Южный Крест

Он лег на койку, заложил руку за голову и долго не мог собраться с мыслями. Не мигая, смотрел он на потолок каюты, а в ушах его все еще звучал равнодушный голос дипломатического чиновника.

Николай Петрович умер… Нет больше графа Николая Петровича!.. Коцебу не встречался с ним годами, да и переписывался не часто, но всегда чувствовал, что судьбы их связаны.

Вспомнился далекий день: молодой лейтенант прибыл с Белого моря в запорошенный снегом Петербург; Крузенштерн привел его в дом на Английской набережной и представил графу Румянцеву будущего командира брига «Рюрик». Тогда-то и вошел в его судьбу этот человек с умными улыбчивыми глазами и ироническим очерком рта.

Когда же «Рюрик» ушел из Кронштадта и плыл, гонимый ветрами, под небом трех океанов, Николай Петрович тревожился, писал капитану теплые, почти родственные письма. И после возвращения «Рюрика», после окончания кругосветного похода Румянцев заботился о путешественниках. С каким удовольствием показывал граф послание к нему покойного ныне императора Александра, заверявшего, что он обратит особенное внимание на лейтенанта Коцебу и его спутников.

У графа была, думалось Отто Евстафьевичу, удивительная способность зажигать людей жаждой ученых подвигов. Настойчивость, настойчивость и еще раз настойчивость, любил повторять он. Не мне одному оплакивать его кончину. Каково-то Ивану Федоровичу? Да и у многих моряков больно стеснится сердце.

Коцебу все в той же позе, вытянувшись и заложив руку за голову, лежал на койке. Он слышал как подходили к кораблю какие-то портовые шлюпки, как старший лейтенант переговаривался в рупор с англичанами, слышал как сменились вахты, чувствовал, что ветер разводит на рейде сильную волну, но все это слышал и чувствовал машинально, механически, мысли его были далеки от корабля, от Портсмута…

Он вспоминал о своих встречах с Румянцевым, с горечью, всей душой ощущал тяжесть утраты. Но, как всякий человек, оплакивающий смерть другого человека, он невольно задумывался над тем, что же означает эта смерть для него, лично для него, для Отто Коцебу, капитана русского флота.

И он понимал, что для него смерть Румянцева означает крушение надежды продолжить дело «Рюрика»…

Ты можешь отчаиваться. Но даже если небо упадет на землю, ты остаешься командиром корабля. Тише, сердце! Ты шел океанами. Иди нынче в Кронштадт.

Капитан будто все тот же: высокий, тонкий в поясе, спокойно рассудительный. Только те, кто знает его много лет, такие, как доктор Эшшольц и Петр Прижимов, замечают погрузневший его шаг, желтизну запавших висков… Но он на шканцах, он командует, он ведет корабль. Тише, сердце!

И знакомой балтийской дорогой, отмерив последние сотни миль трехгодичного пути, в полуденный час июльского дня 1826 года, привел он шлюп на Большой кронштадтский рейд.

На рейде было тесно: он был заставлен кораблями, только что вернувшимися из практического плавания. На фрегате «Князь Владимир» вился флаг командующего эскадрой старого адмирала Романа Васильевича Кроуна, слывшего во флоте самым добродушным человеком. В Купеческой гавани разгружались хлебные баржи. В порту снаряжали новых «кругосветников» — шлюпы «Сенявин» и «Моллер», и капитаны Федор Литке и Михаил Станюкович сбивались с ног от забот и хлопот, которые, как известно, не исчерпываются до тех пор, пока буксиры не вытянут судно из гавани на рейд. Несколько баркасов под дружные песни гребцов шли в Петергоф. На другой стороне залива, у ораниенбаумского берега лавировали яхты Российского яхт-клуба во главе со своим командором Александром Лобановым-Ростовским…

«Ну, здравствуй, Кронштадт», — подумал Коцебу, и, обернувшись к офицерам и ученым, столпившимся позади него, впервые после портсмутской стоянки улыбнулся:

— Поздравляю, господа!

Снял фуражку и устало вытер лоб платком. Третий круг Отто Евстафьевича Коцебу завершился.

* * *

В Кронштадте было оживленно и весело, как бывало всегда, когда на рейде стояла эскадра и многие офицеры и матросы после долгой отлучки съезжали на берег.

В Летнем саду, среди деревьев с загустевшей июльской зеленью, военный оркестр, сыграв старинный, екатерининских времен полонез Козловского, исполнял модные, любимые молодежью вальсы. На улицах, из растворенных окон слышались женский смех, мужские голоса, звон стаканов, гитарный перебор. За высоким дощатым забором, крашенным охрой, сочный басок, безбожно фальшивя, выводил что-то из алябьевской «Лунной ночи».

Вечер был хорош, пригожий балтийский вечер. Коцебу шел по Кронштадту неспешным шагом человека, исполнившего долг, заслужившего отдых. На душе его было грустно и светло. До окончания расчетов за экспедицию на «Предприятии» он решил поселиться в Английском трактире. В том самом трактире, где больше десяти лет назад, молодым лейтенантом, отмечал он свой последний береговой день с «Рюриковичами» — Глебом Шишмаревым, художником Хорисом, доктором Эшшольцем.

Хозяин трактира Томас, раздобревший, благообразный, встретил капитан-лейтенанта как старого знакомого. Капитану отвели большую комнату, уставленную потертой штофной мебелью.

Поднимаясь во второй этаж по скрипучей лестнице с резными дубовыми перильцами, Коцебу столкнулся с контр-адмиралом.

— Ба! — воскликнул адмирал. — Отто! Здравствуй, мой друг.

— Иван Федорович! Как я рад!

Они обнялись.

Крузенштерн приехал в Кронштадт из Петербурга (он служил теперь помощником директора Морского корпуса) посмотреть на сборы в кругосветный вояж «Сенявина»; на «Сенявине» уходил сын его Павел, восемнадцатилетний юнкер гвардейского экипажа.

Коцебу велел слуге подать ужин. Когда рюмки были налиты, Отто печально посмотрел на Ивана Федоровича, и тот, поняв этот взгляд, сдвинул брови:

— Осиротели мы, брат. Помянем графа Николая Петровича.

— Осиротели, Иван Федорович.

Они выпили, помолчали.

— А теперь скажи-ка, милый, как плавалось?

Коцебу коротко рассказал об открытиях в Южном море, о пребывании в Ново-Архангельске, о том, как с приходом чистяковской «Елены» зажглась в душе новая надежда…

— Неудачник я, Иван Федорович. Теперь-то, со смертью Николая Петровича, верно, все заглохнет.

— Думаю, Отто, что так и будет. Там… — Крузенштерн указал на потолок, разумея высшие сферы, — там экспедицию к Северо-западному проходу считают излишней, ненужной. А компания Российско-Американская без графа и пальцем не шевельнет. Деньги, как говорится, не голова — наживное дело. Вот деньги они-с наживают, а голову — никак.

Крузенштерн положил на рябчика ложку густой сметаны и продолжал:

— Кто знает, не будь того шторма, может, ты бы и обошел Ледяной мыс на «Рюрике»… Впрочем, неудачником зря себя мнишь. Путешественник, ступавший по землям, где до него ни единой европейской души не было, тот путешественник испытывает истинное счастье. Тебе же оно дано было. И не раз, мой милый, не гневи бога. Счастливец ты! Вот будешь в Петербурге, преподнесу подарок: первый том моего «Атласа Южного моря». В нем и твои открытия отмечены. Что ж до Севера… Знаешь ведь, у каждого свой крест. И у тебя свой…

И ласково усмехнувшись, добавил:

— Южный! Южный Крест. Под этим созвездием сделал ты знатные дела.

Коцебу смотрел на доброе, сильно постаревшее лицо своего флотского наставника. Легонько пристукнув ребром ножа о бокал и послушав тихий мелодичный звон хрусталя, он ответил, но не Крузенштерну, а самому себе:

— Да, мой крест — Южный… Южный Крест.

ХМУРЫЙ ЗАКАТ

Еще только сумерничало. Но он-то знал, что закат надвигается.

Словно с разбега, большого и многолетнего, продолжалась служба. Служба, но не служение. Он был моряком дальних походов. Он был искателем бурь. И нельзя сказать, что не находил их. Теперь же не было ни бурь, ни ослепительных гроз в тропиках, ни мучительного и сладостного ожидания возгласа марсового матроса, приметившего неизведанный берег.

Служба. Год за годом… Капитан второго ранга — офицер для особых поручений все при том же ревельском адмирале Спиридове. Командир линейного корабля, кронштадтского флотского экипажа… Перевод в столичный гвардейский экипаж. Будто б почетное, лестное назначение. Но это уж — милость, снисхождение. Он только числится за экипажем. Ведь казармы на Екатерингофском проспекте опустели: моряки-гвардейцы под начальством открывателя Антарктиды Фаддея Беллинсгаузена пешим маршем ушли на юг, на войну с турками. Их уже разместили на боевых черноморских судах, и сам Беллинсгаузен поднял свой контр-адмиральский флаг на корабле «Пармен». А он? Почему же он не с ними? В официальном документе объяснено: «уволен в Ревель для излечения болезни».

О, эта хворь, закравшаяся в его грудь после памятного шторма, эта злодейка выпустила когти. Она не смела согнуть Коцебу, когда он стоял на палубе третьего кругосветного корабля. Она таилась, караулила. Теперь пришел ее черед. Но болезнь не спешила. Медленно и верно она рушила человека, обладавшего когда-то железным здоровьем.

Он, однако, не так-то легко сдавался. Он писал отчет о плавании шлюпа «Предприятие», писал книгу этнографических этюдов о Калифорнии, об островах Южного моря — осуждал колонизаторов, печалился о туземцах.

Морской отчет был издан в двадцать восьмом году, а книга два года спустя. И в тот же год, в феврале 1830-го, капитан первого ранга Отто Евстафьевич Коцебу был уволен из флота «по расстроенному здоровью».

Что ж, человека может загубить болезнь. Но книги… книги останутся. Останутся для мореходов и натуралистов, для географов и историков, для всех, чья мысль стремится перелететь плетень повседневных забот и познать дали Тихого океана, Южного моря.

* * *

Его закат был хмур и долог.

Он ушел из флота сорока двух лет. Человек с девизом «действовать!» обречен был на медленное угасание в дремотной тиши эстонского поместьица. На шестнадцатилетнее угасание…

Он умирал в феврале. Ветер бушевал, выл, стучал ставнями. Отставной моряк лежал на спине, вытянув руки поверх одеяла; глаза его были закрыты. И тогда ему послышался голос Ивана Федоровича. Крузенштерн говорил о Южном Кресте. Умирающий улыбнулся углами губ: созвездие его счастливых лет, пять звезд, три ярких, а две рядышком — бледнее…

INFO

Юрий Владимирович Давыдов

ЮЖНЫЙ КРЕСТ

Редактор С. Я. Проходцева

Художественный редактор В. В. Щукина

Технический редактор Д. А. Глейх

Корректор П. И. Чивикина

Т-10113. Сдано в производство 28/VI —57 г. Подписано в печать 24/Х — 57 г. Формат 84 x 108/32. Физических листов 2,75. Печатных листов 4,51. Издательских листов 4,41. Тираж 50.000 экз. Цена 1 р. 35 коп. Заказ 2683.

Москва В-71, Б. Калужская 15, Географгиз

Типография «Красный пролетарий» Госполитиздата

Министерства культуры СССР, Москва, Краснопролетарская, 16.