Curriculum vitae

А вот это — он же во время Второй мировой войны — Командир гренадерского полка 1й дивизии СС. Латышский легион Ваффен СС.

16 марта 1946 года первый секретарь Компартии Латвии Я.Калнберзин и глава правительства В.Лацис обратились с письмом к заместителю председателя советского правительства В. М. Молотову, в котором писали о принудительной мобилизации в Легион и о том, что их соотечественники всячески уклонялись от нее, а поэтому с их осуждением после войны «большое количество семей граждан Латвийской ССР лишились своих кормильцев. На этой почве у оставшихся родственников, которые, в своем большинстве старики, женщины и дети, создалось подавленное настроение, которое со всей остротой проявилось на всех предвыборных собраниях в период избирательной кампании в Верховный Совет и до сих пор продолжает сильно волновать оставшихся многочисленных родственников. Учитывая, что отправка бывших легионеров в глубь страны вызвала отрицательные настроения среди населения Латвии и принимая во внимание, что Латвийская ССР весьма нуждается в рабочей силе… — не поселять в северных районах СССР, а вернуть в Латвийскую ССР к своим семьям и хозяйствам».

13 апреля того же года было принято Постановление СМ № 843-342сс «О возвращении на родину репатриантов — латышей, эстонцев и литовцев», оно предусматривало, что в течение 1946 года бывшие легионеры латышской, эстонской и литовской национальностей должны были быть освобождены и возвращены на родину. Служащих легиона других национальностей постановление не коснулось.

23 августа 1988 года. Балтийский путь (*)

Масштаб мероприятия Распутин оценил, когда сам попал в водоворот событий. Тут не могло быть никакой речи о самодеятельности. Всё организовывалось на крепком государственном уровне. Да по-другому и быть не могло. Расставить два миллиона людей в цепочку от Вильнюса до Таллина на расстоянии 600 километров самостоятельно не под силу было ни одной, даже очень массовой организации. Участников собирали по домам и подвозили автобусами, выделенными советскими и партийными организациями. Палатки с разнообразной бесплатной снедью и с великолепным пивом приятно дополняли летний пейзаж и создавали атмосферу домашнего праздника или дружеского пикника у обочины. Но больше всего Григория поразило количество иностранных туристов и корреспондентов. Казалось, что он за всю свою предыдущую жизнь не слышал так часто незнакомую речь, не видел такого количества кинокамер и фотографов с пестрыми наклейками иностранных новостных информационных агентств.

—Откуда? Из Москвы? — вздернул брови говорливый владелец пивной бочки, притулившейся у обочины. — Хорошо, что приехал посмотреть на нашу борьбу. Держи!

Распутин принял литровый стаканище, наполненный до краев пенным напитком, отхлебнул, кивнул в знак одобрения качества.

— Хорошая у вас борьба! Под свежее пиво с раками и воблой!

— Так всё для народа! — не остался в долгу колхозник. — Давай! За вашу и нашу Свободу!

Стоящая на крыле бочки магнитола щёлкнула, зашелестела, голос диктора скороговоркой начал диктовать какой-то текст и толпа вокруг Распутина моментально пришла в движение.

Координация мероприятия осуществлялась по государственному радио. Не было интернета и мобильных телефонов. На раскладных столиках, подносах с бутербродами, плечах активистов — радиоприемники ВЭФ, голос по радио передает: на таком-то километре пробка — лучше объезжать по другой дороге. Или: на таком-то километре не хватает людей. И тогда туда устремляются целые группы. Вот и Инга со своими подружками очень быстро унеслась в какую-то глухомань — затыкать брешь в цепи участников. Айвар остался. У него — другая ответственная задача. Он олицетворял единение армии с народом, поэтому был в форме, лучился благожелательностью и бойко общался с журналистом, задававшим вопросы с явным английским акцентом. Распутин тёрся рядом, скучал, пока не почувствовал горячее желание освободиться от части домашнего пива.

— Простите, товарищ, — обратился он к человеку, ожидавшему своей очереди к микрофону, — а где тут у вас…

Оглянувшийся на него немолодой худющий человек имел настолько глубокие глазницы, что зрачки его, казалось, смотрели со дна черепа. Всклокоченные седые волосы, падающие на лоб сальными космами, и орлиный нос, закрывающий верхнюю губу, делали его настолько похожим на киношного профессора Мориарти, что Распутин невольно отпрянул и смутился. А “профессор”, смешно артикулируя губами на неподвижном лице, начал что-то быстро говорить по-латышски, всем своим видом демонстрируя гнев и возмущение.

Обернувшийся на длинный и, видно, прочувствованный монолог, Айвар сначала побледнел, потом покраснел, пошёл пятнами, как леопард и что-то резко ответил говоруну на своём языке, закончив но-русски: “ты что, не видишь, что он не знает латышский?” На “Мориарти” реплика Айвара никакого впечатления не произвела, он презрительно бросил взгляд на курсантские погоны и четко, чтобы было понятно, каждое слово, прошипел:

—А нам не нужно, чтобы он знал латышский язык. Нам нужно, чтобы он знал своё место!..Stulbens!

По выражению лица “Мориарти” и своего “адъютанта” Григорий понял, что это слово обозначает что-то нехорошее. Айвар тем временем повернулся к командиру, посмотрел на него извиняющимся взглядом, скороговоркой прошептал:

— Подожди, пожалуйста, меня где-нибудь… десять минут. Закончу и всё объясню….

Распутин кивнул, повернулся, вышел на асфальт, по которому, раздвигая бамперами людской поток, медленно плыли автомашины, остановил РАФик, направляющийся в сторону Риги и коротко спросил: “До вокзала подкинешь?”

* * *

На хутор к родителям Айвара Григорий решил не заезжать. Форма на нём, документы и деньги в кармане, а всё остальное — мелочи, не стоящие беспокойства.

На вокзальной площади было тесно и шумно. Митинг шёл нон-стоп. Ораторы, перемежая русские и латышские фразы, вещали с трибуны о свободе и демократии, о гнусных преступлениях сталинского режима, о необходимости восстановить справедливость и “повернуть на столбовую дорогу цивилизации”. Палатки с бесплатными бутербродами и пивом тоже присутствовали, но ветер свободы пьянил лучше любого алкоголя. Толпа жила своей жизнью. Народ ликовал и жизнерадостно поддерживал любые глупости, сказанные с трибуны.

Среди непривычных для глаза вишнёвых флагов с белой полосой, яркой, но чужеродной окраской выделялось кумачовое полотнище с огромными аккуратными, белыми буквами: “Мы, русские, поддерживаем требования латышского народа!” Держали его четверо ровесников Григория, непрерывно принимая поздравления от снующих вокруг аборигенов, уже прилично “уставшие” от тостов “за дружбу народов, свободных от советского рабства”.

— Откуда будете, славяне? — как можно более нейтрально спросил Григорий, встав рядом с плакатом.

—МГУ, аспирантура, историки! — радостно отрапортовали активисты, задержавшись взглядом на медицинских петлицах Распутина. — Вставай рядом, док, тут такое творится!

—Да, — подхватил его коллега, — мы сами не ожидали, что будет так здорово! Представляешь, полчаса назад к нам даже консул США подходил! Переписал фамилии угостил печеньками, пообещал приглашение на стажировку в Гарвард! Ты представляешь, ГАРВАРД! На полном обеспечении!…

Историки дружно закатили глаза к небу, всем своим видом демонстрируя, что стажировка в Гарвардском университете на полном обеспечении является пределом мечтаний любого советского учёного.

—Ну а что делать, если я не поддерживаю? — не меняя выражения лица и тона, продолжил Григорий.

—Что не поддерживаешь? — не поняли аспиранты.

— Я — русский и я не поддерживаю требования латышского народа…

Лица историков всего за мгновение сменили несколько выражений — недоумение, офигение, осознание и под конец приняли ожесточенный вид крестоносцев, узревших сарацина близ священного Грааля.

— Ну вот что, военный, — угрожающе двинулся на Григория старший из них, — а не отправиться ли тебе туда, откуда на свет появился?

— Нет, — живо отозвался Распутин, — куда мне надо идти, я привык определять сам, без участия исторических пидоров..

—Ах ты!…

Договорить и дойти до Григория старший не успел. Короткий тычок в грудь выбил из его лёгких воздух и отправил в противоположном направлении, благодаря чему историк совершил поступательное затухающее движение в сторону своего товарища и в обнимку с ним благополучно повалился на землю.

Следующую минуту Распутин напоминал медведя на псарне, стряхивая с себя наиболее настырных, отмахиваясь от самых наглых, щедро раздавая тумаки и затрещины митингующим, попавшим в радиус действия его длинных рук, пока не был погребен под целой горой тел, навалившихся разом. “Раздавят, ироды!” — вспорхнула мысль испуганной птицей. И тут же ее перебил повелительный рык: “Всем разойтись, работает ОМОН!”(**) Визг, писк, охи-ахи длились всего несколько секунд. Помятую тушку Григория извлекли из под барахтающихся тел и поставили перед командиром. Непривычный для милиции камуфляж, черный берет, засунутый под погон, тельняшка и усы — вот всё, что успел рассмотреть Григорий, пока события вновь не понеслись вскачь.

—Этот?

—Он самый.

Грузим и валим отсюда!

Ничего не понимающего Распутина запихали в милицейский “бобик” и машина сорвалась с места.

—А мы-то думали, кто там нашу работу делает — нациков буцкает, — уже добродушно пророкотал с переднего сиденья командир “чёрных беретов”, - а тут, оказывается воин-интернационалист решил вмешаться… Куда путь держишь, сержант?

—Обратно, в Академию, в Ленинград. Наотдыхался, — усмехнулся Григорий.

—Да, точку ты в своём отпуске поставил внушительную. Нам придется трое суток чистописанием заниматься. Но на рижский вокзал возвращаться тебе точно не стоит. Давай мы тебя до следующей жд станции довезем, там сядешь и спокойно до Питера доедешь. Деньги-то есть?…

— А что это было? — утвердительно кивнув, спросил Григорий, имея ввиду широкие народные гуляния.

— А это, сержант, ветер свободы… Точнее — сквозняк… Титульная публика делает собачью стойку на Запад.

— Вовремя предать — значит предвидеть… — пробормотал под нос Григорий.

— Что? — удивленно повернулся командир.

—Да вот, понравилась девчонка местная, а у нее дед — эсэсовец, какой-то там фюрер…

—Нашёл чем удивить! Да тут этих фюреров — через одного. Хоть с партбилетами, хоть с учеными степенями… А всё из-за Сталина…

—Что, тиран был? — язвительно спросил Григорий, вспомнив лозунги и плакаты, намозолившие глаза за прошедшие дни.

— Наоборот — недопустимо мягкий, доверчивый человек! Хотел искоренить у либералов и демократов привычку брехать, хотя проще было искоренить самих либералов. Скольких успел обидеть, но всех обиженных оставил в живых! И вот что я заметил: чем моложе демократ, тем хуже ему жилось при Сталине.

— Младореформаторы обещают, что теперь, если их пустить во власть, будет только лучше и никто обиженным не уйдет.

—Если их пустить во власть… — задумался командир, — то через некоторое время Сталина полюбят даже те, кто его сейчас ненавидит. Это — тоже вариант, но уж больно кровавый…

* * *

(*) На самом деле “Балтийский путь” состоялся на год позже, но для нашего повествования это не имеет никакого значения.

(**) Раз “Балтийский путь” у нас не в 1989, а годом ранее, то и рижский ОМОН пусть будет 1987 года рождения, а не 1988.

Глава 6. Необъявленная война.

2020. Гюмри.

—Тащ полковник, через десять минут приземляемся в Шираке! — вырвал Распутина из воспоминаний настойчивый голос техника АН-26М.

— А почему не в Эребуни? — встрепенулся Григорий.

Техник пожал плечами, мол, “не могу знать”, и быстрым шагом поспешил обратно на свое рабочее место.

—Твою ж маму… — прошипел под нос Распутин, откидывая голову на дрожащую обшивку, — и как теперь прикажете туда добираться?

На взлетном поле, среди медицинского транспорта Гюмрийского гарнизонного госпиталя, встречающего санитарный борт, инородным телом выделялся снежно-белый “Mercedes S W222” с армянскими номерами. Как только Распутин спустился на летное поле, из машины резво выскочил и подбежал к полковнику молоденький лейтенант.

—Товарищ полковник! Товарищ генерал приказал встретить и сопроводить до Звартноца! Билет забронирован, рейс через три с половиной часа, успеваем!

— Хм… Хорошо вы тут живете, — Распутин придирчиво осмотрел сверкающее транспортное средство, — “дорохо-бохато”!

—Это не наше, — смутился лейтенант, — утром взял напрокат. Генерал Ежов сказал, чтобы всё было по высшему разряду.

—Что? Неужто и билет забронирован в бизнес-класс?

—А как же!

—Ну тогда — по коням, не будем задерживаться!..

—Не сомневайтесь, товарищ полковник, довезу в лучшем виде! С ветерком!

“А парнишка-то — лихач, — подумал про себя полковник, вжимаясь в мягкое кожаное кресло на очередном повороте, — вон как красуется, кайф ловит от комфортной езды на хорошей машине. Что ж, с ветерком, так с ветерком. Как тогда, в пост-советском Ленинграде… Хотя нет, уже в Санкт-Петербурге…”

Сентябрь 1993.

Разбрасывая по сторонам ошмётки раннего мокрого снега, перемешанного с водой, отчаянно гремя поношенными железками, содрогаясь на ухабах и опасно кренясь на поворотах, по северному осеннему городу, погрузившемуся в вечерний мрак, летел РАФик “Скорой помощи”.

Грязные, давно не помнящие ремонта фасады домов на улицах разбитых фонарей сюрреалистично подсвечивались новомодной рекламой. На фоне “Лебединого озера” красовался придурок с бутылкой водки и репликой «я — белый орел». Выпячивал свой хрустальный бок “Абсолют”. Рекламу алкоголя сменяла порошковая радуга с радостной школотой: Инвайт, Юппи, Зуко. Кока-кола сражалась с Пепси. Исторические этюды банка Империал «До первой звезды…» сменяла навязчивая попугайная реклама приставки: «Денди, Денди, мы все любим Денди, в Денди играют все»…

В тусклом свете, падающем от очередного плаката с подмигивающим бородатым Распутиным и бутылкой одноименной водки в руке, расположился стихийный рынок — фирменный лейбл погрузившейся в хаос России, отстойник для огромного количества людей, не сумевших своевременно перестроиться и адаптироваться. На фанерках, фибровых чемоданчиках, клеёнках — домашняя утварь, книги, инструменты, новая и поношенная одежда, всякое барахло, вытащенное хозяевами из шкафов и с антресолей в надежде продать или хотя бы поменять на продукты…

Заработная плата научных сотрудников — 12 долларов при прожиточном минимуме 50, пенсии по старости и инвалидности — еще ниже. Среди молодых, работящих — лютая, бешеная безработица. Предприятия стоят. Если работают, то неполный рабочий день. В производственных кассах скребутся мыши. Оригинальное «ноу-хау» — выдача заработной платы производимым товаром. Он тоже идет на стихийные рынки за полцены, треть цены и ниже… Населению тупо нечего есть! Сосиски с макаронами — праздник. По сравнению со скудным 1991 годом, в 1992 потребление мяса, молока, рыбы сократилось в разы. Среди буйства “новых русских” периода первичного накопления капитала — голодные обмороки и самоубийства не вписавшихся. Безысходность..

“Скорая помощь”, не снижая скорости, пролетела мимо шеренги вынужденных коммерсантов. Талая вода и мокрый снег из-под колёс с шипением окатили людей и разложенное на земле барахло. Никто не успел ни отвернуться, ни даже возмутиться. С покорностью обреченных вчерашние “строители коммунизма” стряхивали с себя грязь, обтирали рукавом товар и снова застывали чёрными изваяниями на фоне алкогольной рекламы.

Ближе к станции метро — россыпь ларьков, дальних родственников коммерческих магазинов. Зародились на заре кооперации в виде дешёвых раскладушек и палаток. Ассортимент — водка, сигареты, накаченные стероидами “окорочка Буша”, спирт“ Роял”, презервативы, жвачка, марс-сникерс… Многие тысячи хаотичных и незаконных торговых точек, похожих на бронированные доты с бойницами. Центры городов усеяны ими, как осиными гнездами.

— Шеф, 15 секунд, только сигареты куплю. Опять курево кончилось, зараза.

Юрка, водитель, невысокий парнишка, только после армии, с круто зачесанной назад пышной шевелюрой, посмотрел на старшего бригады жалобными глазами северного оленя и, не дожидаясь ответа, свернул на обочину. Никакого порядка, никакой разметки не существовало и в помине. Каждый парковался, как Бог на душу положит. “Скорая” встала во втором ряду, намертво блокировав две тонированные девятки. Григорий поморщился от такого обращения, но ничего не сказал, коротко кивнул и, пользуясь случаем, торопливо заполнял карточку вызова, десятую за дежурство.

Через открытую водительскую дверь в салон ворвалась вечерняя жизнь города с модной песней "Агаты Кристи" про наркоту «Давай вечером… Будем та-та-та курить». Курили и “гасились” прямо тут, в междуларёчном пространстве. Наркоманов, токсикоманов и алкоголиков в СССР хватало, но пик вакханалии пришелся на 90-е, когда на борьбу фактически положили болт, и появились торчки всех возрастов — от малолеток до мужиков.

—Григорий Иванович, жуть-то какая, — студентка второго курса, папина и мамина любимица Алиночка, санитарила третью неделю и ещё не привыкла к сумеркам городской жизни, — а ребята из нашей общаги говорят, что у них каждую неделю увозят передозный труп. И это медики!

—Это только половина жути, — вздохнул Распутин и показал авторучкой за спину, — вон там — вторая….

Вдоль тыльной части ларьков расположилась целая колония бомжей. В девяностых, казалось, они возникали ниоткуда. Это были вовсе не актеры и актрисы, решившие таким нехитрым способом срубить бабла, а нищие, оставшиеся без своего жилья люди. Квартиры лишиться было куда вероятнее, чем ее получить: черные риэлторы и просто бандиты внимательно отслеживали потенциальных “клиентов”. Пополняющие отряд бомжей хотя бы оставались живы. Иным обладателям завидной жилплощади везло меньше. Старики скоропостижно кончались, пьянчужки превращались в законченных алкоголиков и исчезали, инвалиды и серьезно заболевшие люди — пропадали…. Сколько безымянных могил без опознавательных знаков появилось вокруг городов…

— Ну ты, урод! — от удара по крылу РАФик весь содрогнулся и чем-то жалобно звякнул внутри своего металлического чрева, — ты какого хрена сюда свой гроб поставил, мудила?!

У открытой водительской двери “девятки”, заблокированной РАФиком, стоял пышущий гневом “хозяин земли”, правильно упакованный в турецкий спортивный костюм “с блеском”, косуху и модельные туфли, представитель самого заметного в девяностые гопнического сословия.

“Ну вот, б***, покурили”, - зло выругался про себя Григорий, поднимаясь со своего места и ища глазами предмет поухватистее.

—Нн-на-а-а-а! — набегающий от ларьков Юрка двумя ногами прыгнул на открытую дверь “девятки”, от чего стоящего за ней гопника кинуло на сиденье, приложило затылком о крышу и до кучи ударило в лобешник ребром двери.

— Валим! Ва-а-алим! — в радостном возбуждении Юрка ввинтился в свое кресло, с полоборота завел машину и рванул с места в галоп.

—Ты же его чуть не убил! Надо помощь оказать! — пискнула вжавшаяся в кресло Алина.