Помоги проекту - поделись книгой:
Глава 19
Все-таки фатум немного благоволит нашему попаданцу (эк он залихватски на местном говоре балакать начал в мыслях своих безмолвных, еще бы акать по-московски научился) — Николай Крылов, тот что подарил ему наган, переведен в Москву и зашел к нему в гости. Это разрядило напряжение последних дней.
Роман обрадовался, насколько может радоваться это циничное и сварливое существо в теле Павлика, и продемонстрировал ребячий жест — обнял на чуть-чуть мужика. Крылов тоже растрогался. В этом мире люди не особенно скрывают чувства и в большинстве сентиментальны. (Что, кстати, не мешают им убивать без эмоций! Мир в молодом СССР четко разбит на черное и белое, как плакаты Маяковского).
Выяснилось, что чекист переведен в Москву за заслуги в раскрытие банды на Урале, ну и за помощь в деле убийства пионера-героя.
И первое, что Крылов спросил, после обычных слов о том, как утроились и как живется, было:
— А почему Павлик галстук не носит.
Странно, что об этом подумал именно он — простой рабочий, вошедший в революцию в пятнадцатом году и призванный в ЧК после фронта. Казалось, ритуалистика уже продумана (спасибо скаутам) и о внешнем виде Морозова должны были позаботиться в окружении Крупской. Тем более галстуков пионерских скопилось уйма, так как их повязывали матери Павлика на каждом собрании.
Нет, естественно, на такие собрания Павлик галстук надевал. Да еще и со специальным (тоже украденным у скаутов) зажимом. Сам Рома успел побыть пионером, но в его детстве этих зажимов уже не было. Автор не может удержаться, чтоб не рассказать причину их исчезновения.
Началось (а для Павлика — начнется) это в 1937году. В пламени костра кто-то увидел букву «З», которая означала «врага народа» Зиновьева. Кто-то наиболее впечатлительный разглядел профиль Троцкого! Самые отчаянные в поленьях обнаружили и различили свастику. Страну охватила шпиономания и пионеры стали массово снимать с себя этот предмет. Дело приобрело размах и вмешалось НКВД. Нашли и наказали зачинщиков. Даже инженеру завода «ФАБМАСС» досталось. И руководству Управления производств предприятиями (УПП) Леноблсобеса, в чем ведомстве был «ФАБМАСС». (Угораю от большевистских аббревиатур).
Роман хотел написать вопрос: «А ты разве форму все время носишь», но осознал, что Николай все время в своеобразной форме: фуражка, гимнастерка[44], кожанка и сапоги с высокими голенищами — кавалерийские. Да и вряд ли у него есть сменная одежда — когда заставал его в общежитие, то на нем были те же галифе из под которых светились подштанники нижняя бязевая рубаха. Поэтому написал: «Ты где теперь жить будешь? — ты хде теперича жит будеш».
— Во втором Доме советов, бывшей буржуйской гостинице. А вы, значит, в Первом проживаете теперь. Шикарно!
«Пойдем гулять», — написал я.
— Прости, времени нет. Надо заселяться и аванс получить. Я просто забежал проведать.
«Провожу», — написал Роман, накидывая через плечо кобуру маузера и надевая поверх свою модную куртку.
— Эким ты модником. Деньги Крупская дала?
Роман-Павлик кивнул и написал:
«Пистоль законный, мандат есть».
— Да я и не сомневался, — стал прощаться чекист, — ребята, Татьяна, я еще заскочу, как с делами разберусь.
Будем честны, оружие даже в то — суровое время пацанам так просто не вручали и определенный контроль за ним был. Но Павлик Морозов был изначально овеян славой, да и его контакты с партийной элитой были известны. Ну а сам Роман до сих пор воспринимал свою новую жизнь, как компьютерную игру, не в силах осознать серьезность эпохи. Он инстинктивно пользовался профессиональными навыками — скрываться и ждать, но чего ждать не осознавал.
Поэтом, когда в их сторону по заснеженному булыжнику рванула санная телега, облепленная мужиками с оружием, он столь же инстинктивно поставил подножку чекисту, упал на землю в движении вынул маузер из деревянной кобуры.
Среди всех образцов стрелкового оружия, когда-либо созданных человечеством, «Маузер» С96 занимает особое место. Длинный ствол и мощный патрон 7,63×25 мм позволили вполне уверенно говорить о прицельной дальности в 200–300 метров — дистанциях, для короткоствольного оружия недоступных.
Даже появление конкурентов более совершенной конструкции — «Парабеллума» Георга Люгера и пистолетов Джона Браунинга — не заставило С96 сдаться и уйти в тень: скорострельный, автоматически заряжающийся пистолет вместе с кобурой-прикладом стоил недорого от 30 до 50 рублей[45]. Среди поклонников этого оружия были Клим Ворошилов, который даже назвал так своего коня, предводитель анархистов Нестор Махно, легендарный красный конник Семён Будённый и столь же известный в годы Гражданской войны командир дроздовцев Антон Туркул.
У Павлика-Романа была как раз модель с десятью зарядами. А повозка с оружейными бородачами находилась метрах в пятидесяти, поэтому мальчик успел сделать семь выстрелов, прежде чем лошадь безжизненно упала, а мертвый возница вывалился на мостовую. В это время выстрелил в воздух и наган чекиста. Люди на телеге побросали оружие и подняли руки. в застывшей бездвижно и морозно панораме сзади телеги появился грузовик ГАЗ-АА (полуторка) с милиционерами, которые, собственно, и гнались за этой вооруженной группой.
Известно, что 1933 год был началом массовых репрессий против цыган, из-за голодомора стянувших свои таборы в крупные города. Только из Москвы за месяц было выслано в Сибирь 5470 человек.
Москва притягивала кочевых цыган возможностью хоть как-то прокормиться. Столица была опутана сетью новых таборных стоянок. Но помимо «кишинёвцев» город наводнили «сэрвы», «крымы», «влахи[46]» и прочие цыгане из голодных районов. Цыгане-«кишинёвцы», прикочевали из Нижнего Новгорода и поставили палатки у «Северянского моста». Их было около двух сотен.
И именно у них были свои «боевики», так как они откочевали из очень странного политического образования, где без оружия иноземцам приходилось туго. Все дело в том, что в состав УСРР в 1932-33 годах входило очень интересное образование, которое называлось Молдавской АССР[47]. В настоящий момент часть территории этой автономии широко известна в узких кругах под названием Приднестровская Молдавская Республика со столицей в г. Тирасполь. (
После того, как оружные цыгане были усажены в кузов грузовичка, к нашей паре подошел сотрудник угро, представился:
— Оперуполномоченный Алешня, — и, отогнув лацкан куцего пиджачка, показал «всевидящее око МУРа». Протянул Николаю руку: — Спасибо, друже, выручил!
— Это к нему, — указал на мальчика чекист, — я только в воздух успел раз выстрелить.
Оперуполномоченный (до 1931 года их звали «агентами») явно растерялся.
— Мандат на оружие есть, — предугадал его вопрос Николай, — это Павлик Морозов — геройский пионер. И оружие он в бою добыл.
Видать, Алешня газеты читал. Потому что посмотрел на парня с уважением и протянул руку уже ему. На что Павлик ответил крепким пожатием. Потом вынул блокнот и написал:
«Я у вас в МУРЕ патронами не разживусь, случаем?»
Историю МУРА в курсанстве тоже приходилось учить, поэтому Роман знал, что сотрудники носили значок на задней части лацкана пиджака, а сверху был знак прикрытия — собака охотничьего общества, поэтому сыщиков и называли «легавыми». (Кстати о «народных» названиях: слово «мусор» пошло от «Московский уголовный сыск», а «менты» пришло из Польши, где ментиками называли полицейские плащи). Да и первым начальником МУРа был ставленник Дзержинского легендарный Александр Трепалов — фактический создатель этого уголовного розыска с отделением борьбы с бандитизмом.
Роман всегда восхищался такими людьми и ненавидел, тех, кто их впоследствии истреблял. Мародеров, пришедших на готовое и быстренько освоившихся в должности «пламенных борцов за дело революции». И частично винил в этом банду Сталина. Тот же Трепалова в 1930-х годах работал в Наркомате тяжёлой промышленности СССР, и после гибели Серго Орджоникидзе его расстреляли[48].
— Приходи, — ответил опер, — я договорюсь — отсыплем.
«На Петровку?» — написал Роман.
— Почему на Петровку, удивился муровец, в доме № 3 в Большом Гнездиковском мы расположены.
Глава 20
Через арку на Тверской, которую уже переименовывали в улицу Горького, я вышел на Большой Гнездниковский переулок к дому № 10 — «Дому Нирнзее» — нынешнему «небоскребу» высотой аж… в девять этажей[49]. Здесь впервые встретились Мастер и Маргарита.
Помните?: «Она повернула с Тверской в переулок и тут обернулась. …И меня поразила не столько ее красота, сколь необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах! Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас обоих. Так поражает молния, так поражает финский нож».
Кстати, он же жив пока и я могу встретиться с ЖИВЫМ Булгаковым! Где он сейчас обитает, кажется на Пироговоской[50]. Его биографию я знаю и в 1933 году у него будет жесткая неудача с замечательным романом про Мольера. Редактор ЖЗЛ обвинит его в отсутствии марксистского метода исследований исторических явлений[51].
Да, несмотря на циничность я в душе всегда был поэтом. Люблю завораживающую прозу Михаила Афанасьевича, люблю цветастый акмеизм Гумилева.
А сейчас иду в собственную квартиру в центре Москвы. В прошлой жизни не удосужился, так хоть во второй прописали меня в столице. (В прошлой я куковал после пенсии в Санкт-Петербурге, который люблю и на Москву не променяю. Но, грешен, безуспешно пытался осесть в столице — не разрешили).
А тут вот выделили мне лично целую комнату в коммуналке. И ни где-нибудь на окраине, а в престижном районе, где жили многие влиятельные люди этого времени.
Про дом № 10 в Большом Гнездниковском переулке говорили, что в нем живет нечистая сила. Набожные горожане крестились, когда «чертовы фонари» — мерцающие наконечники стальных ограждений смотровой площадки на крыше — «тучереза» освещали грозовые тучи над Москвой. В 1920-х годах Михаил Булгаков часто захаживал в дом Нирнзее, чтобы сдать статьи и очерки в берлинскую газету «Накануне». Здесь в гостях у супругов Моисеенко он познакомился с Еленой Шиловской. Вскоре она ушла от мужа, командующего московским военным округом, к полуовальному писателю. В народе после этого говорили: если Булгакову нужна жена, он идет к Нирнзее. А на крыше дома Нирнзее в дни октябрьской революции стояли войска Временного Правительства, так как с этой высоты простреливалось все вокруг.
Десятиэтажный дом взметнулся над городом в 1913 году. Помимо этажности, еще одна хитрость архитектора состояла в площади квартир. Нирнзее предложил москвичам небольшие по квадратуре жилые помещения — сейчас они зовутся студиями. Только где найдешь студию с высотой потолков почти в четыре метра поражала и роскошью для того времени: электрический лифт, собственная телефонная подстанция, паровое отопление…
После революции дом национализировали, назвали «Чедомосом» (Четвертым домом Моссовета) и переделали в дом-коммуну с собственным правлением. В длинных коридорах и на широких лестницах играли в прятки и догонялки, катались на велосипедах. В узкие пролеты лестничных клеток дети кидали мелкий мусор и плевались, соревновались у кого долетит до самого низа[52].
Когда началась страшная пора, треть жильцов была репрессирована, а уцелевшие жили в постоянном страхе. Тем более что соседом их стал кровавый прокурор Вышинский — он поселился на 7 этаже, и в порядке вещей было для него «заглянуть» к матери расшалившегося мальчишки и пообещать отправить ее сына в лагерь[53].
Впрочем, в новой реальности прокурор-палач может и не заживется долго в своих шикарных палатах. Но вкратце об основных переменах в моей второй жизни в образе Павлика Морозова. Второго января на торжественном заседании по поводу нового 1933 года с концертом самодеятельности и с буфетом, где каждому выжали кусок хлеба с сыром, горсть леденцовых конфет и стакан чая с сахаром, к нашему семейству подошла Надежда Крупская и сообщила, что надумала меня отправить в школу глухонемых.
— А летом, Павлик, — добавила благодетельница, — поедешь в Артек. Заслужил!
Пришлось заговорить.
— Не надо в школу, — проговорил я сдавленным голосом, — хочу в рабфак и в комсомол.
— Заговорил! — ахнула мама. И давай меня обнимать, целовать, что для неё вообще-то не типично. Эта чужая, рано постаревшая женщина обычно вела себя сдержанно, была скупа на эмоции. И, ей бо, мне стало чуточку стыдно, за свою сухость, почти брезгливость в обращении с ней.
Вообщем, все разрешилось к всеобщему удовольствию. Маму с детьми отправили в подмосковный колхоз «Красный пахарь» Щёлковского района Московской области. Им выделили пятистенок из под раскулаченной семьи с хозяйственными постройками, дали государственную ренту и деньги на покупку мелкой живности (кур, гусей). Работы в колхозе было много и Татьяну сразу пригласили дояркой на ферму. В поселке была школа, так что дети (мои потенциальные братья) без дела не остались.
Ну а меня (хоть говорил я мало и тягуче — симулировал, чтоб не поразить окружающих невольным сленгом 21 века) направили в рабфак — Рабочий факультет имени Покровского в главном университете страны — Московском университете (МГУ).
Надежда Крупская, в годы Гражданской войны член Государственной комиссии по просвещению, писала:
«Вспоминается, как привели раз в Наркомпрос парня, крестьянина-бедняка, который не знал даже, что существует на свете какой-то Наркомпрос, а, добравшись до Москвы, разыскал памятник Ломоносову и сел у его подножья, надеясь, что его кто-нибудь там увидит и отведёт куда надо. Пара студентов обратила на него внимание, узнала, в чём дело, и привела в Наркомпрос. Парня устроили на рабфак».
Продолжительность обучения по новым правилам должна была составлять 4 года, возраст поступающих должен быть не менее 18 лет, а стаж в производстве — не менее 3 лет. Рабфак МГУ был разделён уже на 4 уклона: технический, естественный, общественный и педагогический. Меня приняли на подготовительные курсы по уклону — педагогика в качестве исключения, учитывая что работал с семи лет и что мог не дожить до 18. В качестве исключения, а заодно по направлению лично Надежды Константиновны.
И вот иду я в собственную комнату и думаю, как прожить на небольшую стипендию (пособие, рента, милостыня) которую мне выделил Наркомпрос по ходатайству неугомонной Крупской — 189 рублей.
(Напомню, белый хлеб можно было купить за 1,70 рубля, ржаной — за 0,85 рубля, мясо для варки — от 6 до 7 рублей, масло стоило 16 рублей, маргарин — от 10 до 11 рублей, а растительное масло — от 13 до 14 рублей. Также гречка стоила 4,30 рубля, пшено — 2,10 рубля, рис — 6 рублей и сахар — 4,70 рубля. Одну пару ботинок можно было приобрести за 100–120 рублей, а зимнее пальто за 250–300 рублей, что при минимальной зарплате было практически непосильным)[54].
Но это меня волновало мало. Старанием кремлевской благодетельности я был одет тепло и прочно, упакован как фраер на жаргоне нынешнего времени. Все необходимое пообещали выдать в хозчасти этого дома-коммуны. И вот иду я, почему-то ассоциируя свое поведение с принцем, который заселяется в академию волшебства из фантезийного мусора XXI века.
Глава 21
Роман проснулся с восторгом, аналогичным тому, с которым проснулся в первой жизни получив однушку в Ленинграде. Было ему тогда уже под тридцать. До этого жил в родительской в Сибири, а после окончания курсов КГБ — по съемным. Но сравнивать ленинградскую хрущевку и эту «коммуналку» — небо и земля. Чего стоят лишь четырехметровые потолки, украшенные лепниной, стены с декоративными нишами и колоннами в углу, здоровенные двери из разных сортов дерева, минибалкончик за окном с ажурной подставкой для цветов… Оказалось, что это не вполне коммуналка, как он себе их представлял, а просто квартира без кухни, столь модная в 21 веке студия. Зато имелись нетипичные для студии, в которой двери сразу ведут в комнату, широкий входной коридор, раздельный туалет с чугунным унитазом и высоким смывательным устройством под потолком для напора воды. Имелись медная ванна на львиных ножках и колонка, которую топили дровами. Говорят, до революции горячая вода подавалась из специальной кочегарки, но революция отменила эту роскошь, спасибо что хоть отопление имеется.
Кроме того сохранились люстра, шторы и занавеси на окне, кое какая мебель. И завхоз, коем оказался сам (нет, вот так — САМ) Лев Каменев[55]. Нет, знатный революционер не был завхозом — он возглавлял выборное правление Дома, который после революции стали считать коммунным, сохранив дореволюционную роскошь. Но по звонку Надежды Крупской Лев Борисович счел необходимым лично приветствовать нового любимца жены своего боевого товарища Ленина. В хозчасти этого коммунистического общежития парню выдали постельное белье, графин для воды, два граненных стакана, серебренную ложку, вилку и столовый нож (видимо из дореволюционного набора) супницу изящного китайского фарфора, вязанку мелких поленьев для колонки, два куска хозяйственного мыла и еще какие-то хозяйственные мелочи. Потом Лев Борисович (в девичестве Розенфельд) помог ему донести революционные припасы до комнаты и, предвкушая, открыл дверь. Он собирался поразить малограмотного Павлика из деревни, но поразил даже и Романа Шереметьева. Просторная прихожая с диванчиком-банкеткой, вешалка красного дерева и отделка панбархатом стен — это было сильно!
Во время последней болезни Ленина Каменев был действующим лидером Советского Союза, образовав триумвират с Григорием Зиновьевым и Иосифом Сталиным, что привело к падению Льва Троцкого. Впоследствии Сталин выступил против своих бывших союзников и изгнал Каменева из советского руководства. Расстрелян ночью 26 августа в Москве в здании ВКВС вместе с Зиновьевым[56].
Поделиться книгой: