Смех сквозь слёзы. Юморески от Чичера Колымского

Рыжий Малый говорит мне:

-Отец, давай откроем окно, может быть так лучше будет слышно.

Чего ж не открыть. Открыли окно, но и это не помогло. Мастера, что на крыше, плохо слышно, как будто он шепчет, а не говорит.. Опять Рыжий Малый обращается ко мне:

-Одному надо стоять внизу под окном и передавать слова Мастера. Я бы пошёл, но тут надо крутить отвёрткой головки

Короче говоря, чтобы наладить нормальную связь и слышать Мастера на крыше, сделали они из меня  ретранслятор. Довольно долго я транслировал команды Мастера, и  обратную информацию от помощника. Даже охрип маленько и продрог на ветру. Тут из окна помощник Мастера крикнул, чтобы я поднимался, а Мастер пусть спускается. В комнате, значит, встретились все трое. Помощник и говорит, что, мол, тут нужен какой-то трансплитатор, который в единственном экземпляре на всю мастерскую и сегодня им воспользоваться нет возможности,– занят другими мастерами. Короче, ребята пообещали прийти завтра и сделать. Я по простоте душевной хотел предложить им денег,– как никак всё-таки хоть что-то заработали, но Мастер сухо, даже раздражённо сказал, как отрезал:

-Завтра! Завтра, отец.– И тут же они ушли.

Завтра я прождал их весь день. Нету. Ну, думаю, этот чертов трансплитатор,  никак не могут взять. Прошёл ещё день. Потом и вся неделя, а их нет. Их адреса и телефона у меня нет. У кого спросить?!!! Тут я  стал допетривать: «А те ли Мастера у меня были?» Я бегом к телевизору, над ним полка с книгами. В десятом томике Л.Н. Толстого я хранил деньги на похороны, всё откладывал, откладывал. Денежки те «тю-тю», корова языком слизала. Ну, Мастера! Где же, интересно знать, их учат этому?!!!

Неудачник

Шофёр- дальнобойщик Антон Краснов бюллетенил уже вторую неделю. Он лежал в зале на диване. Здоровенный верзила, чуть поменьше шкафа. Руки, как маховики с двухпудовыми гирями – бицепсами. В огромном кулачище градусник казался спичкой. Температура под тридцать девять. Как все люди широкой кости он по натуре добродушен, уравновешен. Но только не сейчас. Антон злой не знамо как. Три зимних месяца вкалывал без выходных и проходных, чтобы в марте по-человечески отвести рыбацкую душу. С утра пятнадцатого марта он в отпуске. Четырнадцатого вечером сложил всё необходимое для рыбалки в рюкзак, спустился во двор, где стояла его «копейка», положил его в салон, что бы поутру никого не тревожить,– выехать сразу.

Ночью подскочила температура под тридцать девять, стало крутить его вертеть, будто бес вселился. И вот так всегда и во всём. Станет он в очередь за колбасой или за сосисками, перед самим носом прилавок закрывается,– закончилась продукция. Девчонку на танцплощадке увели прямо из под носу. Теперь Антон с ней видится, разговаривает. Муж у неё пьяница и дебошир, пьет и бьёт. Антон  мужик, что надо. Да и жена у него неплохая, только, правда, занудистая. А что с неё возьмёшь: учитель школы. Всю себя отдаёт чужим людям, а своим…

Антон поднялся с дивана. Поговорить не с кем. Сын у бабушки в деревне проводит каникулы. Жена на работе. По телеку голубую муть крутят без устали.

-Врач советовал при температуре больше пить жидкости,– сказал Антон сам себе.– Вот иди и пей.

На кухне, пока нагревался чайник, Антон смотрел через тюлевую занавеску на двор и прилежащие  окрестности. Погода была явно не для рыбалки, что слегка тешило Антона. Ветер беспрестанно гнал тёмно синие тучи с севера на юг, нисколько с ними не церемонясь, толкал друг за дружкой. Как из дырявого мешка вытряхивал из них снежинки величиной с горох,  подхватывая на лету, со злом кидал  их в лицо прохожим. Вороны на макушках тополей галдели, как базарные торговки. Ветер так и норовил спихнуть их вниз, до безобразия задирал им хвосты, заставляя их то и дело вскидывать крылья, чтобы удержать равновесие. Лишь машины, понуро уткнувшись носами в дворовые кустарники, стойко переносили удары ветра со снегом.

Тут Антон заметил странную человеческую фигуру. Среди машин бродил пацан лет девяти, десяти. Он был плохо одет. Большие кирзовые сапоги явно не с его ноги, задирали носы вверх, при ходьбе смешно мотали головешками. Будто их кто-то спрашивал около очередной лужи: «Хотите в грязь?» Они отрицательно  мотали: «Нет». Штанишки и куртка до того легки, что ветер беспрепятственно гулял вокруг его щупленького тельца. На плечи кулём сползала вязанная спортивная шапочка, вдвое больше головы.

На пацана жалко было смотреть. Дальнейшее поведение мальчика насторожило Антона. Тот, подойдя к очередной машине, замирал на месте, и только косым взглядом зыркал по сторонам, искал, нет ли где постороннего глаза. Убедившись, что за ним никто не следит, бегло осматривал салон автомобиля. Прямой без лишних движений, он, как тень, перемещался от машины к машине. Около новенькой белой «шестёрки» замер: глазёнками зырк, зырк. Посиневшими ручонками достал из-за пазухи два сварочных электрода с загнутыми концами, без особого труда просунул их под резинку ветрового стекла. Прижав кнопку фиксатора одним электродом, вторым зацепив за поворотную ручку, открыл «ветровик».

-Во шпарит пацан,– удивился вслух Антон,– как по нотам.

Рука Антона машинально потянулась к окну, рванула ручку фрамуги. Та, как живой свидетель происходящего безобразия, открываясь, недовольно рявкнула. Пацан замер, присел, как испуганный голубь, готовый вот-вот вспорхнуть с места. И Антон не шевелился, скрываемый  занавеской, не выдавал себя, ждал, что будет дальше. Глаза мальчика пугливо бегали по окнам пятиэтажки. Прошла минута, вторая, третья. Не обнаружив постороннего глаза, мальчик успокоился, просунув руку в ветровик, стал тянуться к дверной  ручке. Антон вложил два мизинца в рот, резко свистнул. Воришка, поняв, что над ним издеваются, смущённый, юркнул под грузовик, стоявший рядом. С третьего этажа видны были только головешки сапог, да посиневшие ручонки, электродом чертившие на грязном снегу всевозможные фигурки.

    Шло время. Воришка не вылезал из-под грузовика. Тут засвистел чайник. Антон, как на рыбалке кинул щепотку чая в чашку, налил кипятка. Подойдя опять к окну, он не увидел ни сапог, ни электродов. Пока заваривался чай, Антон шарил глазами по двору в поисках пацана. На всякий случай посмотрел на свою «копейку». Стоит ломотина, кому она нужна. Настроение у Антона вконец испортилось. Стало жаль мальчугана и стыдно за себя. Нашёл над кем издеваться. Перед глазами – озябшие ручонки и смешные сапоги. Может, он от ветра хотел спрятаться и погреться.

-А «шестёрка» чья?– вслух подумал Антон.– Мулевича… из первого подъезда. Надо же кому порадел. Жулику и проходимцу. По нём  давно тюрьма плачет. Организовал какую-то липовую фирму, якобы тросы вяжет, сам же подпольно держит в подвале винный завод. Жена заруливает на «Форде», сам на «БМВ», а сынишке для опыта купил «шестёрку».

До самого вечера Антон ругал себя и жалел пацана- неудачника. С грустью поведал историю пришедшей с работы жене.

     -Мулевичем пусть занимается милиция,– как всегда не в бровь, а в глаз отрубила жена. – Мальчонку мог бы угостить конфетами и печеньем, Одежонку бы Мишкину старую дал ему. Вон её полна кладовая. Дубина ты стоеросовая,– это смутило и задело  за живое Антона. Особенно последняя фраза.

От такой несправедливости  Антон завалился на диван, отвернулся к стене. Люди его комплекции и, естественно, характера, теряются от откровенной грубости. Они, как малые дети, замыкаются в себе и не находят, чем ответить. В душе Антона раскалённой лавой кипела обида: на воришку, что не во время подвернулся; на жену, которая разила наповал и без оглядки на последствия; на Мулевича, на милицию, наконец, на самого себя. Прибавьте ко всему перечисленному возросшее до неимоверных размеров  желание плюнуть на всё и выехать на природу. Не трудно представить всё перечисленное вкупе с крепким организмом шофёра-дальнобойщика одолели болезнь, вытурили её из Антона. Ночью температура спала. К утру он был как огурчик. Тихо, чтоб не потревожить жену, собрал сидорок, заварил в термосе чай, сияющий спустился во двор. Радостное солнце, как друга обласкало его весенними тёплыми лучами. Лишь у горизонта притаились вчерашние иссиня тёмные тучи, готовые в любой момент испортить настроение и рыбалку.

Антон подошёл к своей «копейке». Ветровик и дверца водителя были открыты. Антон быстро проверил вещи, принесённые в салон ещё до болезни. Всё было на месте, кроме красивой металлической коробочки с мормышками и блёснами, без которых рыбалка теряет всякий смысл.

Антон сплюнул, зло выругался, ударив кулачищем по сидению:

– Не везёт! Мотал я твою душу! Ну, хоть тресни.!

Кто есть кто

Суббота. В актовом зале средней школы посёлка № собираются десятиклассники, готовятся к дискотеке. Мальчишки настраивают цветомузыку: ставят на сцене большие колонки, вешают в углах зала софиты, всевозможные цветные лампы, тянут провода к музыкальному центру. Девчонки… те заняты собой! А-ах! Необычайно возбуждённые, немного взбалмошные, они так и порхают, так и порхают из коридора в зал, из зала в коридор. Их словно магнитом тянет в отдалённый угол коридора, где стоит большое трюмо. В простые дни на переменах в обыденной одежде они редко подходят к нему. Сегодня иное дело! А вдруг вечернее платье цветом спелой вишни или морской волны мешковато сидит на щуплой, ещё не до конца оформившейся фигурке. Или кожаная юбочка складками собралась у  пояса. Не дай Бог ! ( Честно говоря, оборочки, складочки- всё это так… причина, чтобы подойти к зеркалу. Главное для каждой,– какая она сегодня красавица ! ). Вот и бегают они друг  за дружкой туда- сюда, туда- сюда. А чтобы придать хоть какой- то смысл беготне, словно цыплята к наседке, в одиночку и группами подбегают к классному руководителю с вопросами, не требующими ответа.

У сцены за большим столом, покрытым до пола плюшевой скатертью, сидит классный руководитель Вера Петровна Хлыстова, проверяет тетради. Строгая, подтянутая, очень да же симпатичная женщина. Она не замужем, хотя её возраст перевалил ту черту, после которой годы, что самокаты,– ничем не остановить. Своих детей у Веры Петровны нет. Всю жизнь кудахчет с чужими. Она- то знает, как хлопотно растить их.

Рядом с Верой Петровной в дорогом кожаном пальто с песцовым воротником сидит, еле умещаясь на стуле, жена главы администрации Пухлощёкова Ануэлла Павловна. Замечу сразу, дабы не забыть, сам глава администрации супротив жены и вопреки своей фамилии длинный и тощий, как хлыст. Доброта никогда не посещала его тело, так как ей там негде было развернуться. Подчинённые и частые просители думали, глядя на его худобу, что глава болен, оттого и чахнет. Истину знала только жена: Пухлощёков много пьёт и ни грамма не закусывает.

Госпожа Пухлощёкова на вечере присутствовала в двух эпостасях: как член общественного( как же без неё- то !? ) Совета школы и как обыкновенная родительница, дочка которой с минуту на минуту должна придти на дискотеку.

Вера Петровна  пятнадцать лет знакома с Пухлощёковой. Они даже когда- то жили вместе в совхозном общежитии, ещё девчонками. Молодая учителка Вера Хлыстова и учётчица тракторной бригады Анюта Косогорова. Правда, родной дед, живший в соседнем селе Мелешино как, бывало, увидит её, звал Нюркой, чем вгонял внучку в краску и полнейший конфуз.

Когда же она вышла замуж за секретаря райкома комсомола Пухлощёкова, просила всех называть её не иначе, как Анна Павловна.

Жизнь не стоит на месте: идут годы, меняются власти и обстоятельства, полнеют фигуры. Служебное положение мужа ( презентации, всякие там встречи с иностранцами и высоким начальством ) и “архитектурные” излишества её тела не позволяли теперь быть просто Анной Павловной. Слишком обыденно звучит и голо. Бывшая некогда Нюрка- теперь уж Ануэлла Павловна.

-Ве-ерочка,– томно и с ленцой говорит Пухлощёкова учительнице, поправляя пилочкой маникюр,– я смотрю у вас новый музыкальный центр?!– Как член общественного Совета школы она обязана была знать и наверняка знала, что молодые предприниматели Петлицины, родители скромной светловолосой Леночки, сделали школе подарок к новому учебному году. Ануэлла Павловна затеяла этот разговор по той причине, что любила “поплакаться в жилетку”.– Откуда у людей такие сумасшедшие  деньги?! Право, не знаю. Тут над каждой копеечкой трясёшься, не знаешь, что купить: и то надо, и это.

Вера Петровна молчаливо кивает головой, соглашаясь с Пухлощёковой в той части, что трясутся они точно над каждой копеечкой. Имея двухэтажный коттедж, натрясли ещё на дачу, построенную в Мелешино на имя двоюродной сестры. Там же строят двухэтажный дом для дочки, так сказать на вырост. Учителя месяцами не получают зарплату. Их деньги Пухлощёков крутит в банке под проценты. Шельмует тощий.

Пришли ещё несколько девчонок. Среди них и младшая Пухлощёкова. Она заметно выделяется среди других броской одеждой. Ни у кого нет таких черных брючек из тонкой- тонкой, словно папиросная бумага, кожи турецкого производства. Блузон из той же кожи застёгнут на две нижние кнопки. Ворот блузона небрежно распахнут так, что золотой кулон на ажурной платиновой цепочке бросается в глаза, будоражит завистливый взор. В тон кулону большие, но тонюсенькие- тонюсенькие серьги из червонного золота, слегка прикрытые прядью пушистых волос. При виде дочери Ануэлла Павловна оживает, сбрасывает с лица томную маску, радостно улыбается, прямо вся светится, как  заря на востоке.

-Жарковато сегодня в зале,– жеманничает она, снимая кожаное пальто. Жары, конечно, нет ни какой. Просто надо раздеться, ибо пальто скрывает туже турецкую кожу, червонное золото и  платину, что и на дочери, только гораздо больших размеров. Ануэлла Павловна жадно ловит каждый взгляд завистливых девчонок. Это подогревает её самолюбие: пусть знают – кто есть кто.

Вера Петровна, наоборот, мрачнеет. Ещё не понимая отчего, но виду не подаёт. Годы работы в школе приучили её не показывать своего внутреннего состояния, прятать свои эмоции. Быть строгой, когда тебе ужасно весело, и веселиться, когда на душе кошки скребут. Хлопотное дело – быть учителем. О личной жизни забудь. Принадлежать самому себе хотя бы несколько часов в сутки – непозволительная роскошь. Всё время думаешь о детях: “Как они ? Что их ждёт завтра?”

-Вера Петровна,– прерывает размышления учителя подбежавшая Лена Петлицина. Большие голубые глаза её замерли в одной точке, начав заполняться искристой влагой. Девочка готова разрыдаться, давясь слезами, шепчет,– Юля Пестова, Люба Калина и Зоя Листова не придут,– губы девочки дрожат, она не выдерживает и начинает плакать,– им… им… не во что одеться.

-Хорошо,– машинально бросает Вера Петровна нелепую фразу и тут же, спохватившись, молча себя ругает. Ну что же в этом хорошего? Какая

несправедливость! Как, наконец, чудовищно всё кругом! Она мысленно представила девчонок, не пришедших на вечер. Душой- то они здесь, со всеми вместе. Только теперь Вера Петровна понимает, отчего она мрачнела только что. Девчонки раскрыли ей глаза: не нужно было приходить сюда в своей одежде. Как она сейчас завидует им. Они свободны в выборе: захотели- пришли, не захотели- нет. Учитель же не может позволить себе этого: долг. Теперь вот сидит за столом, специально покрытым скатертью до пола, прячет свои ношенные- переношенные туфли, старую юбку, которой отроду сто лет. Когда закончится вечер, и все уйдут, она крадучись покинет свой смешной трон, с которого на правах наседки весь вечер будет ворковать с детьми, давая ценные советы. А сейчас она прикована к столу своей стыдобой. Даже купленная на последние деньги кашемировая блузка на фоне вечерних платьев и кожаных блузонов смотрится, что земля и небо. Ей кажется, что буквально все пялятся на неё, не отрывая глаз. Хоть провались на месте. Слава Богу, мальчишки невольно выручают: врубают музыку и вечер начинается.

Вера Петровна успокаивается. Ануэлла Павловна одевает пальто с песцом, садится на стул рядом с ней.

– От такой музыки аж в дрожь бросает,– кричит Пухлощёкова громко на ухо учительнице. Музыка, действительно, словно “бабкой” забивает сваи: “бум- бум, бум- бум” и всё по голове, и всё по голове. “Иванушки-интернейшнл” сменяют группу “На- на”, гундосая Распутина уступает место астматическому вздоху Варум. Девчонки горохом рассыпались по залу, выписывая ногами, руками и телом необыкновенные кренделя. Мальчики по двое, по трое жмутся по углам. Все радостные, довольно веселы, заняты собой. Житейские заботы где- то там и не скоро коснуться их. Они сейчас беспечны и немного взбалмошны…

…Вечер близится к концу. В один момент, когда музыка замолкает и все с нетерпением ждут начала нового танца, в зал входит Жанна Скакунова. Все столбенеют от неожиданности. Во- первых, она бросила учиться и больше года не кажет глаз в школу. Во- вторых, все знали, что она освоила древнюю женскую профессию и ни под каким предлогом не должна была появляться тут. Но главное, что заставило всех буквально остолбенеть! Главное- то – как она была одета! Лёгкое норковое манто в пол.  Широкополая шляпа из той же норки. Шея, уши, руки, горели золотом и бриллиантами. Просто царица небесная! Как тут не оцепенеть. Немая сцена длилась чуть ли не минуту. Наконец, девчонки кинулись к  ней.