Попаданец Павлик Морозов I

Этот период, ознаменовавший восцарение Сталина, вообще примечателен войной еврейских и нееврейских революционеров между собой и активной войной с народом. Одним из приемом этой борьбы был запрет Иосифом Виссарионовичем Новой Экономической Политики Ленина и голодомор, в результате которого погибли порядка семи миллионов человек. Большая часть на Украине.

Бодрый и веселый Лев Каменев вполне удовлетворился удивлением парнишки, проводил в квартиру и объяснил как включать свет, как топить колонку и пользоваться ванной. Ему не нравился крестьянский герой, потому что тот, хоть и был прилично одет, вел себя убого — чесался, один раз даже пукнул отчетливо. Каменев хотел было объяснить пацану, что плевать из окна на голову прохожих неприлично, но удержался. Вместо этого сообщил, что в доме живут партийные деятели и прокурор, поэтому мальчик должен вести себя скромно и со всеми вежливо здороваться.

— Вы понимаете слово «вежливо», молодой человек? — спросил Лев Давыдович.

— Термин «вежливый» возник от вышедшего из употребления слова вежа — «знаток» и первоначально значило «опытный», «знающий». Теперь вежливым мы называем воспитанного, обходительного человека, — ответил Павлик и рыгнул. (Шок — это по нашему, захихикал внутри Павлика Роман).

Надо сказать, что тело до сих пор не вполне слушалось нового хозяина. Стоило ослабить контроль, как оно начинало чесаться и пукать Роман даже поделился этой бедой с профессором, который осматривал его после Нового года по просьбе той же Крупской. Нет, она обрадовалась, что мальчик заговорил, но не вполне была уверена в его психике, о чем открыто сказать постеснялась. И просто направила его к Дмитрий Дмитриевичу Плетнёву — профессиональному терапевту[57].

Плетнев сказал, что у мальчика из-за кислородного голодания во время клинической смерти скорей всего стерта частица памяти и что мир он воспринимает не совсем так, как должен, как привык у себя в деревне.

— Вот скажи, — спросил он Павлика, — ты корову обиходить сможешь, подоить например?

Роман почесал макушку вихрастой головы и честно попытался вспомнить движения дойки. Вспоминались руки доярок из кинохроники советского периода. Больше ничего в голову не приходило.

— Зато я стрелять умею, — угрюмо сказал Павлик, — из маузера!

— Вот, — среагировал профессор, — из него получится настоящий патриот, но для деревни он потерян. Как я понимаю, юноша видит свое будущее только в комсомоле и в революционных победах, — несколько иронично добавил профессор. — Жаждет учится, речь правильная, реакции хорошие. С медицинской точки зрения он совершенно здоров.

После этого разговора Крупская и приняла решение оставить Морозова в Москве и, даже, дать ему возможность попробовать свои силы в учебе. Конечно, она не предполагала, что едва научившийся читать мальчик сможет поступить на рабфак в Московский университет. Но пусть попробует. На стипендию, выделенную минпросом сможет прожить, да и она за ним наблюдать будет, если что — поможет.

Лишенная близкой родни и мужской ласки, она до сих пор ощущала мои крепкие пальцы на своих руках и жар, тающий в глубине тела, от пропавшей боли в суставах.

А Павлик на выходе из Кремля столкнулся с непонятным человеком. Тот толкнул его животом и поволок к выходу здоровенный баул, приговаривая:

«Да что такое в самом деле! Что, я управы, что ли, не найду на вас?

Я на 16 аршинах здесь сижу и буду сидеть»[58].

— Эй, ты кто? — крикнул мальчик ему вслед. — Так и по роже можно схлопотать. (Начав говорить Роман решил за грубостью скрывать особенности речи человека двадцать первого века, переполненного англицизмами и не известных в этом времени фразеологических оборотов).

Мужик поставил баул на ступени мраморной лестницы и обернулся. Каракулевая папаха сдвинулась с потного лба, оставив красный след.

— Я — знаменитый поэт! — заявил он, астматично дыша. — И меня отсюда переселили в крысиный сарай с фанерными перегородками. Я лично — аскет, я могу жить где угодно, но вот творить в этой «заднице» не сможет и сам Горький[59].

Роман вспомнил, что одно время в кремлевских квартирах жил революционный поэт Демьян Бедный, как его настоящая фамилия — бог его знает. Кажется он собрал одну из крупнейших частных библиотек в СССР, которой пользовался Сталин. И где-то наябедничал, что тот оставляет на страницах жирные следы своих толстых пальцев да и страницы разрезает тоже пальцем, хотя есть костяной нож для бумаг[60]. Дошло до Самого, а Джугашвили не терпел критики, был параноидально мстителен…

Невольно Шереметьеву вспомнилось из Есенина:

С горы идёт крестьянский комсомол, И под гармонику наяривая рьяно, Поют агитки Бедного Демьяна, Весёлым криком оглашая дол. Вот так страна! Какого ж я рожна Орал в стихах, что я с народом дружен? Моя поэзия здесь больше не нужна, Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.

— Не волнуйтесь, — сказал он опальному Демьяну, — благодарите всевышнего, что не расстреляли.

Глава 22

За селом цвели густые травы, Колосился хлеб в полях жнивья. За отца жестокою расправой Угрожала Павлику родня. И однажды в тихий вечер летний, В тихий час, когда не дрогнет лист, Из тайги с братишкой малолетним Не вернулся Паша-коммунист. Игорь Чемоданов, «Песня о Павлике Морозове»

Воробьи, которых я прикармливал на своем декоративном балкончике, вспорхнули заполошенно и ругательно чирикая умотались восвояси. Спугнуло их мое пение — громкое, но фальшивое. Это я примеряю на себе обязательные элементы попаданчества: умение петь, декламировать чужие стихи и говорить на разных языках. Ну, говорить я и без того умею, зря что ли учил эти языки и в институте, и в училище комитета, да и практика немалая. Даже иврит немного знаю, выучил пока в тюрьме Израиля чалился. Потом, правда, обменяли на какого-то моссадовца, задержанного во Владивостоке. Вот с тех пор и поменялась моя профессия в Комитете на пиф-паф (хотя стреляем мы редко, есть множество иных способов умертвить слабое человеческое существо).

Так что с пением не задалось, не оделён мой донор музыкальным слухом, только звонким голосом. Да и как петь, не зная слов. Покажите мне человека, который много песен знает наизусть, если он не наделен умением их петь. Так и я — знаю по паре куплетов из наиболее известных. Так же и со стихами. Вот, у наших из двадцать первого века писателей, что не попаданец, так сразу обретает в новом теле и ловкость пальцев, и умение бренчать на рояле, и замечательный баритон, а вдобавок его мозг каким-то образом знает множество песенных стихов, порой даже и на французском. У меня таких возможностей не проявилось. Я даже корову обиходить не умею, хотя мой донор наверное умел.

Гитара, правда, была — висела постоянно на стенке, отличная «Ямаха» — акустика. Каждый вечер давал себе слово выучить основные аккорды, но научился лишь настраивать с весьма профессиональным видом.

Но знаний в моей голове по всякому больше, чем у рядового члена нынешнего общества. А главное — я худо-бедно знаю амплитуду будущего. Знаю, что к примеру через восемь лет наше государство могут втянуть в войну с Германией. И знаю так же, что этой воны можно избежать. Но не уступками, как будет делать сталинское правительство, не оттягиванием неизбежного конфликта.

1933 год. Чем памятен он советским людям? Это был — последний, завершающий год первой пятилетки и первый год второй пятилетки[61]. Для молодежи тех лет 1933 год запомнился как год пятнадцатилетнего юбилея комсомола.

Меня тоже приняли и даже повесили комсомольский значок на лацкан куртки. Оказывается, первые значки комсомольцев представляли из себя красное знамя на древке, на знамени располагалась звезда и буквы РКСМ или КИМ. Выпускалось их немного, выдавали не всем членам организации РКСМ. Значки делались несколькими предприятиями и могли отличаться друг от друга.

Цена вступления в организацию — выученный наизусть устав и «Задачи союзов молодежи». Возрастной ценз — от 14 до 28 лет, когда член комсомола покидал организацию ввиду достижения «совершеннолетия».

Повторюсь, значки выдавались особенно отличившимся гражданам СССР:

— за достижения в труде;

— в обороне страны;

— на военном поприще;

— в науке.

Мне, как пионеру-герою, значок выдали сразу вместе с удостоверением (бумагой с печатью и даже без фото). Теперь у меня из документов:

Справка фельдшера о том, что я благополучно умер.

Справка Домкома за подписью Каменева о том, что я проживаю в коммуне по ул. Большой Гнездниковский пер., 10.

Справка комиссара о том, что мне вручен пистолет Маузер за № 341 с правом носить «понаруже».

Удостоверения члена ВЛКСМ при МУРе.

Кроме того Крупская поручила Каменеву и тот озаботился получением паспорта для меня и, даже, прописал его. Паспорт подтверждал мою личность: Павел Трофимович Морозов. Дата рождения — 14 ноября 1918.

Место рождения — село Герасимовка, Туринский уезд, Тобольская губерния, РСФСР. Объяснял мой социум — из крестьян, не военнообязанный, учащийся.

Национальность мне вписали приличную — русский.

Графа «национальность» выглядела по сравнению с графой «социальное положение» относительно невинно и довольно бессмысленно, тем более что заполнялась она со слов владельца паспорта. Но если участь, что этнические депортации, захлестнувшие в следующие несколько лет СССР, планировались Сталиным уже тогда, ясно, что единственный ее смысл — репрессивный[62].

Но всего этого было недостаточно для закрепления образа Павлика Морозова — парня с чистыми, трудовыми руками, трезвой комсомольской головой и пламенным сердцем пионера-героя.

Так что я выступил с инициативой о создании при МУРе, который, кстати, располагался по соседству с моим домом, команду «бригадмильцев», в смысле ЮДМ из числа старших пионеров и комсомольцев.

Заявление в комсомол я тоже подал в комсомольское бюро при уголоврозыске, моими поручителями выступили Крупская и чекист Крылов, оба партийные с приличным стажем.

Я тогда, придя за патронами, вызвал интерес у многих сотрудников — многие читали про мой подвиг и чудесное выживание. На меня обратил внимания сам Вуль Леонид Давидович. Тот самый, который вырос в еврейской мещанской семье и работал конторщиком на сахарном заводе. В семнадцатом вступил в РСДРП(б) и с первого дня посвятил себя работе в карательных органах. В 1933 году станет начальником УРКМ полномочного представительства ОГПУ — НКВД по Москве, а в 1937 будет арестован вместе с супругой на дому[63]. Но пока он еще начальник МУРа и идею с общественными помощниками милиции сразу понял и принял.

С порядком в эти года в Москве было плохо, особенно досаждали банды и мелкая шпана, шарахающаяся по вечернему городу. И если с бандами МУРовцы расправлялись вполне успешно, то шпана была вне сферы их интересов, а обычная милиция не справлялась из-за малочисленности и неподготовленности сотрудников.

Вуль отправил меня к секретарю ячейки ВЛКСМ Виктору Колесову. Тому, что «За мужество, проявленное в борьбе с гитлеровскими захватчиками, секретарь комсомольской организации МУРа Виктор Колесов посмертно будет награжден орденом Красного Знамени». Сержант милиции Виктор Колесов являлся оперуполномоченным городского угрозыска. В сентябре сорок первого вожак молодых московских сотрудников-оперативников возглавил партизанский отряд, состоявший из добровольцев-сыщиков и действовавший на Истринском направлении в столичной области. Прикрывая пулеметом отход подчинённых, он в разгоревшейся у села Ново-Павловское Осташевского района Подмосковья яростной схватке с превосходящими силами противника пожертвовал своей жизнью ради спасения боевых товарищей.

Да уж, историю МУРа, как и историю КГБ я учил добросовестно. И с людьми из прошлого встречаюсь так, будто давно их знал и уважал.

А вот историю комсомола, увы толком не знал.

Известно мне было лишь то, что три молодых человека, три еврея — Шацкин, Цетлин, Рывкин основали комсомол. В первые годы его существования были его руководителями, сменили друг друга на посту первого секретаря ЦК РКСМ. Все трое в период «большого террора» в 1937 году были казнены. Я это в какой-то антисемитской заметке прочитал, запомнилось. Вообще, как выяснилось, у меня в голове уйма информации, порой совершенно не нужной.

Впрочем, Колесов меня долго не мучил. Особенно после того, как я процитировал цитату из статьи Ленина о «Задачах союзов молодежи». Этот текст висел у меня перед глазами все старшие классы на уроках физики, что свидетельствует об активной наглядной агитации в нашей школе. «Задача Союза молодежи — поставить свою практическую деятельность так, чтобы, учась, организуясь, сплачиваясь, борясь, эта молодежь воспитывала бы себя и всех тех, кто в ней видит вождя, чтобы она воспитывала коммунистов. Надо, чтобы все дело воспитания, образования и учения современной молодежи было воспитанием в ней коммунистической морали». По изумленным глазам молодого оперативника стало понятно, что я первый комсомолец, знающий такие фразы наизусть.

Именно Колесов (на фото) одним из первых нашел время для поддержки нашей компании Юных Друзей Милиции.

Глава 23

Эй, ребята, посмотри, Кто шагает впереди? Это наш красавец Юра, Очень видная фигура. Вот и братья, Саша с Димой, Дополняют нам картину. И Ренат с Артёмом тоже Спешат каждый день погожий. И девицы-красавицы, Им помогать нам нравится: Кира и Алина, Люда, Настя и Кристина. Почему же мы все вместе? Чем мы занимаемся? Мы — помощники полиции, И это всем нам нравится. Мы законы изучаем, Готовимся к беседам, Чтобы знали о правах Ребята-непоседы. Чтобы знали все-все-все О вреде алкоголя, О табаке, наркотиках Мы говорим всегда, везде И во дворе, и в школе. Рейды, конкурсы, беседы, Правил изучение Составляют график наш Вместе с обучением. Ольга Нефедова

Сложилась неприятная ситуация. Группа Павлика дежурила в Сокольниках, который при советской власти обрел праздничный вид. В городском парке культуры и отдыха (ГПКиО) имени наркома просвещения товарища Бубнова[64]. У главного входа соорудили фонтан, на большом кругу устроили оркестровую эстраду, выставки, ресторан. Построили популярные в то время аттракционы: «аэропетля», «силомер-молот», «скользящий полёт», «комната смеха», «вертикальное колесо», тир, «качели-лодки», «иммельман». Зимой, конечно, фонтан не работал, да и не все аттракционы действовали. Но народ это не смущало — сама прогулка, где хвойный воздух пьянил лучше шампанского, была за счастья жителям тогдашней Москвы, топившейся в основном углем идровами, отчего в воздух пах гарью, а сугробы темнели от сажи. Кроме того молодежь любила большой каток, где коньки «снегурки» с загнутыми носами можно было взять в аренду и примотать их к валенкам или зимним ботам (к любой обуви) специальной веревочкой. (Были еще длинные коньки на ботинках — бегаши, но их приносили с собой мастера конькобежного спорта. Снегурки можно было крепить и к специальным ботинкам, но в прокате такие появились лишь после войны).

Естественно, вместе с отдыхающими в Сокольники повадились и воры с хулиганами. Тем более, что в павильонах и павильончиках выпивки было море разливанное. Так рядом с избой-читальней, которая отапливалась голландской печью, был павильон незабвенного «пиво-воды», мужественно работавший и зимой с помощью железной буржуйки. И там, конечно, можно было заказать кружку с «прицепом» в виде стограммовой добавки водки или самогона — личный гешефт буфетчицы.

И дежурство юдээмовцев сильно проредило ряды шпаны, пока они не наловчились убегать с аллей, а на побежавших за ним пары-тройки комсомольцев устраивать в лесу засады.

Шереметьев, сразу нашел решение — праща. Сам он владел этим оружием безукоризненно, поскольку, в отличие от пистолета, мог в любое время и в любой ситуации превратить шарф, полотенце, тряпку в оружие, действенное до ста метров и уверенное на пятидесяти. Ну а снарядом для пращи может служить любой увесистый предмет от булыжника до портсигара или стакана. Молодежь приняла находчивость Павлика как должное — деревенский парень, может они там все с пращой охотятся. Так что пущенный в спину беглеца камень прекратил побеги от милицейской дружины. Ну а потом пьяных хулиганов доставляли в вытрезвитель[65], благо он рядом с парком на Каланчевской улице. Ну а воров, конечно, удавалось поймать не так часто, хотя пару карманников команда Павлика Морозова задержала.

И вот тут-то случился случай, такой, понимаешь, случай, вовсе и нехороший. На большущей аллее, ну той, где ещё при Петре I был прорублен просек, на котором молодой царь устраивал гулянья — аллея и существует по сей день, и носит название «Майский просек». Так вот, на этой аллеи камешек, пущенный в спину хулигана, вырвавшего у барышни сумочку, попал не в ватную спину, а в затылок, не прикрытый зимней кепкой с ушами… Ну, конечно, шпаненка (парня лет семнадцати) доставили в госпиталь, но зря везли — умер подлюка! Как заключил патологоанатом, из-за обширного кровоизлияния в мозг.

И вот собрали комсомольское собрание в МУРе, принимать меры и против практики с пращами, и против инициатора — Павлика. Инициатива всегда имеет инициатора, закон джунглей.

Павлик — что, Павлику все фиолетово: его душа обитает в иных империях. А вот Шереметьеву надо обживаться в этих допотопных джунглях, где даже смартфона нет под рукой, а в магазинах не то что полуфабрикатов — вообще жратвы почти нет. А тут еще молодой опер, из тех, кто раньше в гимназии учился, чистенький… вякнул.

— Гнать его из комсомола, он сам хулиган, думает в Москве, как в его деревне можно себя вести!

Видимо гимназистик не в курсе был, кто рекомендовал Морозова и кто его привечал в Москве. А может и вообще не читал про геройского пионера.

Встал Шереметьев, слова не попросил по правилам собрания. Просто встал, куртку снял нервно — на пол бросил. Свитер стянул — на пол бросил. Шаровары приспустил.

— А вот это ты, гнида сытая видел! — сказал. И пальцем на животе рану показал и на груди — рядом с сердцем. — Тебя, падла, примазавшаяся к нам, к бедноте, кулаки ножами убивали, как меня! Ты пионерскую организацию на селе создавал, с бандитами боролся, как я! Может тебя Надежда Крупская в Москву вызывала и в комсомол рекомендовала! Может ты, как я от бандитов по дороге помогал отбиваться чекистам, за что именной маузер получил!..