Curriculum vitae

—Окей, — блеснула знанием иностранных слов Инга и уже более сухим, деловым тоном обратилась к брату, — а тебя Зиедонис просил зайти в горком, и это срочно!

— Йохайды! — хлопнул себя по лбу Айвар, — совсем забыл! Слушайте, давайте сразу сейчас к нему. А то если в Юрмалу подадимся, обратно возвращаться уже точно не захочется…

— Нет уж, — капризно сморщила носик блондинка. — Решайте свои комсомольские дела без меня, а мне есть чем заняться. Адьё-ос!

— А она что, не комсомолка? — удивился Григорий, невольно провожая взглядом походку “от бедра”, усугубленную вызывающим разрезом на прямой юбке.

— Да куда ей! — махнул рукой Айвар, — со сборов и соревнований не вылезает. Через неделю опять в лагерь отправляется. Да она и без значка неплохо выглядит, согласен? — и толкнул Гришу локтем в бок.

Глава 5. Ветер свободы в латышских дюнах.

Рижский горком комсомола располагался в двух сотнях метров от Старого города, напротив шикарного Дома Политпросвета и старинного парка Кронвальда, центр которого эклектично украшал модерновый “Молочный ресторан” над старинным, затянувшимся ряской прудом. Первый секретарь горкома, почтительно прозванный “шефом”, носил ослепительно белую рубашку с расстегнутой верхней пуговицей и слегка приспущенным галстуком, модную прическу с прямым пробором, имел такой же прямой взгляд и атлетичную фигуру, в которой угадывалось солидное спортивное прошлое.

— Айвар! Ну, наконец-то! — хлопнул он по плечу курсанта и, скользнув по Григорию, зацепился взглядом за наградную планку на кителе, — ого! Оттуда?

Распутин молча кивнул, разглядывая непривычный для комсомольского функционера интерьер кабинета, где на видном месте стояла шикарная импортная звуковая аппаратура для дискотеки с профессиональным режиссерским пультом, а стены были заклеены многочисленными плакатами набирающих популярность звёзд новой, перестроечной волны.

— Зиедонис! — пританцовывая от нетерпения, как молодой жеребец при одной мысли про овёс, жалобно заглянул Айвар в глаза секретарю, — что случилось, что за спешка? Нас ожидают горячие шашлыки под холодное пиво и теплое море. Ты хочешь испортить нам праздник?

— Наоборот, только усилить! — усмехнулся “шеф” и по-приятельски похлопал Айвара по спине, — долг платежом красен! Слышал такую пословицу? Ты ведь у нас флагман! Первенец! Можно сказать — образец. Когда я бегал, оформляя тебе направление ценного национального кадра в Академию, на меня все смотрели, как на белую ворону. А в этом году — смотри сколько, — и Зиедонис небрежно придвинул лист направления на учебу, плотно забитый фамилиями.

—Ну и что должен делать флагман? — безнадежно вздохнул Айвар.

—Как что, — развалился в кресле секретарь горкома, — конечно же, вести за собой и не отлынивать от общественных поручений! У нас 23 августа — мероприятие, и в связи с этим мне поручено мобилизовать всех активистов, правильно всё оформить, найти тех, кого будет слушать молодёжь, организовать транспорт, питание и культурный досуг, несколько интервью “до” и “после”, то есть проявить активность таким образом, чтобы показать, что именно мы являемся застрельщиками всего нового и злободневного, а не кто-то за рубежом. И тут такая удача! Да мне вас сам Маркс послал!…

— А что за мероприятие будет 23 августа? — прервал монолог секретаря Распутин.

— Дата подписания пакта Молотова-Риббентропа, — поморщился секретарь горкома, — в этот день националистические силы собирались устроить антисоветский шабаш, но мы перехватили инициативу и организуем Праздник Справедливости и Интернационализма. От Таллина до Вильнюса тысячи трудящихся возьмутся за руки и образуют живую цепь. Она будет олицетворением дружбы народов и символом борьбы за справедливость. Здорово?

Секретарь горкома бросил на стол карандаш и победно посмотрел на курсантов.

—Ну а мы-то чем можем помочь?

—Военные люди — это порядок, четкость и скрупулезное выполнение приказов, чего нам всегда не хватает, — вздохнул Зиедонис. То, что в момент организации мероприятия будет бардак — даже не сомневаюсь, вот и надеюсь на ваши организаторские способности. К тому же, вы еще и будущие врачи, что особенно важно при крупных скоплениях людей. А если найдете время дать интервью для прессы и рассказать о своем героизме, — секретарь кивнул на китель Григория, — то будет вообще великолепно. Причем сразу предупреждаю — нас не интересуют фанфары. Наоборот! Беспощадная критика всего, что не соответствует чаяниям трудящихся! Выявление недостатков, восстановление попранной справедливости, свободы и независимости — вот что ждут от нас широкие народные массы. У вас ведь есть что-то, чем вы недовольны? — закончил он, обращаясь уже напрямую к Григорию.

—Конечно есть, — задумчиво произнес Распутин и придвинул поближе список фамилий “направляемых на обучение ценных национальных кадров”, - и очень много! Например, я считаю неправильным и несправедливым, что в направлении на учебу в московские ВУЗы присутствуют только латышские фамилии. И это в республике, где половина — нелатыши. Где же тут равенство? Разве это справедливо?

—Интересно… — секретарь встал, прошелся по кабинету, погладил режиссерский пульт, щелкнул тумблером, вернулся на место и открыл стеклянные дверцы шкафа, заставленного книгами. — Скажите, а вы комсомолец?

— Да, а что?

— А то, что стыдно комсомольцу не знать работы Владимира Ильича Ленина, который очень подробно писал на эту тему. Секунду… Да, вот тут! “К вопросу о национальностях или об «автономизации»” — 1922 год. Слушайте.

”Поэтому интернационализм со стороны угнетающей или так называемой «великой» нации (хотя великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически. Кто не понял этого, тот не понял действительно пролетарского отношения к национальному вопросу, тот остался, в сущности, на точке зрения мелкобуржуазной и поэтому не может не скатываться ежеминутно к буржуазной точке зрения.”

Как видите, Ленин с Вами не согласен и никакой несправедливости в том, что направления в столичные ВУЗы выдаются только латышам, он не видит. Даже больше. Обвиняет тех, кто с этим не согласен, в мелкобуржуазности. Так вы еще будете настаивать на своей точке зрения?

Последние слова Зиедонис специально произнес насмешливо, давая понять, что он, если что, может и доложить по партийной линии о выявлении мелкобуржуазных взглядов у одного из курсантов Академии, а это могло привести к самым серьезным оргвыводам. В кабинете повисла неприятная пауза, прервать которую решил сам хозяин.

—Ладно, — хлопнул ладонью по столу секретарь, — купайтесь, загорайте, отдыхайте. Никуда привлекать вас не буду. Ограничимся малым джентльменским набором. С тебя, Айвар — отчет по учебе в Академии, встреча с активом и интервью. 23 августа приходите на мероприятие. Оно, кстати, будет называться Балтийский Путь. Символично, правда? Сразу навевает про наш бронепоезд…

* * *

Три дня спустя, когда организм, накупавшись до одури, навалявшись на ослепительно-белом песке, нажарившись до ожегов на августовском солнышке, начал активно сопротивляться водным и солнечным процедурам, а капризная прибалтийская погода испортилась, Айвар отправился отрабатывать общественные повинности. Инга, как ответственная за самочувствие гостя, потащила Григория осматривать местные достопримечательности. Первым номером в экскурсионной программе значились памятные места боёв Первой мировой войны. Распутин знал про эту войну только то, что она была. Советская школьная программа заботливо обходила частности этой трагедии, сосредоточившись на проклятиях в адрес преступного самодержавия и бестолковых генералов. В семье Инги и Айвара Первая мировая война оказалась очень личной — выкосила или покалечила всех мужчин, овдовила женщин, а передний край проходил в километре от семейного хутора. Поэтому Григорию было интересно узнать что-то новое от потомков непосредственных участников событий, подёрнутых флёром недосказанности и умолчаний.

— Вот отсюда латышские батальоны поднимались в атаку, — Инга спрыгнула в еле заметную канавку, оставшуюся на месте окопов полного профиля, — а уже через четыреста шагов располагались немецкие позиции. И наши стрелки с одними винтовками, без артиллерийской поддержки шли на пулеметы. Первые цепи погибли почти полностью, повиснув на проволочных заграждениях. По их телам, как по мосткам, побежала следующая волна. Среди них был и мой прадед…

—Выжил? — коротко спросил Григорий.

—Да! — тряхнула головой Инга, — его ранило уже позже, во время немецкой контратаки. Пойдем, я покажу, где. Тут недалеко…

Григорий шёл, не торопясь, за юркой девчонкой, любовался ее легкой, спортивной фигурой. Бывшее поле боя за полвека превратилось в болотца и холмики, порядком заросшие лесом. Глаза примечали особенности ландшафта и привычно проводили рекогносцировку местности, уши слушали скрип стволов и посвисты ветра. Нос с удовольствием вдыхал пахнущий мхом и соснами воздух, а мозг удивлялся нахлынувшим незнакомым ощущениям, будто всё это уже видел и слышал. Невысокие взгорки с мохнатыми елями у подножия, серое предгрозовое небо над кронами… Он представил себе рогатки, надолбы и ряды колючей проволоки, щедро рассыпанные по лесным холмам… Получилось очень реалистично, но в зимнем антураже. Бои-то были рождественские… “Ну и воображение у меня! Видно, хорошо голову солнышком напекло!” — усмехнулся про себя Распутин, прибавляя шаг.

—Вот здесь это случилось, — Инга стояла на ровной и длинной гряде, явно искусственного происхождения. — Латышские стрелки прорвали оборону немцев, но дальше продвинуться не смогли. Вот оттуда, — она вытянулась на цыпочки, словно пытаясь вырасти выше сосен, — била немецкая артиллерия, а отсюда, — тоненький пальчик описал дугу между двумя холмами, — стреляли немецкие пулеметы…

Инга спрыгнула на мох, провела рукой по ковровой поверхности, подняла глаза на Григория и посерьезнела.

—Латышские стрелки целые сутки отбивали контратаки немцев, а помощь так и не пришла…. Тогда прадеда ранили, а оба его брата — погибли. Они отослали его, как самого младшего, за патронами, а сами так и остались лежать около пулемета…

—А почему тут не видно старых окопов?

—Болото! На ладонь вниз уже вода. Немцы построили вал, укрепили бревнами — получилась настоящая крепостная стена, кое-где еще видны её остатки…

—А почему не пришла помощь?

Инга посуровела.

—Сибирский корпус отказался идти в атаку. Какие-то политические требования… А на самом деле просто испугались! Трусы! — последние слова Инга сказала, стиснув зубы, почти прошипела. Григорий изумился тому, как преобразился её облик, сжались в узкую струнку пухлые губки, сузились до щёлочек зеленые глазищи, а все лицо стало угловатым и мраморно-белым.

—Сибиряки испугались? — поперхнулся от удивления Григорий, — что-то не верится…

—А что тут удивительного? — аккуратный ротик Инги скривился в усмешке. — Митинг они устроили. Революцию. А на самом деле побоялись идти в атаку… Они там все такие…

—Гм… Инга… А ничего, что я тоже сибиряк? Или ты меня тоже считаешь трусом?

— Ты? Ты же из Москвы!

— Да. Но оба мои деда — из Сибири. И оба погибли в сорок первом под Москвой… Даже могил не осталось. Мои родители переехали в столицу, чтобы быть поближе к месту их последнего сражения.

Инга закусила губу и быстро пошла обратно к хутору, не оборачиваясь.

Озадаченный Григорий плёлся сзади. Его неприятно кольнуло обвинение в трусости и он ломал голову, как могло случиться, чтобы инертные, в массе своей аполитичные сибиряки бастовали в то время, как латыши — будущие преторианцы революции — тысячами гибли за веру, царя и Отечество. “Чушь какая-то! Надо посидеть в библиотеке и разобраться,” — думал он, ещё раз оглядывая оставшийся за спиной насупившийся лес и вновь удивляясь странному, пугающему, накатывающему со спины ощущению де жа вю.

* * *

— Vectētiņš! Vectēvs atbrauca! (Дедушка! Дед приехал!) — радостно вопила Инга, повиснув на шее широкоплечего коренастого старика, будто сошедшего с книжек Жюля Верна — загорелого до черноты, морщинистого, с плотной седой бородой и жилистыми руками, привыкшими к физической работе. Не хватало только трубки да фуражки с якорями, чтобы портрет старого морского волка был полностью закончен.

— Viss, viss! Nožņaugsi! Cik stipra kļuvusi! Davai — sauc Aivaru, vajag izkraut mašīnu! (Всё-Всё! Задушишь! Сильная какая стала! Давай — зови Айвара, машину разгрузить надо!)

— Aivars Rīgā, - неохотно расцепляя объятия, вздохнула Инга и в присутствии подошедшего Распутина перешла на русский. — Вот, познакомься. Это Григорий. Учится с Айваром на одном курсе. Тоже будет военным врачом.

— Курсант, стало быть? — протягивая руку для пожатия и пристально глядя в глаза Распутину снизу вверх, медленно проговорил рыбак на хорошем русском. Его профессию выдавала тельняшка и невыветриваемый запах рыбы и водорослей. — Ого! Рука крепкая! Как, товарищ военврач, поможешь рыбу с прицепа скинуть? Машину отпускать надо.

Распутин с энтузиазмом кивнул, радуясь возможности заняться чем-то полезным вместо обмена дежурными любезностями. Дед Инги удовлетворенно хмыкнул, скинул ветровку, оставшись в одной тельняшке, и сдернул брезент с двух пузатых дубовых бочек не меньше ста литров каждая.

—Вот, — небрежно шлёпнул он по шершавому боку ёмкости, — рыбколхоз в этот раз расчёт по паям выдал готовой продукцией. Сельдь пряного посола. Куда девать — не представляю. За год всё не съедим. А ну, взяли. Делай, как я!

Глядя на старика, Григорий поудобнее перехватил верхний край бочки, наклонил, подхватил другой рукой нижний.

—О-оп! Понесли! — на загорелой шее рыбака вздулись вены, тельняшка сбилась, обнажив ключицу, под которой Распутин заметил так хорошо знакомый ему пулевой шрам.

Установив бочки в прохладной клети, дед отослал Ингу за родителями, а сам присел на скамеечку около входа, достал гнутую трубку, кисет и окончательно превратился в героя морских романов Стивенсона.

—Воевали? — уважительно спросил Григорий, присаживаясь рядом.

—Было дело, — буркнул старик, аккуратно приминая табак.

—Где ранили?

Рыбак бросил быстрый взгляд на курсанта, скосил на свое плечо, понимающе хмыкнул, поправляя тельняшку, и ответил с неохотой:

—Под Псковом, в Новосокольниках, в ноябре 43го…

Дед пыхнул трубкой, окутался дымовой завесой и сквозь неё глухим голосом произнёс:

—Русский снайпер. За день перед атакой… Можно считать — спас от смерти… Меня отправили в лазарет, а из моего взвода ни один не выжил..

—А Вы….

Разогнав рукой дым и взглянув на круглые, как блюдца, глаза Распутина, старик усмехнулся и пояснил:

—Шарфюрер II батальона 34-го полка 1-ой дивизии латышского легиона Waffen SS…

—По мобилизации? — с надеждой выдавил из себя Григорий.

—Нет, зачем же? — пожал плечами рыбак, — доброволец.

—И чем же вам так Советская власть не угодила?

—А у меня к Советской власти претензий никогда не было, — опять огорошил курсанта дед Инги, — и не только у меня. У нас почти половина офицеров — красные латышские стрелки. Командир нашего полка — Вилис Янумс, охранял Ленина, в гражданскую командовал 2-ым пулеметным батальоном Красной армии. Командир нашего батальона — Петерис Лапайнис, орденоносец, за Царицын… Орден Красного знамени, конечно, не носил, а вот георгиевскими крестами перед нами, салагами, щеголял… Так что Советская власть ни при чем. Претензии у нас были лично к Сталину и его политике. Впрочем, сама Советская власть, кажется, это понимала и поэтому относились к нам совсем не так, как к власовцам. Тех сразу вешали. А латышские легионеры уже в 1946 м почти все вернулись домой. А ещё через семь лет, в 1953 м, Советская власть признала, что претензии к Сталину есть не только у нас, но и у неё самой…

Григорий почувствовал, что в его голове взорвалась ядерная бомба. Красных латышских стрелков, охранявших Ленина, кавалеров ордена Красного Знамени, водивших в бой батальоны РККА под Царицыным, он отказывался воспринимать, как добровольцев-эсэсовцев. Диссонанс был настолько велик, что верить на слово какому-то выжившему из ума прибалтийскому хрычу он даже не собирался…

— Зачем вы мне всё это рассказываете? — спросил Распутин, чтобы хоть как-то нарушить неприлично затянувшуюся паузу.

— Да вот увидел я, как смотришь на Ингу, — прищурившись от дымящейся трубки, ответил рыбак, — и подумал — а вдруг жениться захочешь? Она-то на тебя с интересом поглядывает… Вот и решил, что должен ты знать всю правду о нашей семье до того, как влюбиться надумаешь, а не после…

Григорий почувствовал, как кровь хлынула к лицу…

Рыбак не спеша докурил, выбил о каблук пепел, аккуратно упаковал трубку в кисет и спрятал за пазухой. Неторопливо поднялся, повёл плечами.

— В общем, всё, что надо — сделал, всё, что хотел — сказал. Ингу ждать не буду, передай, что через два дня заеду, тогда и будет время посидеть подольше. Давай, командир, uz redzēšanos…

Старик ушёл твердой морской походкой, широко расставляя ноги, оставив Григория в жестоком душевном раздрае и полной уверенности, что он спит или сходит с ума. Невинные слова Айвара про необходимость малому народу прислоняться к победителю наполнились для него новым, зловещим смыслом, да и вся история Отечества вдруг предстала в непривычном доселе свете. Он ощущал просто физическую потребность непременно во всём этом разобраться, и как можно скорее….

* * *

Историческая справка:

Петерис Лапайнис, прапорщик царской армии 4го Видземского латышского стрелкового полка. Охранял Ленина. В

1918 году вместе с другими стрелками поступил на советскую службу в Красную Армию, участвовал в Гражданской войне в России и был награжден орденом Красного Знамени за героизм. Вернулся в Латвию в 1923 м. После присоединения Латвии к СССР 11 июля 1940 года он был назначен на командирскую должность РККА и поставлен начальником Даугавпилской крепостью.

После начала Второй мировой перешел на сторону нацистов, командир II батальона 34-й полка 1й дивизии СС. Латышский легион…

Имел следующие награды, не считая наград буржуазной Латвии:

-Георгиевский крест 3 и 4 степени.

- Орден Красного Знамени — за бои под Царицыным

-Железный крест 2 степени. — за бои у реки Великой…

Умер Петерис в 1990 году, успев поработать учителем в советской средней школе ЛССР. Похоронен на Братском кладбище в Риге. Для справки — в советское время (а 1990 год — еще СССР) на Братском кладбище хоронили СОВЕТСКИХ воинов. В частности — в 1958 году на Братском кладбище захоронили советских воинов, павших во Второй мировой войне, и бойцов партизанских бригад.

Вилис Янумс, прапорщик 4го Видземского латышского стрелкового полка. Командир 2-го пулеметного батальона 15

армии РККА. Вернулся в Латвию в 1921 м.