильно сомневаюсь, что из этого получится история для бульварных журналов; похоже, эта история совсем другого сорта. Я продолжу потеть над ней, и долгое время Вы ничего от меня не будете получать.

13 января 1955: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Я сейчас нахожусь на странице 68 проекта под названием «Марсианин Смит», который будет книгой для взрослых – то есть больше с-кса и ненормативной лексики, чем приемлемо в подростковой литературе. И это будет большая книга, не для журнальной публикации. Я не могу даже приблизительно оценить, когда этот проект завершится, так как есть некоторые завихрения сюжета, относительно которых я не вполне уверен.

23 февраля 1955: Роберт А. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Я вынужден признаться, что на прошлой неделе мне пришлось отложить роман в стол, два месяца и 54 000 слов рукописи пропали впустую. Джинни говорит, что из этого ничего не получится, а я всегда использую её в качестве пробного камня. И что гораздо хуже, я подозреваю, что она права; мне на самом деле никогда эта вещь не нравилась, несмотря на сильную и новую тему. Я, конечно, всем этим удручён, но я начал работать над другой вещью и надеюсь начать проект через день или два.

29 марта 1960: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Пару дней назад я закончил черновик романа, о котором писал, и я всё ещё как выжатый лимон. Это очень длинная вещь (800 страниц в непричёсанном виде), и всё, что я могу сейчас о ней сказать – что это не научная фантастика и вообще не похоже ни на что, что я делал раньше. Я хочу ещё над ней поработать, и, возможно, у меня получится всё сделать до отъезда, чтобы её перепечатали набело, пока мы будем за границей.

Я крайне вымотался за шестьдесят три дня, по двенадцать-четырнадцать часов в день прикованный к машинке. Теперь я должен отдохнуть, чтобы подготовиться к физически трудной поездке… завершить за пару недель месячную норму работ по дому, изучить российскую историю, политику и географию так, чтобы понимать хоть что-то из того, что увижу, и лечь костьми, но сократить примерно на треть эту новую историю. А тем временем у Шэмрок О’Тул в любой момент могут появиться котята – сроки составляют 60–65 дней, и сегодня – её 62-й; она похожа на футбольный мяч на ножках и горько жалуется на несправедливость всего этого. Я пришлю Вам котёнка авиакурьером, чтобы Вы не смогли отослать его обратно. Возможно, четырёх котят.

10 октября 1960: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Я думаю, что Вам следует послать «Человека с Марса» в «Putnam», так как они имеют право посмотреть его первыми. У меня на руках, если нам когда-нибудь понадобится, чистая, не слепая копия этой рукописи на той же самой плотной белой бумаге. Я отдаю себе отчёт в коммерческих проблемах этой рукописи, тех, на которые Вы указывали, но если её действительно издадут, она может быть распродана большим тиражом. (Разумеется, она не более рискованная, чем «Улисс», «Любовник Леди Чаттерлей», «Элмер Гентри» или «Тропик Рака» – каждый в своё время, когда они были изданы[205].)

«Человек с Марса» – это моя попытка вырваться из смирительной рубашки, одно из моих собственных изобретений. Я устал от того, что известен только как «ведущий автор детских книг» и ничего больше. Правда, эти подростки платили неплохо – машина, дом, движимое имущество – всё без кредитов, много путешествий, деньги в банке и в изрядном количестве в акциях плюс перспектива будущих роялти – грех жаловаться… но, как сказала бы одна слишком успешная шлюха: «Их лестница меня доканает!»

Я впервые осознал, насколько плотно я сам себя загнал в угол, когда редакторы моей soi disant[206] взрослой книги начали просить меня порезать её, чтобы пристроить её на рынок детской литературы. Тогда я вынужден был подчиниться. Но теперь я хочу понять, могу ли я писать о взрослых делах для взрослых и публиковать подобные вещи.

Однако я не имею никакого желания писать «мэйнстримные» истории типа «Над пропастью во ржи», «Охваченные любовью», «Пейтон-Плейс», «Человек в сером фланелевом костюме», «Слепящая тьма» или «В дороге»[207]. Хороши ли эти книги или плохи, каждая из них представляет собой образец, в подражание которому было написано более чем достаточно, и мне нет никакого смысла что-то добавлять в эти категории – я хочу сделать свою собственную вещь, по-своему.

Возможно, я на этом провалюсь. Я не знаю. Но тот успех, который у меня был, пришёл потому, что я был оригинален, а не потому, что писал «безопасные» вещи – в дешёвых и глянцевых журналах, в кинофильмах, в детских книгах. В бульварной НФ я сразу же двинулся на вершину, писал о социологии, сексе, политике и религии в то время (1939), когда все эти предметы были табу. Позже я прорвался в глянцевые журналы с научной фантастикой, когда считалось само собой разумеющимся, что НФ – это дешёвое чтиво и ничего больше. Вы помните, что мой первый подростковый роман считали издательским экспериментом – и довольно рискованным. Я никогда не писал, «что все пишут» – и теперь не хочу этим заниматься. О, я полагаю, что если такая необходимость встанет по финансовым соображениям, я смогу подражать моим собственным ранним работам и делать это достаточно хорошо, чтобы продаваться. Но я не хочу. Я надеюсь, что эта новая и необычная книга будет продаваться. Но, независимо от того, выйдет из неё что-то или нет, я хочу, чтобы моя следующая книга была совсем другой – не имитацией «Человека с Марса», не тщательным «повторением пройденного» в подражание моим подростковым и квазиподростковым вещам, изданным как soi disant взрослые НФ книги. У меня есть много вещей, которые я хотел бы написать, и ни одна из них не вписывается в эти шаблоны.

14 октября 1960: Лертон Блассингэйм – Роберту Э. Хайнлайну

Дорогой Водный брат,

Я совершенно восхищён Вашей храбростью, а также Вашим интеллектуальным мужеством, которое позволяет Вам открывать новые области на литературном глобусе.

21 октября 1960: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Во-первых, я думаю, что предложение «Putnam» – одно из самых щедрых, какие я когда-либо видел; в нём полностью соблюдены все мои интересы. Пожалуйста, передайте им это?

Всегда можно найти, что сократить, хотя при этом можно заработать литературную анемию. Но исправления, которые они требуют, – совсем другое дело. И не потому, что мне не хочется ими заниматься… а потому, что я не вижу, как их сделать. Эта история – кэйбелловская сатира[208] на религию и секс, это даже при самом пылком воображении далеко не научная фантастика. Если я начну вырезать религию и секс, я очень боюсь, что закончу безалкогольным мартини.

Я знаю, что история шокирует – и я знаю дюжину мест, где я мог бы сделать секс чуть менее откровенным, чуть более кулуарным, неявным, изменив лишь несколько слов (типа: «Чёрт, на ней не было даже доморощенного фигового листика!»). (Чуть меньше колорита, конечно же, но раз надо, значит, надо.)

Но я не вижу, как выкинуть секс и религию. Если я это сделаю, от истории ничего не останется.

Эта история должна показать полностью свободный (в смысле философских клише) взгляд на современную человеческую культуру с нечеловеческой точки зрения Человека с Марса. В соответствии с этой установкой, я ни одну вещь не признаю само собой разумеющейся и волен раскритиковать всё, что угодно, от Девочек-скаутов и Маминого Яблочного Пирога до идеи патриотизма. Никаких священных коров любого вида, никаких поклонов и любезностей в сторону королевской ложи – такова общая идея.

Но, помимо двух дюжин несерьёзных сатирических нападок, есть две главные цели, которые я атакую, две самые большие, самые жирные священные коровы, два неявных допущения нашей Западной культуры, которые каждый автор обязан признавать хотя бы на словах, одно относительно религии, другое – относительно секса.

Что касается религии, то первая аксиома Западной культуры – это концепция личностного Бога[209]. Вам разрешено оспаривать любой аспект религии, кроме этого. Если вы попытались это сделать, вы становитесь плюсплюс антихорошим мыслепреступником[210].

В вопросах секса наша первая культурная аксиома гласит, что единственным приемлемым вариантом является моногамия. Автору разрешено сколько угодно писать об изнасилованиях, инцесте, прелюбодеянии и специфических извращениях… если при этом он намекает, что все эти вещи, безусловно, греховны или, по крайней мере, социально неприемлемы – и что за них придётся расплачиваться, публично или путём раскаяния. (Почему цензоры ополчились против леди Чаттерлей и ее любовника? Причиной были отнюдь не их поднадоевшие односложные слова, а тот факт, что им нравилось прелюбодеяние – и оно сошло им с рук – и после они жили долго и счастливо.) Всё это дело сильно смахивает на коммунистическую «критику»… при Коммунизме можно критиковать что угодно и какого угодно товарища (по крайней мере, теоретически), если вы не замахиваетесь на базовые положения марксизма.

Итак… пользуясь свободой мифического человека с Марса… я предпринял критическое и нелицеприятное исследование двух неприкасаемых: монотеизма и моногамии.

Моя книга говорит: личный Бог недоказуем, маловероятен, а вся современная теология – суеверная болтовня, оскорбительная для зрелого ума. Но атеизм и «научный гуманизм» являют собой такой же вздор, только в зеркальном отображении, и столь же отвратительный. Агностицизм интеллектуально более приемлем, но только тем, что признаёт своё невежество, полное интеллектуальное банкротство и сдаётся. Все прочие религии в других местах или в прошлом, монотеистические, политеистические или какие-то иные, столь же нелепы, а сама идея «богослужения» соответствует интеллектуальному уровню дикарей из джунглей, ублажающих своё Мумбо-Юмбо. (Попутно замечу, что христианство – это политеизм, а не монотеизм, как утверждается (тут раввины правы), и что его самая святая церемония – не что иное, как ритуальный каннибализм, родом прямо из дымных пещер нашего далёкого прошлого. Они должны меня линчевать.)

Но я не предлагаю готовых решений, потому что у меня их нет, нет ни одного – для интеллектуально непредвзятого читателя. Тот пантеистический, мистический рефрен «Ты есьм Бог!», который пронизывает книгу, предлагается не в качестве Символа веры, но как тезис экзистенциалиста о личной ответственности, лишённой всего божественного. Он означает: «Не взывай к милосердию Бога, Отца небесного, маленький человек, потому что его нет дома, и никогда не было дома, и вообще ему на всё плевать. То, что с тобой происходит, счастлив ты или несчастен, жив или мёртв – сугубо твоё личное дело, а вселенной ты до лампочки. На самом деле, возможно, ты и есть вселенная, и сам – единственная причина всех своих неприятностей. Ну а в лучшем случае ты можешь надеяться на дружбу своих друзей, не более божественных (или столь же божественных), как ты сам. Так что брось хныкать и прими с мужеством – «Ты есьм Бог!»

Относительно секса моя книга говорит: секс – это чертовски забавно, в любом аспекте не постыдно и совсем не священно. Единобрачие – просто социальная модель, полезная для определённых структур общества, но это сугубо прагматический вопрос, не связанный с грехом… возможны мириады других моделей, и некоторые из них в соответствующих обстоятельствах могут быть более эффективными и больше способствовать общему счастью. Фактически единственное достоинство моногамии заключается в том, что она даёт формулу, определяющую, кто должен позаботиться о потомстве… и если другая формула обеспечит этот практический аспект, семь к двум, что она, вероятно, лучше послужит людям, которые чертовски страдают, пытаясь практиковать единобрачие по писаным правилам.

Вопрос теперь не в том, верны ли изложенные выше идеи или это просто чушь – вопрос в том, останется ли от книги хоть что-нибудь, если я их вырежу. Я так не думаю. Я думаю, что не останется даже слабенького приключенческого сюжетика, потому что всё действие инспирировано этими еретическими идеями. Всё полностью.

Желание м-ра Кэди, чтобы я устранил первое «чудо» исчезновения на стр. 123–124, порождает сравнимую по величине серьёзную литературную проблему. Конечно, я могу переписать ту сцену, именно так, как он предлагает… но к чему я приду в результате? Эта сцена порождает все последующие чудеса в сюжете, их множество. Допустим, я соглашусь, что «чудеса» – негодный материал, но чтобы убрать их, я должен выбросить последние 700 страниц рукописи, т. е. написать совершенно другую историю. Чудеса служат универсальным «доказательством». Без них Человек с Марса не сможет завербовать на свою сторону Харшоу, Бена, Пэтти, доктора Нельсона, даже Джилл – никого! Истории не станет.

(Я думал, что я выбрал сравнительно простенькое чудо, поскольку выбирал из тех, которые были теоретически и математически возможны, позднее я обосновал его в кабинете Харшоу. Но я боюсь, что с этим вышло как с атомной энергией: никто, кроме профессиональных мечтателей, не мог в неё поверить, пока это не случилось. Могу добавить, что если бы я прикрыл это чудо выдуманным электронным прибамбасом, то у меня и слон бы «исчез» – и никто бы не пикнул.)

На мой взгляд, всё, что можно сейчас сделать – это принять весьма щедрое предложение м-ра Кэди и придержать его на шесть месяцев, чтобы посмотреть, возьмёт ли какой-нибудь другой издатель эту вещь без исправлений или с такими правками, которые мне покажутся осуществимыми.

Но я не буду удивлён, если её никто не захочет взять. Впервые в своей жизни я предавался роскоши писать, не косясь одним глазом на табу, рынок и т. п. Я не удивлюсь и лишь слегка расстроюсь, если окажется, что результат вышел не ходовой.

Если не получится продать роман более-менее в том виде, в каком он есть, я приложу все силы, чтобы удовлетворить требования м-ра Кэди. Я не вижу, как это можно сделать, но, безусловно, попытаюсь. Возможно, мне придётся совершить поездку в Нью-Йорк, чтобы провести с ним одно или несколько совещаний по поводу романа, если он сумеет найти для меня время. Потому что у него должны быть какие-то идеи относительно того, как, по его мнению, можно спасти эту историю – боюсь, что сам я с этим не справлюсь.

Предлагаемый контракт меня приятно удовлетворил. Но я хотел бы внести одно изменение. Я не хочу получать половину суммы после подписания, половину после утверждения рукописи. Они должны задержать все авансовые выплаты до тех пор, пока я не представлю им одобренную рукопись. Было бы несправедливо требовать от них вложить 1500$ в историю, которая может оказаться непригодной для печати. Даже если это общепринятая практика, и так делают многие авторы – мне всё равно. Я не согласен с гильдией по этому вопросу и считаю, что это – жлобский обычай, от которого писатели должны воздержаться, если они хотят, чтобы к ним относились как к деловым людям, а не как к детям.

Пожалуйста, передайте мою тёплую благодарность м-ру Кэди за его беспокойство и заботу. Должно быть, он превосходный человек – я с нетерпением жду, что когда-нибудь с ним встречусь.

31 октября 1960: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Я обдумал предложенные Вами изменения в «Человеке с Марса». Я понимаю Вашу точку зрения в каждом случае и не возражаю против внесения изменений… но мне кажется, что лучше оставить всё в нынешнем виде и не трогать текст, пока я не начну вносить в него исправления и сокращать под конкретные требования какого-то конкретного издателя. Если я займусь этим для «Putnam», то чудовищный труд по удовлетворению требований м-ра Кэди автоматически включит в себя все правки, которые Вы упоминаете. Фактически большая часть книги будет изменена до неузнаваемости.

Но я всё ещё питаю слабую надежду, что какой-нибудь издатель рискнёт с ней без таких радикальных изменений и сокращений.

4 декабря 1960: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Лертон, думаю, я ещё не говорил Вам, какую замечательную, на мой взгляд, работу Вы проделали при размещении этой рукописи. Я писал эту вещь, осознанно не оглядываясь на рынок. Двадцать лет я одним глазом косился на рынок, а другим на рукопись в своей машинке (так было всегда, даже когда я не соглашался с редакторами или продюсерами). Но я знал, что мне никуда не деться от лёгкой халтурной работёнки, ориентированной на рынок, пока я не освобожусь и не начну игнорировать рынок… и мне хотелось написать хотя бы одну историю, в которой я смогу говорить то, что думаю, не обращая внимания на объёмы, табу и прочие ограничения.

Когда я закончил эту вещь и перечитал её, я понял, что её никогда в жизни никуда не продать, и Джинни со мной согласилась. Но Вы сделали это. Спасибо.

Если на этот раз всё получится, я могу попытаться написать ещё несколько независимых историй. Если будет провал, я, возможно, вернусь к вещам, которые умею пристраивать на рынок.

27 января 1961: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

…я говорил Вам примерно неделю назад, что сделал основные сокращения в «Человеке с Марса»? Тем временем команда школьниц пересчитала слова в рукописи, слово за словом, и просуммировала результаты на арифмометре. Сейчас в рукописи 160 083 слова – и я испытываю соблазн допечатать эти лишние восемьдесят три слова на почтовую открытку…

Я немного разочарован, потому что по моим ощущениям от хода работ я должен был закончить где-то в районе 155 000 слов, и тогда я мог бы попытаться отжать ещё 5000 слов или чуть меньше и достичь назначенных «Putnam» 150 000. Я знаю, такой результат им понравился бы гораздо больше. Но я не вижу никакой возможности его добиться. Сейчас текст настолько плотный, что больше из него не выжать ни капли, и я не смогу его утрамбовать ещё больше без полной переделки и переписывания. Я переписал и решительно сократил среднюю часть, где м-р Майнтон почувствовал снижение темпа, и я сократил там каждое слово, каждое предложение, каждый абзац, которые оставил бы в начале и окончании. Из-за того, что местами были вырезаны слишком большие куски, стиль стал скорее «телеграфным», несколько отрывистым – и мне пришлось очень ловко использовать несколько тысяч слов для «смазки» слов, введённых в текст, чтобы сделать стиль более изящным и удобочитаемым.

Правда в том, что эта книга является самой сложной историей, которую я когда-либо писал, полная биография от рождения до смерти, с самым сложным сюжетом и с наибольшим числом полностью прописанных персонажей. Об этом нужно рассказывать в объёмах Энтони Адверса (который занимал 575 000 слов!): я удивлен, что мне удалось ужать её до 160 000.

Моя машинистка сейчас заканчивает третью четверть рукописи. Она может работать для меня только по вечерам и в уик-энды; если её здоровье выдержит, думаю, она закончит к 12–15 февраля. Тем временем я буду работать над дальнейшим сокращением и переделками и должен буду убрать ещё немного текста, больше тысячи, но меньше пяти тысяч слов. Если моя машинистка закончит вовремя, то я рассчитываю отправить Вам рукопись к понедельнику, 20 февраля (я сомневаюсь, что Вы захотите её всю перечитывать, но может быть, Вы захотите посмотреть, как я переписал сексуальную сцену, которая Вас обеспокоила). Это даст «Putnam» более трёх недель форы, чтобы сдвинуть начало производства и успеть выпустить книгу к Конвенту научной фантастики в Сиэтле 2–4 сентября 1961-го. Или же они могут, если захотят, использовать эти три недели, чтобы прочитать рукопись и вернуть мне для переделки чего-нибудь, что им не понравится – и при этом всё ещё выдерживать их производственный график. Я не смогу сделать существенные сокращения за такое время, но я, конечно же, смогу переделать одну-две сцены, если это будет необходимо.

17 марта 1961: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Я только что говорил с м-ром Кэди из «Putnam». Он сказал мне, что «Doubleday» хочет выпустить мою книгу про Секс и Иисуса в ассортименте «SF book club»[211] и как альтернативу в каких-то других клубах, не специализирующихся на НФ. Я не испытываю особой приязни к клубу книголюбов НФ «Doubleday» и с умеренным энтузиазмом одобрил этот план – только потому, что он отчасти гарантирует, что «Putnam» получит свой навар и заработает немного прибыли, даже если коммерческий выпуск будет расходиться не очень хорошо (это главное, о чём я беспокоюсь). Однако м-р Кэди, похоже, считает, что продажи через клуб книголюбов существенно повысят и продажи коммерческого издания – к тому же он испытывает большую уверенность в книге (большую, чем я) – и мне остаётся надеяться, что он прав.

Эта перемена в планах, сказал он, должна привести к тому, что «Doubleday» предложит книгу к продаже в этом июне, а коммерческое издание они постараются выпустить как можно скорее, вероятно, в начале июля.

Окончательное название будет утверждено в понедельник днём (Кэди позвонит мне), и, Лертон, Вас приглашают и настоятельно просят предложить свой вариант – проще всего прямо к нему. (Я надеюсь, что это письмо дойдёт к Вам с утренней почтой в понедельник.) На сегодня текущие рабочие названия такие:

«Еретик»,

«Шелест крыльев его» (это НФ, связанная с моей диаграммой «Истории Будущего», не ассоциируется с «научной фантастикой» в умах широкой публики. Все эти названия были выбраны, чтобы облегчить продажу книги как мэйнстримный роман, «Философскую фантазию» или что-то подобное).

«Воробей падёт»,

«Рождённый на страдание» (Иов 5:7),

«Это запретное древо» (Милтон),

«Добро и зло» (Генезис 2:17).

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА: На сегодняшний день никто не может вспомнить, кто же придумал название «Чужак в стране чужой»[212].

Глава XV

Эхо от чужака

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА: В первый год после публикации «Putnam» продажи «Чужака» шли не очень хорошо. Он тут же вышел в издании клуба книголюбов, двухлетний контракт, и был второй двухлетний контракт с клубом книголюбов. На втором году после публикации он вышел в мягкой обложке в издательстве «Avon». Вялые продажи сменились средними, а потом перешли в ошеломляющие. Эта книга внезапно получила широкое признание. Его можно было объяснить только устной рекламой самих читателей. С тех пор она много лет выходила в коммерческом издании и всё ещё продаётся достаточно большими тиражами, чтобы издатели продолжали её печатать. И она по-прежнему бойко продаётся в мягкой обложке, теперь в издании «Ace». В настоящее время это уже шестьдесят пятый тираж в мягкой обложке. Клуб книголюбов научной фантастики «Doubleday» недавно прислал запрос о новом переиздании под их эгидой.

9 октября 1966: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

При сём прилагаю письмо *** к Вам о театральной постановке по «Чужаку». Я понятия не имею, что является надлежащим и разумным в этом вопросе, и продолжаю оставлять это полностью на Ваше усмотрение. Но я начинаю думать, что дополнительные права на «Чужака», например, для театра, ТВ или кино, в один прекрасный день могут кое-что принести, возможно, через Неда Брауна, возможно, через другие каналы. Почта от поклонников этой книги только увеличивается, вместо того чтобы уменьшаться, и это явно работает довольно мощная устная реклама. Недавно я узнал, что её считают «Новым Заветом» – и обязательной к прочтению – в одном экстравагантном культе, который называется «Kerista». (Kee-rist!) Я не знаю точно, что это за «Kerista», но его глава в Лос-Анджелесе предложил мне 100$ за выступление. (Я им отказал.) А прямо на прошлой неделе я был поражён, обнаружив весьма хвалебный обзор «Чужака» на целую страницу в (ей-богу не вру!) глянцевом нудистском журнале – ссылка на статью была вынесена на обложку… А в горных штатах[213] есть компания под названием «Serendipity, Inc», которая серьёзно намерена субсидировать образование – они используют слова «раздели воду» и другие фразы из книги в качестве корпоративных слоганов. Или чего-то в этом роде. И ещё есть этот новый журнал критики, «GROK» – я его ещё не видел, но его рекламируют в «Village Voice». И почти каждый день я получаю письма от людей, которые утверждают, что видят во мне своего рода духовного наставника. (Я держусь от таких подальше!) В общем, круги на воде разошлись удивительно далеко – и Кэди, возможно, был прав, считая, что книгу можно продвигать в других сферах. (Меня вполне устроят просто деньги в тумбочке, и, пожалуйста, без всяких культов.)

6 ноября 1966: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Я думаю, что уже говорил Вам, что Институт Эсален[214] хочет, чтобы я в конце июня провёл семинар по теме «Религия в Космическую эру», вместе с Аланом Уоттсом, дзен-буддистским писателем, и епископальным священником. Это должно занять всего один уик-энд, место (Биг Сюр) – совсем рядом, а плата (500$) вполне удовлетворительна. Тем не менее я, видимо, не приму приглашения, поскольку не представляю, как я могу принять в этом участие, не оскорбив смертельно ни священника, ни дзен-буддиста. Я переговорю об этом по телефону непосредственно с директором, поскольку не хотел бы высказывать мои реальные опасения прямо в письме.

22 декабря 1966: Лертон Блассингэйм – Вирджинии Хайнлайн

…и получать значок «Grok». Может быть, выпустить пресс-релиз, чтобы дать дополнительный стимул к заказам.

15 апреля 1967: Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Ещё о «Чужаке» —

Мой брат Рекс спрашивал владельца магазинчика, где он закупает такие разные виды значков «Stranger», тот ответил: «Есть около дюжины различных поставщиков». Он сказал, что один из них – девушка, которая кем-то работает в колледже, где делают эти значки (без сомнения, это другой вариант значков «Stranger»).