Южный Крест

— Вам Отто Евстафьевич, — сказал Муравьев, — может сподручнее продолжать ученые занятия в тропиках. Вам в них везенье.

— Однако, — заметил Лазарев, — шлюп тогда явится в Ситху таким потрепанным, что впору не пост нести, а к верфи швартоваться.

Коцебу, подумав, отвечал:

— Конечно, господа, в запасе у меня примерно полугодие. Я мог бы побывать и на Радаке (там сколь не бывай, все новенькое сыщешь), мог бы поискать и коралльную цепь Ралик. Это так. Но и Михаил Петрович прав: получится, что шлюп два года без починки. Какой же он будет защитник колоний от иноземного посягательства?

Капитан-лейтенант Кордюков, прислушавшись к разговору и сообразив о чем речь, предложил:

— А не попытать ли, Отто Евстафьевич, счастье в Беринговом проливе? Знать бы еще в Камчатке, что Матвей Ивановичу мы не нужны, так прямо бы в Берингов из Петропавловска двинули!

— То-то и дело, Тимофей Васильевич, — с плохо скрытой горечью ответил Коцебу, — то-то и дело, что вечно эти неувязки карты путают. Вы же знаете, через Берингов пролив дорога к моей заветной мечте, к тому, что еще на «Рюрике» зачинал… Я бы, господа, все свои открытия в Южном море променял, пожалуй, на один только обход Ледяного мыса.

Он насупился, как человек, в котором задели больную струну.

— Ну-с, об этом теперь тужить нечего, — сказал Лазарев, наливая малаги Коцебу и Муравьеву. — В нынешнем году никак нельзя уж идти вам в Берингов. Да и в будущем не получится. Вот, ежели в двадцать шестом…

— Когда у меня все запасы кончатся, — мрачно перебил его Коцебу и неприязненно покосился на капитана второго ранга.

А за столом продолжалось веселье. Многие уже захмелели, подходили к распахнутым окнам, переводили дух и с удовольствием оглядывали панораму: селение, островки, рябь залива, ясные дали Великого, или Тихого.

«Изобретения» повара-креола были, наконец, исчерпаны. Гости, отяжелев, расходились по комнатам. Подали трубки. Мичман Чекин, ревизор со шлюпа Коцебу, раздобыл где-то гитару, забросил ногу на ногу, взял аккорд, другой.

— Давай-ка, Паша, любимую.

Чекин кивнул и заиграл. Мичманы, кто сидя, кто стоя в обнимку, подхватили незатейливую офицерскую песенку, которую часто певали и в кают-компаниях, и на зимних береговых квартирах:

Где прежде расцвела Троянская столица, Там в наши времена Посеяна пшеница. Где прежде в Капитолии Судилися цари, Там в наши времена Живут пономари…

Отто Евстафьевич вышел из дому никем не замеченный. Хотелось побродить в одиночестве на вольном воздухе, собраться с мыслями.

Стало быть, до весны шлюп его не был нужен в Ново-Архангельске. Весной, когда на Ситху съедется много воинственных и хорошо вооруженных американскими купцами индейцев-колош, тогда может быть понадобятся пушки военного корабля…

Черт побери, неужто нельзя было дать знать об этом в Петропавловск! Ну, хоть бы в Охотск. Ведь в апреле из Ново-Архангельска обязательно уходит в Охотск почта. А оттуда нашлась бы оказия на Камчатку. И он бы повел «Предприятие» не в Ново-Архангельск, а в Уналашку, в зунд Коцебу и далее. Кто знает, не сумел бы он сделать то, что не дал ему совершить проклятый шторм!

Теперь же одна забота: как получше использовать нежданно-негаданно освободившееся полугодие? Не торчать же в Ново-Архангельске с его нездоровой зимой, с его прелестями в виде цинги и пагубного для служителей безделья и скуки. На север — поздно, на дальний юг — нельзя… Остаются Калифорния и Сандвичевы острова. Там в зимнюю пору благодать. Пусть люди отдохнут, подкормятся, офицеры и штурманы узнают прекрасные гавани Сан-Франциско и Гонолулу.

Ровно месяц простоял шлюп на Ситхинском рейде, а в сентябре вступил под паруса и ушел в Сан-Франциско. Вскоре покинул рейд и лазаревский фрегат «Крейсер».

* * *

В далекой островной крепости потянулась будничная жизнь.

— Слуша-а-ай, — перекликались ночами часовые.

«А-а-ай», — отзывалось эхо. Караульный офицер поеживаясь на сыром ветру и кутаясь в плащ, проверял дозорных на башнях.

Утром с солдатской суровостью на лицах барабанщики били «зорю». Рабочие торопились на верфь. Чиновники, лениво перебраниваясь с супругами, собирались в контору.

Своя, издревле заведенная жизнь, шла и у индейцев-колош. (В отличие от прежних правителей Российско-Американской компании Матвей Муравьев дозволил им селиться близ крепости.)

Мужчины, важные, мрачные, с глубоко посаженными черными глазами, милостиво принимали из рук жен завтрак. Дядюшки несли малолетних племянников к ежедневной морской ванне. Малюткам приходилось купаться в любую погоду. Об этом заботились дядюшки; папаши же, несмотря на их суровую наружность, не выносили криков и плача чад. Накормив повелителей-мужей, колошенки принимались за выделку ковров и одеял из козьей шерсти, изготовление красивых разноцветных корзин, дубление шкур.

Ничем не отличаясь, ничем не радуя, катились зимние недели. Зима не приносила новоархангельцам ни ясных деньков с добрым бодрящим морозцем, ни чистого, веселящего душу сверканья снегов. Она была хлипкой, промозглой; снег с дождем да подлый ветер, пробирающий до костей и вызывающий озноб.

Зато весна была ранней: в феврале уж малина цвела!

В белое ее цветение и вернулись в Ново-Архангельск из солнечной южной стороны моряки капитан-лейтенанта Коцебу.

«Предприятие», заняв место в заливе напротив крепости, приступило к охранительным обязанностям, исполнявшимся до него лазаревским фрегатом. Но воинственные индейцы-колоши с американского берега, видимо, вполне примирились с компанейскими промышленниками и не думали вступать на тропу войны. Артели уходили на промыслы, рыбачьи байдары свозили в селение улов, ни американские, ни английские контрабандисты не показывались, словом, лето восемьсот двадцать пятого года было спокойным и мирным.

Коцебу не преминул воспользоваться этим: корабельные ученые пропадали целыми днями в лесистых глубинах острова, штурманские помощники под руководством мичмана Степана Вукотича описывали северную часть залива. Все были заняты по горло.

Вечером Коцебу с товарищами являлся в гостеприимный дом Муравьева. Отужинав и побеседовав, одни усаживались за зеленые ломберные столики и складывали друг против друга столбики испанских пиастров и голландских червонцев, другие уединялись в довольно богатой библиотеке, ежегодно пополнявшейся книгами и журналами из Петербурга. Времечко текло обыденно, однообразно, пожалуй, скучновато, как вдруг… салют и «ура»: из Кронштадта пришел корабль Российско-Американской компании «Елена». Только теперь экипаж Коцебу по-настоящему оценил, что значил их собственный прошлогодний приход в Ново-Архангельск. С каким нетерпением все ожидали на берегу шлюпку с «Елены», с какой радостью трясли руку командира лейтенанта Петра Егоровича Чистякова, с какой сердечностью обнимали его спутников!

А в муравьевском доме опять стучали ножи, чародействовал повар-креол и слуга с денщиком-матросом разливали в графины вина, водку, ром.

Лейтенант Чистяков привез весьма важные известия.

Матвей Иванович пригласил его в кабинет. Коцебу был там же. Чистяков выложил на стол пачку толстых пакетов, сказал, упирая на «о»:

— Богатая почта, новостей множество, господа. Однако погодите-ка.

Лейтенант открыл деревянный ящичек, принесенный им вместе с пакетами, и добавил:

— Прошу. Английские. От мыса Доброй Надежды через два океана доставил.

Муравьев и Коцебу рассеянно взяли толстые сигары, прикурили от свечей. Душистый дым двумя сизыми струйками скрестился над столом, где лежала почта. Матвей Иванович вскрыл первый пакет, быстро пробежал его глазами.

— Вот те бабушка и Юрьев день, — изумленно произнес он.

— Что? — воскликнул Коцебу.

— А то, дорогой друг, что вы тут, у меня в Ново-Архангельске зря время загубили.

Коцебу подался к Муравьеву.

— Так точно, Отто Евстафьевич. Вот извольте послушать.

И Матвей Иванович прочел вслух извещение директоров Российско-Американской компании. Извещение гласило, что правительство Российской империи в апреле 1824 года подписало с Американскими Соединенными Штатами конвенцию, согласно которой гражданам этой республики предоставлялось право беспрепятственного захода во все внутренние воды российских владений у северо-западных берегов Америки как для промысла, так и для торговли с туземцами. Далее директора сообщали, что подобные переговоры ведутся с послом его величества короля английского.

— Значит… — тихо, почти шепотом, вымолвил Коцебу.

— Значит, — также тихо, понимая, что испытывает собеседник, закончил его мысль Муравьев, — значит крейсерство ваше давно уж никому не нужно и уж год назад вы могли бы направиться в Берингов пролив.

Коцебу порывисто встал. Глотнув воздух и отшвырнув сигару, отошел к окну.

Наступило молчание. Муравьев шелестел бумагами. Чистяков курил. Коцебу стоял спиной к ним, и казалось, что-то пристально разглядывал в дали.

— Отто Евстафьевич, — окликнул лейтенант.

Коцебу чуть повернул голову; теперь видны были бледная его щека со светлым бакенбардом и краешек голубого прищуренного глаза.

— Отто Евстафьевич, — продолжал Чистяков, — да ведь в этом роде новенькое затевают ваши радетели. Крузенштерна я все лето перед отъездом видел у Синего моста, в компанейском правлении. Он подолгу сиживал у директоров, толковал о новой северной экспедиции, приносил письма графа Николая Петровича из Гомеля. Да вот и Матвею Ивановичу от графа послание есть.

Коцебу медленно отошел ст окна и сел в кресло. Он глядел, как муравьевские пальцы с коротко обрезанными ногтями отыскали пакет Румянцева, переломили печать, достали исписанные листы.

Муравьев опять начал читать вслух. Коцебу не шевелился.

«Милостивый государь мой Матвей Иванович», — читал Муравьев.

Вам, конечно, известно, что при отправлении «Рюрика» в 1815 году для отыскания Северо-Западного прохода, командиру оного лейтенанту Коцебу предписано было отправиться сухим путем из Берингова пролива к Ледяному мысу, а оттуда вдоль берега к Востоку, дабы узнать физическое свойство и направление берега, которое начиная от Ледяного мыса нам совершенно неизвестно, также направление и силу течений, одним словом, предварительно удостовериться в возможности или невозможности предпринять отыскание сообщения обеих Океанов и морей.

Лейтенант Коцебу по встретившемуся с ним несчастному случаю не мог исполнить сего предприятия. Предприятие капитана Васильева также осталось неудачным, а потому Географические наши сведения, касательно Северных стран, лежащих на Восток от Берингова пролива, нисколько не увеличились.

Не видя теперь никаких новых распоряжений со стороны Правительства в разрешении сей любопытной проблемы, желаю я возобновить покушения, начатые на «Рюрике». Хотя по донесениям капитана Васильева известно, что обход Ледяного мыса весьма возможен, но так как сие потребует судно крепкого построения и изобильно снабженное, дабы оно было в состоянии провести две или три зимы на пути, а снаряжение такого рода почти невозможно в селении Американской Компании, то я предпочитаю отправление Експедиции сухим путем, подобно той, которую я предписал лейтенанту Коцебу в 1815 году, то есть направиться наперед к Ледяному мысу, а оттуда вдоль берега к Востоку.

Я считаю лишним продолжать сие исследование дальше устья реки Макензи, потому более, что известный капитан Франклин отправляется в подобную Експедицию, но в противную сторону, а именно ему предписано спуститься по реке Медной, а оттуда он будет следовать на Запад к Берингову проливу. Капитан Франклин не может прибыть к устью реки Макензи прежде 1826 или 1827 года, и потому желательно, чтобы и наша Експедиция начала свой путь к тому же времени.

Если бы случилось обоим Експедициям встретиться, то слава успешного предприятия будет принадлежать России, равно как и Англии.

В противном случае, когда со стороны России ничего предпринято не будет, а англичанам между тем удастся прибыть в Берингов пролив, то, по близости сих стран от наших азиатских и американских владений, Европа вправе сделать нам упрек, что подобные поиски, так сказать, в наших морях или около наших берегов предоставляем мы другим народам.

Мне известно, милостивый государь мой, сколько Вы любите славу и пользу отечества Вашего и неоднократно уже испытать каким меня отменным благорасположением всегда одолжать готовы, я с полной доверенностью обращаюсь к вам, милостивый государь мой, и прошу Вас принять на себя исполнение сего предмета, и по соображению всех относящихся к тому обстоятельств начертать инструкцию Командиру Експедиции.

Желательно мне поручить оную г. Хромченку с тем, чтобы г. Етолин был у него помощником, и даже, есть ли польза службы Американской Компании воспрепятствует г. Хромченку принять начальство над предпринимаемой Експедицией, то поручить оную г. Етолину. Он, мне кажется, все в себе заключает, что может успех сей Експедиции довершить.

В возможности подобной береговой Експедиции удостоверяет нас продолжительные поиски барона Врангеля по льду, в последнем году он перешел около 2000 верст и употребил на сие только 70 дней.

Кажется, собак можно достать в самом Беринговом проливе не только на Азиатском берегу, но и на Американском. На сей конец приказать отправить на компанейском судне «Елене» под командою лейтенанта Чистякова 100 пудов табаку и 100 пудов мелких вещей, на которые, как известно, жители тех стран охотно променивают свои излишества.

А дабы запастись кормом для собак, а равно и для заготовления рыбы и прочих съестных припасов для екипажа судна и для людей, назначенных в сию береговую Експедицию, требуется, чтобы судно, которое Вы для сего предмета купите или на фрахт возьмете, пришло как можно скорее в Зунд Коцебу…»

Тут Матвей Иванович, лицо которого давно светилось удовольствием и восхищением, не выдержал и всплеснул руками:

— Каков старик! Каков старик, братцы!

И заходил по кабинету, размахивая письмом, ероша волосы, бормоча: «Подумайте только: ему же восьмой десяток. Что за светлая голова!»

Коцебу молчал. Он всей душой разделял восхищение Муравьева Румянцевым. Ему ли, Отто Коцебу, не ценить Николая Петровича! Но Коцебу знал и другое: многое в румянцевских планах подсказано Крузенштерном. Впрочем, не это занимало капитан-лейтенанта.

Слушая румянцевское послание, — он слушал с таким напряжением, что на скулах выступил пот, — Коцебу поочередно испытывал противоречивые чувства: радость, разочарование, смешанное с завистью, наконец, надежду.

Возобновить «покушения», начатые на «Рюрике»? Что ж, кроме радости, мог почувствовать Коцебу? Да, ну а дальше старик пишет, чтоб экспедицию поручили Хромченке с Этолиным. Разве ж не покажется обидным, что Николай Петрович не вспомнил о нем, о зачинателе поисков, об Отто Коцебу? Конечно, лейтенант Хромченко добрый мореходец. Но можно ли полагать, что ученик (а Василий у него на «Рюрике» в штурманских учениках ходил) уже превзошел учителя? Достоинства морехода Адольфа Этолина он тоже оспаривать не станет. А все же…

Разум, однако, подсказал ему обстоятельство, которое рассеяло обиду: начало похода (увязывая его с действиями английского отряда Джона Франклина в Канаде) Румянцев назначал на 1826 или 1827 годы. Стало быть, на Коцебу он рассчитывать не мог. Раньше лета двадцать шестого года «Предприятие» в России не ждали.

И сразу же отлегло от сердца. А потом простое соображение вселило в него надежду принять все же участие в новом «покушении». Во-первых, Василий Степанович Хромченко не сможет отправиться вовремя: он еще в плавании; кстати, плавает он в Тихом океане на родном «Рюрике», давно проданном компании. Во-вторых, Адольфу Карловичу Этолину тем паче не поспеть к сроку в Ново-Архангельск, ибо он совсем недавно ушел в Россию штурманом лазаревского «Крейсера». В-третьих, «Предприятие» может возвращаться в Кронштадт, ибо конвенция с американцами освобождает от необходимости прозябать в Ново-Архангельске. Смотришь, он и прискачет покамест железо горячо!

Все это промелькнуло в голове Коцебу гораздо скорее, нежели здесь описано. Между тем Матвей Иванович, все еще не успокаиваясь, теребил Чистякова:

— Все лето ходил, говоришь? Так, Петр Егорович?

— Кто?

— Да Крузенштерн, — досадливо объяснил Муравьев. — А директора что? Что Булдаков, Северин, Прокофьев?

— Они, Матвей Иваныч, будто соглашаются. Да и как не согласиться… — лейтенант лукаво сузил глаза, — с одной стороны — слава России, а с другой — две трети денег-то граф Николай Петрович ссужает, а господам компанейским лишь треть приходится!

Коцебу слушал в пол-уха. Он опять стоял у окна. Пейзаж, открывающийся из крепости, казался ему прекрасным.

НЕУДАЧНИК ИЛИ СЧАСТЛИВЕЦ?

А потом охватила тревога: сколько уж раз он был накануне свершения своих надежд, и сколько раз счастье ускользало от него! Ускользало, оставляя горечь в душе и морщины на щеках.

Он гнал эту тревогу. Но она примешивалась ко всему — к незначащим разговорам в кают-компании, к сновидениям, к одиноким думам в капитанской каюте.

Ближе всего он был к свершению своих чаяний на «Рюрике». Потом еще весной 1823 года, когда получил назначение на «Предприятие» и сообщил Румянцеву, что решит, «есть ли возможность в Беринговом проливе обогнуть Ледяной мыс Кука, или нет». И дальше: «Сия мысль меня ныне так неотступно занимает, что почти ни о чем другом думать не могу. Я горю нетерпением быть уже в Севере, где от моих предприятий лишь одна смерть в состоянии меня удержать».

Смерть! Добро бы смерть удержала. А то ведь внезапная перемена начальственных распоряжений…

Костер был разметан дважды. Оставались лишь тлеющие угольки. Угольки в глубине сердца. И вот ветер новых известий раздул их. Пусть правительство не желает решать великий географический вопрос. Но есть на свете Румянцев! Пусть акционеры Российско-Американской компании не слишком-то одержимы жаждой научных подвигов. Но есть на свете Румянцев!

И все же тревога не оставляла его.

Так в тревоге и радости он покинул далекую крепость на острове Ситхе. Пришел на Гаваи. Пересек Южное море. Доброе море, оно прощалось с ним дружески, прибавив еще несколько камушков в коралловое ожерелье открытых им островов. Он открыл острова Римского-Корсакова (Ронгелап) и Эшшольца (Бикини). Потом он плыл у берегов тропической Суматры и — в третий раз — над пучинами Индийского океана; потом перервал форштевнем невидимую ниточку меридиана острова Иль-де-Франс, останавливался у скал Св. Елены, где покоился прах Наполеона, а в июне английский лоцман привел его шлюп на портсмутский рейд. И на всех широтах, в погодливый день и в ненастную ночь, на крутой волне и в озерном спокойствии штиля, горел он тем нетерпением, которое испытывал весной 1817 и весной 1823-го. Теперь же было лето двадцать шестого…

В Портсмуте приехал на корабль секретарь российского посольства. Приехал он из Лондона с поручением от посла князя Ливена.

Поздравив Коцебу с благополучным завершением путешествия (из Англии до Кронштадта для такого моряка путь, мол, пустяковый), чиновник объявил офицерам о кончине императора Александра и передал капитану печатный текст присяги новому императору — Николаю Павловичу.

О «происшествии 14 декабря», о заточении «злодеев»-декабристов в Петропавловскую крепость дипломат умолчал. Посол, его светлость князь Христофор Андреевич, наказывал: «Кто знает, что за офицеры на этом корабле; ходят по всему свету, бог ведает каких мыслей набираются. Неспроста среди мятежников препорядочно флотских оказалось».

Впрочем, князь остерегался напрасно. На «Предприятии» в лучшем случае нашлись бы, верно, лишь такие, кто просто посочувствовал бы «братцам, впавшим в пагубное заблуждение». Не больше того…

Присяга была принята, молебен отслужен. Чиновник направился к ожидавшей его шлюпке.

— Вы не слышали? — сказал он капитану, задержавшись у трапа. — Государственный канцлер граф Николай Петрович Румянцев кончился. Да, да, представьте, в третий день нынешнего года. Прощайте, господин Коцебу!

И чиновник, поправив шляпу, довольный, что так быстро и хорошо исполнил поручение, спустился в шлюпку.

Коцебу, оцепенев, не двинулся с места. Потом, не глядя ни на кого, ушел в каюту и заперся.