Вор

Боялись, правда, не все. Считалось, что светлые души после смерти уходят в небесные чертоги и там, в блаженном покое, дожидаются перерождения. А вот грешников забирали… нет, не в ад, а в вечное услужение. И поскольку совсем уж безгрешных тут не было, то сами понимаете, почему собирателей ненавидели и заранее проклинали.

В общем, странный какой-то оказался мир. Я даже не понял, нравится он мне или нет. В любом случае отступать было некуда, так что, отработав по полной программе очередной долгий день, я твердо решил, что так или иначе во всем разберусь. Освоюсь. Когда-нибудь даже в люди выбьюсь. И уже собирался отправиться на боковую, благо наверху время снова близилось к ночи, когда посреди логова, как обычно, без предупреждения прямо из воздуха возник чем-то всерьез озабоченный Шэд и отрывисто бросил:

— Собирайся! Кажется, я нашел для тебя подходящую матрицу!

* * *

«Кто это?» — молча спросил я, выйдя вместе с собирателем душ с изнанки и уставившись на безучастно лежащее на земле тело.

Тело на первый взгляд выглядело прилично. В том смысле, что оно оказалось мужским и весьма неплохо сохранившимся. Правда, парню, к которому привел меня Шэд, едва ли исполнилось тринадцать. Он был довольно худ, более чем скромно одет. Почему-то бос. Напрочь лишен какого бы то ни было оружия. Запекшаяся густой коркой кровь помешала мне рассмотреть его лицо, наполовину прикрытое светлыми волосами. Однако грубых дефектов на носителе я не заметил, а значит, в качестве матрицы он подходил гораздо больше, чем много поживший, местами мудрый, но вдрызг больной и уставший от всего на свете Лурр.

В ответ на мой вопрос Шэд указал на левое запястье паренька, где из-под разорванного рукава выглядывала довольно глубокая, плотно обхватывающая запястье борозда, вокруг которой красноречиво алели многочисленные ссадины. Как если бы раньше на руке была повязана веревка или шнурок. Но не так давно ее грубо сорвали, не особенно заботясь о самочувствии хозяина.

Я покопался в памяти старика и кивнул: обычно шнурки, переплетенные из нескольких толстых ниток, использовали члены воровской гильдии. Так что, вероятно, перед нами лежал малолетний уголовник, которого кто-то подстерег в темном углу, без зазрения совести размозжил ему голову и тихо ушел, прихватив с собой воровскую метку, чтобы убитого не сразу опознали.

— Что скажешь? — тихо спросил Шэд, наклоняясь и касаясь ладонью широко раскрытых глаз парня.

В этот раз я все-таки успел заметить, как в руку сборщика скользнуло маленькое светлое пятнышко, после чего зеленоватое свечение вокруг тела стало быстро угасать.

«Ты предлагаешь мне его забрать?»

— Он молод. Опыт и память у него не такие объемные, как у старика. Так что если ты с травником нормально справился, то с этим мальчиком точно проблем не возникнет.

«У него башка, между прочим, размозжена, — буркнул я, тем не менее окинув мертвое тело оценивающим взглядом. — И мозги на пол-улицы растеклись. Как я буду влезать в эту личину? Вдруг после того, как я заново ее соберу, в моей черепушке обнаружится недодача?»

Шэд выпрямился:

— Решай быстрее. Времени осталось считаные мгновения.

«А потом?»

— Потом будет поздно, и ты до посинения будешь искать другую матрицу в надежде на лучшее качество мозгов.

Я тяжело вздохнул: «Уговорил. Мозгов мне пока и своих хватает…»

— Скорее, Олег!

«Да иду я уже, иду, — проворчал я, подходя к трупу. После чего снова вздохнул. Протянул когтистую лапу и буквально за миг до того, как свечение вокруг тела угасло, не слишком охотно повторил: — Все твое — мое… Ули, принимай заказ. И прошу тебя: сделай так, чтобы нас при этом не угробило».

Ответа я, если честно, не ждал, но он неожиданно пришел. Легкой, ободряющей, пришедшей изнутри теплой волной, после которой на душе стало чуточку спокойнее.

Надо же, откликнулся… наверное, ему тоже не по себе? Но деваться некуда. Жить человеком мне хотелось гораздо сильнее, чем избегать лишних трудностей. Так что держись, малек. Прорвемся. А если и нет, то мы с Изей все равно тебя не бросим.

Признаться, я до последнего опасался, что, как и в первый раз, меня с головой окунет в водоворот чужих эмоций. Небезосновательно полагал, что это будет так же больно и тяжело, как с Лурром. Мысленно приготовился к тому, что сейчас завою. До скрипа сцепил зубы, чтобы не заорать. Напрягся. И… недоуменно выдохнул, когда чужая матрица скользнула в мою лапу, как живая, а затем без особых проблем улеглась в сознании и довольно быстро, без лишних сложностей, принялась менять мое тело изнутри.

От этого неоспоримого факта я до того охренел, что абсолютно не противился процессу. И в том числе поэтому успел отследить происходящие с телом изменения. Попутно отметил, что резкое удлинение и смена формы костей — до крайности малоприятное занятие. Избавление от чешуи и наращивание мягкой кожи еще противнее. А заживление огромной дыры на затылке, когда каждый миг чувствуешь, как шевелится там новая плоть и как щекочутся стремительно отрастающие волосы… брр… честно говоря, новые ощущения мне совсем не понравились.

Голова, кстати, болела, но вовсе не так ужасно, как я опасался. Безумной слабости тоже не было. Как не было ни дрожи в теле, ни дичайшего голода, который поначалу заставлял меня бросаться на стены.

Когда процесс подошел к концу, я ощущал себя немного уставшим и слегка растерянным. Но по-прежнему прекрасно себя осознавал, не мучился с самоидентификацией, мог уверенно шевелить конечностями. Разве что чувствовал их так, как если бы они занемели от неудобной позы.

Морщась и с трудом сдерживаясь, чтобы не проверить, не вытекли ли наружу мозги, я медленно поднялся с земли. Достаточно уверенно оперся на свои человеческие ноги. На пробу согнул их в коленях, выпрямился, потом сжал и разжал кулаки. А затем вопросительно воззрился на Шэда.

— Неплохо, — скупо одобрил он мою новую личину. — Похоже, ты действительно привыкаешь. С улишшем успел договориться?

Я осторожно кивнул и так же осторожно, прислушиваясь к звукам собственного голоса, ответил:

— Да. Мы поладили.

Хм. Голос довольно высокий, совсем еще детский, но не писклявый.

— А как твой второй сосед?

Я только хмыкнул, выразительно покосившись на выглянувший из-за плеча хвост, но Изя вел себя прилично. В людей не плевался, вслух не шипел. А если и прогрыз портки, когда выбирался на свободу, так туда им и дорога. Все равно я в этом рванье ходить не намерен.

При виде выразительно оглядывающегося «соседа» Шэд насмешливо поинтересовался:

— Что? Вот прямо так по городу и пойдешь? С хвостом?

— Изя, исчезни, — тихо велел я, и хвостяра, как складной стаканчик, сперва со щелчком укоротился, а потом проворно втянулся в… ну, в общем, туда, откуда вылез, заставив меня поморщиться и непроизвольно потереть означенное место.

Блин. Неприятно. И чешется к тому же.

— Ладно, осваивайся, — спрятал новую усмешку собиратель и, обдав меня порывом холодного ветра, быстренько умотал на изнанку, заодно прихватив с собой мертвое тело.

В прошлый раз мне было не до того, чтобы рассматривать, куда и как именно он прячет трупы. Но в действительности все оказалось проще простого — Шэд небрежным жестом вытолкнул тело неизвестного паренька через барьер. Там оно почти моментально скукожилось, ссохлось и осыпалось горкой праха. Более или менее уцелела только одежда, которая наверняка в скором времени тоже истлеет. А в реальном мире от пацана остался лишь обведенный, будто в полицейском сериале, силуэт, который я, подумав, старательно затер голой пяткой на случай, если кто-то заинтересуется происходящим.

Познакомиться с новой матрицей решил тут же, не отходя от кассы, благо чужие воспоминания вперед не лезли и голову посторонней информацией не забивали. Я — это все еще был я, несмотря на новую форму. А что касается остального, то парень все равно умер. И то, что мне досталось, это всего лишь слепок, образ, отражение, которое я мог без зазрения совести примерить, не боясь оскорбить память мертвого или каким-то образом ему навредить.

На всякий случай выглянув из-за угла и убедившись, что поблизости нет ни единой живой души, я для надежности просканировал пространство сумеречным зрением и только после этого вернулся обратно.

Так. Где-то с полчаса у меня есть. Вряд ли у парнишки воспоминаний больше, чем у Лурра. Только надо сперва уйти на изнанку, что ли? И еще, пожалуй, стоило бы присесть. А лучше — прилечь. А то в прошлый раз после «знакомства» меня ноги не держали и бедным улишшам пришлось эвакуировать мое бренное тело самостоятельно.

Улишши, кстати, и сейчас никуда не делись, продолжая виться вокруг моих ног симпатичными нуррятами. И помощь, и охрана, и сигнализация в одном лице.

«Не буду уходить на изнанку, — внезапно передумал я. — А то вдруг на карателя нарвусь?»

Как подсказала память Лурра, каратели частенько делали обходы в разных районах столицы. Когда по одному, реже по двое, а в особо опасных случаях — целой командой. Правда, на мое счастье, на окраины они наведывались преимущественно днем. Мне это поначалу показалось нелогичным, ведь, когда по округе мельтешит столько людей, становится сложнее разглядеть, что творится в сумеречном мире. Но потом я подумал, что, наверное, не зря каратели используют поисковые заклинания. Это я видел все вперемешку: и верхний мир, и изнанку. А они скорее всего умели распознавать только то, что им нужно, поэтому преспокойно охотились в дневные часы, тогда как мне для этого требовалась тихая и желательно безлюдная ночь.

Еще раз просканировав окружающее пространство, я выбрал место почище. Приказал улишшам отслеживать обстановку. И, усевшись так, чтобы под спиной была опора, прикрыл глаза, одновременно сосредоточиваясь на ощущениях.

Как ни странно, на этот раз все было не так, как я ожидал от полноценного слияния. Вместо дикой боли — лишь тупо ноющий затылок. Вместо тошноты — обычная, вполне переносимая и очень кратковременная дурнота. Даже сейчас, когда я умышленно потянулся за чужими воспоминаниями, ничто не стремилось на меня упасть, прибить, расщепить сознание и расплющить его под тяжестью событий не моей жизни. Словно кто-то… берег меня от этого знания? И возвел невидимый, но очень прочный барьер, за пределы которого не проникало ничего лишнего.

Но кто?

Шэд ушел. Мои нуррята на это не способны.

«Ули? — недоверчиво спросил я, привычно отыскав в глубине сознания застенчивый, упорно прячущийся от меня комочек. — Твоя работа?»

Улишш послал мне еще одну теплую волну, на этот раз сдобренную изрядной порцией беспокойства. Мол, хозяин, ты как? Тебе больше не больно? Я хорошо тебя защитил?

«Умница ты моя, — с чувством подумал я, представив, как держу на ладонях крохотного, забавно шевелящего усами мышонка. — Молодчина. Спасибо, что подумал и помог!»

Ули после этого смутился еще больше, засуетился, но барьер все-таки не убрал. Вместо того чтобы позволить ему рухнуть на мою голову сразу, предусмотрительный малыш сделал в нем небольшое отверстие, и уже оттуда ко мне полилась несколько сумбурная, но строго дозированная и вполне удобоваримая информация, которую можно было без спешки изучать.

Глава 9

Парня, чью личину мне довелось надеть, звали Ра́ни. Ему недавно исполнилось пятнадцать, но из-за небольшого роста и отнюдь не богатырского сложения он выглядел гораздо младше своего возраста. Отца, как и я, мальчишка не знал. Рос на улице, в компании таких же оборванцев, каким был сам. А лет в двенадцать, когда мать пацана умерла от лихорадки, Рани забрал под присмотр единственный оставшийся родственник — дядька Гош. И в общем-то в истории парня не было бы ничего примечательного, если бы суровый дядька, регулярно охаживающий племянника ремнем и розгами, не держал в припортовом районе прекрасно известный мне трактир.

Угу. Тот самый трактир, за жизнью которого я одно время очень пристально наблюдал.

Собственно, когда этот факт всплыл в моей памяти, я даже припомнил, что мельком видел там белобрысого мальчишку то подметающим крыльцо, то таскающим в дом какие-то тюки с телег, то уводящим чужих лошадей в конюшню. Но тогда он меня не заинтересовал. Теперь же можно было лишь удивляться вывертам судьбы, которая такими извилистыми тропами привела меня на его место.

Из воспоминаний Рани стало ясно, что большим умом он не блистал, особыми талантами не владел и все, на что его хватало, — это простейшая работа на уровне подай-принеси. Ничего необычного с ним за прошедшие пятнадцать лет не происходило. Ничем он за свою жизнь отличиться не успел. Никаких надежд не подавал. И это порождало закономерный вопрос: за что же тогда недалекого, не представляющего ни малейшей угрозы парнишку, которого даже дядька считал безнадежным, так жестоко уделали в подворотне?

Ответ на него я вскоре нашел, и вот тогда неподдельно заинтересовался.

Оказывается, в детстве у Рани был друг… ну как друг… такой же оболтус, с которым они когда-то вместе подворовывали на улицах. Правда, Ошши был на несколько лет старше и отличался гораздо большей предприимчивостью, поэтому Рани слушался его беспрекословно и даже в каком-то роде был от него зависим. Однако с тех пор, как пацана взял под присмотр дядька Гош и тот зажил, по местным меркам, припеваючи, между бывшими друзьями словно черная кошка пробежала.

Оставшийся на улице Ошши не упускал случая сказать или сделать бывшему приятелю какую-нибудь гадость. Сперва это были обычные оскорбления. Затем, когда пацаны подросли, гадости стали посерьезнее. В последние же месяцы Рани стал опасаться ходить в одиночку даже на рынок, поскольку за каждым углом его ждал Ошши с группой агрессивно настроенной молодежи, которая с удовольствием глумилась, грабила и нередко била не способного им ничего противопоставить паренька.

Потом на какое-то время они притихли, и Рани вздохнул спокойно, понадеявшись, что беспризорников в кои-то веки выловила городская стража или же они нашли занятие поинтереснее. Однако две с половиной недели назад один из посетителей, немолодой мастер-хасаи, как здесь называли членов гильдии убийц, привел с собой ученика. И в этом ученике Рани с ужасом признал своего старого друга.

Насколько я понял, трактир дядьки Гоша представлял собой некую нейтральную территорию, где можно было спокойно отдохнуть, обсудить дела и даже встретиться с представителями ночных гильдий. Разборки здесь традиционно не устраивали, все проблемы решали за воротами. И за соблюдением этого правила обе гильдии следили настолько жестко, что дядьке Гошу даже вышибалы были не нужны, и он держал их сугубо для проформы.

Регулярно появляющийся в трактире Ошши нервировал Рани настолько, что пацан даже опасался лишний раз выйти в зал, чтобы принести гостям выпивку или забрать грязные кружки. В присутствии наставника, само собой, Ошши вел себя тихо и открыто не цеплялся, но вот подставить подножку, больно ткнуть в бок локтем ему было вполне по силам. И Рани несколько раз бывал жестоко бит за то, что «случайно» опрокидывал на важных гостей переполненные тарелки.

Апогея же конфликт достиг после того, как однажды поутру, убирая обеденный зал, Рани нашел в углу черный шнурок с испорченным замочком. Однотонные шнурки носили только ученики: серые — малолетние воры, черные — будущие убийцы. Чем ниже ранг, тем проще и толще были у юных домушников и душегубов нитки. Чем этот ранг выше, тем, соответственно, сложнее и изящнее создавалось плетение. В случае облавы, внезапного налета стражи или еще какой-нибудь проблемы шнурок можно было снять, но это, само собой, не приветствовалось. Старые, уверенные в себе мастера вообще заменяли шнурки на татуировки, тем самым демонстрируя, что внимание стражи им до одного места. Тогда как для ученика потерять или забыть такую метку в трапезной означало навлечь на себя позор и дать понять наставнику, что юный вор или будущий убийца недостоин его внимания.

Найдя такой шнурок на полу, Рани, разумеется, просек, кто именно мог его оставить. Помимо Ошши, в последнее время учеников такого ранга мастера-хасаи в трактир не приводили. По сути и по понятиям, парню следовало немедленно сообщить о своей находке дядьке. Но, зная, чем может обернуться для Ошши беспечность, Рани, как следовало догадаться, промолчал. А когда тем же днем бывший приятель примчался с расспросами, неубедительно соврал, тем самым поставив под угрозу само понятие нейтральной территории, а также репутацию трактира и собственного дядьки, который за такие выкрутасы всыпал бы племяннику по первое число.

Ошши, цедя сквозь зубы проклятия, ушел. Тогда как Рани мысленно возликовал. И ладно, если бы он держал язык за зубами и, припрятав шнурок подальше, втихую смаковал свершившуюся месть. Однако, как я уже говорил, он был весьма недалеким парнишкой, поэтому тем же вечером, когда дядька отправил его с поручением в город, надел на руку чужой шнурок, закрепил ниткой и с самодовольным видом ушел, теша себя мыслью, что при необходимости сможет предъявить любому недоброжелателю чужую метку, и тогда его никто не тронет.

Ошши ждал его за углом, естественно, не поверив в неумелую ложь. И там же, в грязном тупике между домами, случилась короткая, но ожесточенная драка, в которой Рани, как и ожидалось, проиграл. А Ошши, вконец озверев от отчаянного сопротивления, схватил первый попавшийся камень и от души шарахнул парня по башке. После чего сорвал с его запястья шнурок, пару раз пнул в бок для острастки и ушел, нимало не заботясь, выживет пацан без медицинской помощи или нет.

И вот сейчас, отмывшись и кое-как отстирав рубаху в первой попавшейся луже, я стоял перед воротами того самого трактира и раз за разом перебирал в уме чужие воспоминания, как драгоценности, с которыми еще не скоро расстанусь.

О том, идти или не идти в трактир, прикидываясь малолетним племянником хозяина, я размышлял недолго: пожить человеком, хоть и в чужой шкуре, мне все-таки хотелось. Конечно, я мог бы дождаться другой матрицы. Скажем, снятой с более состоятельного человека, ради того, чтобы потом спать на мягкой перине, есть с серебра, поутру посиживать на золотом унитазе… но, во-первых, сколько придется ждать, пока обладатель роскошного сортира соизволит благополучно преставиться? Во-вторых, вселяться в тело богатого, но маразматичного старикашки я не хотел, а пообещать, что в ближайшее время в Гоаре помрет молодой красивый наследник какого-нибудь состоятельного рода, мне никто не мог. Наконец, в-третьих, жизнь в царских хоромах наверняка будет скучна и однообразна и быстро приестся такому предприимчивому парню, как я, тогда как здесь, в средоточии, так сказать, зла и порока, жизнь казалась гораздо более интересной.

Да, вакансия официанта в средневековом трактире мало походила на работу мечты. Но ради плюсов, которые дарило молодое и здоровое тело, а также ради уникальной, претендующей на эксклюзивную информации я был готов с этим примириться. По крайней мере, на какое-то время.

Наконец, последней причиной, побудившей меня сделать именно такой выбор, было то, что я все еще не оставил затею отыскать убийц Лурра. Старик, конечно, был мне никем. Но обостренное чувство справедливости требовало расплатиться по счетам. Проблема заключалась в том, что лиц тех парней я не разглядел. Лурр их тоже толком не увидел, поэтому мне достались лишь общие сведения вроде роста и комплекции, а также запах и образцы голосов, на которых далеко не уедешь.

Однако мир, как говорится, тесен. А мир криминала еще теснее. Так что с учетом всего вышеперечисленного трактир дядьки Гоша был для меня самым подходящим местом.

— Рани! Нурров ты сын! — внезапно донесся с крыльца громогласный рев, в котором я безошибочно опознал голос дорогого дядюшки. — Какого хотта[6] ты торчишь на улице, когда я еще с вечера послал тебя за продуктами?! Ты принес, что я велел?!

Глянув на стоящего возле дома низкорослого бородатого мужичка с роскошной проплешиной на башке и приличным пивным брюхом, я непроизвольно втянул голову в плечи.

Дядька, хоть и выглядел не слишком презентабельно, был на редкость свиреп, горласт, скор на расправу, и Рани его небезосновательно побаивался. Несмотря на низкий рост и отнюдь не геркулесову фигуру, трактирщик вовсе не был хиляком, не гнушался хвататься за розги и железной рукой правил в своем маленьком царстве, не допуская ни малейшего неповиновения. Еще он, как и большинство трактирщиков, был весьма неглуп, в меру жаден и на редкость пронырлив. Поэтому, чтобы не схлопотать оплеуху, я прямо сейчас был обязан выдать правдоподобное оправдание на предмет того, где меня носило столько времени, почему я вернулся без покупок и куда подевались те два серебряных молга[7], которые дорогой родственничек недавно вручил убитому пацану и которых я после смены личины в карманах не обнаружил.

— Рани! — оглушительно рявкнул дядька Гош, не услышав внятного ответа. — Что ты молчишь, нуррово отродье?! Я, кажется, задал вопрос!

Я мысленно поежился (вот же дал бог мужику голосище) и, понурив голову, сказал:

— Простите, дядюшка. Я… вас подвел.

— Ты что сделал?! — окончательно взвился дядюшка и, закатав рукава, с угрожающим видом двинулся в мою сторону. Но к счастью, вовремя заметил мой плачевный вид. Углядел на грязной рубахе не до конца отстиранные пятна крови. Без особых церемоний вздернул меня за подбородок и, придирчиво оценив слипшиеся на темени и затылке, успевшие покрыться кровяной коркой волосы, рыкнул:

— Живо в дом! Мыться! Переодеваться! Штопаться, если там, конечно, есть что зашивать. И чтоб через полрина[8] был внизу, понял?!

— Да, дядя, — смиренно отозвался я. А как только дядька отцепился, с понурым видом побрел в дом, мысленно поздравив себя с первой человеческой и, надеюсь, достоверной личиной.

* * *

Поскольку ни жены, ни постоянной любовницы у дядьки Гоша не было, то раны мои осматривала единственная на весь трактир служанка. Та самая, которая изо дня в день добросовестно выносила помои, чистила сортиры и выполняла всю черную работу в доме и во дворе.

По идее в таком злачном месте стоило бы держать пару-тройку, а то и побольше девиц нетяжелого поведения, раз уж здесь все-таки трактир, а не элитный ресторан. Но дядька терпеть не мог шлюх, считал свое заведение серьезным, поэтому Шилку (так звали служанку) никто по углам не зажимал, а если возникала необходимость в услугах такого рода, Гош просто предоставлял желающим комнату на рин-полтора и отправлял посыльного в расположенный на соседней улице бордель. Обеспечивая таким нехитрым образом и должный уровень сервиса, и через собственные принципы не переступая.

Правда, как я уже знал, гости требовали данную услугу нечасто — в бордель они и сами распрекрасно могли добраться. Да и не принято тут было мешать развлечения с делами. Поэтому же в трактире не было женщин, а та, что была, состояла в штате лишь потому, что, по мнению хозяина, уборка сортиров и вынос помоев — это та работа, которую мужчины, пусть даже малолетние и никчемные, ни при каких условиях выполнять не должны.

Да. Такой вот у Рани — ну, теперь уже у меня — своеобразный дядюшка, который свято верил, что, окромя детородной функции, женщины по жизни ни на что не годны.

— Нечего тут шить, — буркнула Шилка, без особого интереса изучив мою окровавленную бестолковку. — Даже примочки не нужны. Можешь топать мыться, и в зал. Народ уже собирается.

Угу. Само собой, приняв решение занять место Рани, я заранее подумал про оправдания перед дядюшкой. А заодно попросил Ули не залечивать раны до конца и оставить на затылке большущую шишку. Запекшуюся кровь тоже смывать не стал, чтобы предоставить ее в качестве доказательства нападения. Несмотря на то что дядька обычно не интересовался, кто избил его племянника, и считал, что раз тот сам не может за себя постоять, то пусть или огребает, или же учится этого не допускать.

В общем и целом я не просчитался. Дядька и впрямь не задал ни одного вопроса, даже когда я переоделся в чистую (оказывается, у Рани их было целых три) рубаху, умылся и явился пред его строгие очи. Поблажек он тоже не давал, поэтому ночную смену мне, как обычно, придется отработать полностью. Что же касается денег, то пропажу серебра добрый дядюшка вычтет потом из моего скудного жалованья. Так что отрабатывать этот долг мне придется еще о-о-очень и очень долго.

Ну да не беда.

Главное, что я, так сказать, влился в местное общество и мог беззастенчиво разглядывать непрерывно прибывающих гостей, одновременно выуживая из памяти Рани имеющуюся на них информацию. Благо внимания на меня обращали не больше, чем на жужжащую под потолком муху. Когда хотели, шпыняли. Порой лениво посылали. Иногда так же с ленцой угрожали что-нибудь оторвать или отрезать, но в целом серьезно не цеплялись.

Без устали снуя между столами, которые постепенно заполнялись народом, я старался подмечать все и всех, подслушивать, подсматривать, сопоставлять это с общим настроением в зале. И довольно скоро, пользуясь подсказками из памяти Рани, начал более или менее разбираться в обстановке.

Так, по традиции в более ранние часы зал преимущественно заполнялся молодежью и людьми попроще. Из числа тех, кого принято считать завсегдатаями. Народ обычно приходил, ел-пил, обменивался новостями и незаметно исчезал, освобождая места для более интересных посетителей.

Ближе к полуночи в зал стали подтягиваться люди посерьезнее. Гораздо лучше одетые, уверенные в себе, похожие на матерых зверей, заглядывающих в знакомые закоулки, чтобы проверить, на месте ли старые метки. Чаще это были уже успевшие сделать себе имя воры, в том числе и те, кто находился в поисках заказа. Но несколько раз заходили и хасаи, обслуживать которых мне не доверили, поскольку ими традиционно занимался старший сын Гоша по имени Тарр. Двое одногодков Рани, которых звали Тирн и Леес, являлись наемными работниками и обслуживали посетителей попроще. Ну а на хозяина моей новой матрицы старались спихнуть самых терпеливых и неконфликтных гостей.

Кстати, Тарр перед хасаи прямо-таки расстилался, по первому требованию выставляя на стол все, чего изволили господа. Даже оловянную посуду, которая была здесь в ходу, молниеносно заменил на медную, что было знаком особого расположения. А вот когда в зале появился человек, перед которым сам дядька Гош не погнушался согнуть спину, я навострил уши.

Кажется, сейчас что-то будет, потому что в трактир с какого-то перепугу пожаловал сам ночной король[9].

Такое случалось достаточно редко, чтобы присутствующие насторожились и оторвались от содержимого своих мисок. У нииса[10] Шарана была скверная, в смысле для порядочных граждан скверная, репутация, тогда как в узких кругах он считался одним из ведущих специалистов своего дела. К тому же он был прекрасным организатором, железной рукой наводил порядок в гильдии и тщательно следил, чтобы ее престиж не упал.