Искатель, 2018 №7

— Какой мороз? — Левовский скривил губы. — Ныне хоть зима пришла, в прошлую, так до Рождества снегом Господь не порадовал, одна слякоть под ногами. Выпадет и растает, все мостовые были залиты грязью. Поневоле вспоминаешь детские годы, когда с тобою пробирались на горку сквозь снег, который доходил до пояса.

— Ах, детство, детство, золотая пора беззаботности, — посетовал Торонов, — не тереби былых воспоминаний.

На Стремянной улице не встретился ни один человек, появилось чувство, что город обезлюдел и они остались одни во всей столице. Приятели не видели, как из ресторана господина Давыдова вслед за ними, поднимая бобровый воротник, вышел высокий человек в темном пальто, подбитом медвежьим мехом. Он не таился, улица и без того была плохо освещена, а в темных местах он вообще оставался незамеченным. Человек продолжал идти сзади и, наблюдая за приятелями, прислушивался к каждому слову.

На Николаевской Торонов остановил приятеля.

— Мне налево, тебе, как я понимаю, направо.

— Точно так. Может, ко мне? — предложил ротмистру Сергей Иванович. — У меня найдется бутылочка хорошей домашней настойки.

У следующего за ними человека вдруг быстро застучало сердце, но ответ принес облегчение.

— Нет, извини, в другой раз, мне надо отдохнуть. Знаешь, устал. Притом завтра, нет, уже сегодня у меня важная встреча, а если я посещу твое жилище, то буду не в состоянии здраво размышлять днем, — с улыбкой сказал приятелю Торонов, намекая, что они продолжат вечер за бутылкой.

— Что ж, — Левовский пожал руку приятеля, — это не последний вечер, проведенный с тобой?

— Так точно, мон женераль, — приложил руку к головному убору ротмистр.

Сергей Иванович, шатаясь из стороны сторону, но не чувствуя морозных покалываний на щеках, махнул рукой.

— Женераль, — с трудом выговорил он, — когда будешь под моим началом, надеюсь, ты не забудешь меня так называть.

— Конечно.

— Тогда не обессудь, вечером заеду к тебе.

— Буду ждать.

Сергей Иванович повернулся и бодрым, слегка нетвердым шагом — давало знать выпитое — направился по Николаевской, чтобы свернуть на Новый проспект, где недавно начади возводить дома, но в связи с зимней порой и большими морозами приостановили. Потом надо было идти маленьким переулком, который выходил на набережную обмелевшего Литовского канала, а там и до дома два шага.

Мороз пощипывал щеки и начал добираться до рук, Левовский наконец-то додумался спрятать их в карманы. Опять куда-то подевал свои теплые перчатки.

Человек в темном пальто шагнул из Стремянной на довольно широкую улицу, но тут же отступил назад. По Николаевской шел неизвестный.

— Фу ты, черт, — тихим голосом выругался человек в темном пальто, — этого мне не хватало. — Поначалу он помедлил, пропустив незнакомца на десяток шагов, потом пошел вдоль стен домов, где была гуще тень.

Сперва он не обращал внимания, но заметил, что незнакомец тоже старается держаться в тени. Подумалось, что это всего лишь случайность, но когда незнакомец свернул за Левовским на Кузнечный, а затем на Новый, у человека в темном пальто эти передвижения вызвали интерес.

После того как Сергей Иванович свернул в Невский переулок, незнакомец юркнул туда же. Человек в темном пальто потерял их из виду всего лишь на несколько секунд. Когда он заглянул в переулок, то поначалу ничего не заметил, кроме темноты, но донесшийся глухой всхлип заставил отпрянуть назад и затаиться.

Тяжелые шаги прогрохотали почти рядом. Человек в темном пальто едва успел вжаться спиною в небольшое углубление в стене, но тусклый свет все же позволил увидеть пылающий взгляд темных глаз, рассеченную надвое бровь — то ли застарелый шрам, то ли просто показалось. Главное, что привлекло взор, — пышные усы незнакомца. Сердце пыталось вырваться на свободу, отдаваясь быстрыми ударами в голове.

— Что за напасть! — С минуту человек простоял в углублении, прислушиваясь ко всем звукам ночного города. Только когда успокоился сам и убедился в отсутствии постороннего шума, вышел из укрытия. Решился войти в переулок, ступал на носках, словно боялся, что кто-то может его услышать. Он не сразу заметил лежащее у стены тело, опустился на корточки и, когда нащупал ручку ножа, торчащую из тела, внезапно отпрянул. Затем прикоснулся к Сергею Ивановичу. Тот был мертв. Неосознанно человек сунул руку в боковой карман пиджака убитого, нащупал мягкую кожу бумажника и аккуратно его вытащил. Боялся потревожить убитого. Сунул в карман пальто. Хотел вернуться на Новый проспект, но, заслышав скрип снега под чьими-то ногами, бросился бежать в сторону канала, где его скрыла ночная темнота.

В третьем часу, когда крепкий сон не дает возможности после тяжелого дня оторвать голову от мягкой подушки, раздался настойчивый звон колокольца. Иван Дмитриевич проснулся с первым звуком. Наверное, многолетняя привычка ко всяким неожиданностям остается гореть непогашенной свечой. Сквозь дубовую дверь услышал, как прошаркала по коридору незаменимая Глаша. Звякнула железная цепочка, с едва различимым скрипом отворилась дверь. Разнеслись по дому неясные голоса, словно бубнили под нос. Путилин не пытался прислушаться, тихонько поднялся с теплой постели, чтобы не потревожить чуткий сон жены. Не дай Бог, дать повод для ворчания. Накинул толстый халат, подвязал его тонким поясом, взялся за потертую ручку.

Раздался тихий стук. Глаша жалела супругу Путилина и не хотела нарушать ее сладкого сна. Знала, что у Ивана Дмитриевиче чуткий слух.

Путилин осторожно повернул ручку и потянул на себя. Глаше от неожиданности отпрянула назад и ойкнула. Трижды быстро перекрестилась и прикрыла лицо рукой, в другой держала подсвечник, на котором вился огненный мотылек на кончике свечи.

— Ой, Иван Митрич! — только и смогла выдавить из себя Глаша блестя глазами.

— Кто там?

— Посыльный, — женщина дышала тяжело и с придыханием, словно не могла успокоиться.

— Проведи в кабинет, пусть там подождет. — Путилин повернулся, чтобы надеть брюки и рубашку.

Через несколько минут, застегивая верхние пуговицы сюртука, он вышел в освещенный несколькими свечами кабинет, где с ноги на ногу переминался немолодой мужчина в полицейской форме. При появлении начальника сыска он вытянулся во фрунт.

— Здравия желаю, ваше высокородие, — произнес полицейский хорошо поставленным голосом, но не слишком громко. Все-таки ночь на дворе.

Иван Дмитриевич кивнул вместо приветствия.

— Что стряслось?

— Ваше высокородие, в половину второго городовой Петров, несущий службу на Николаевской улице, проходя мимо Невского переулка, заметил темный мешок, лежащий у дома господина Ивановского. Решил проверить, мешок оказался мертвецом. Доложился приставу, тот меня направил к вам.

— Убитый? — толи констатировал, толи спросил Путилин.

— Так точно.

От уличного морозного воздуха в первое мгновение перехватило дыхание. Путилин прикрыл нос меховым воротником. Так и оставалось лицо под защитой, пока под санями хрустел примятый снег. Фырканье лошади оглашало округу тяжелым дыханием, которое с каждым выдохом сопровождалось молочными клубами.

Улицы города были пусты, только на некоторых перекрестках горели костры для обогрева прохожих — давнее распоряжение обер-полицмейстера. Дрова закладывались в круглые решетки из железных прутьев. Почти у каждого костра находился городовой, который распоряжался, чтобы хозяева близлежащих домов выделяли дрова для обогрева бродяжного люда. Около полицейского жались к кострам несколько замерзших человек в рваной одежде, в шапках или с завязанными платком ушами. Дворовые голодные собаки с поджатыми хвостами вздрагивали от каждого движения людей и отскакивали в темноту при любом признаке опасности. Иногда у таких костров стояли сани, извозчики подходили обогреться в ожидании седоков. В нынешнюю зиму, когда большие морозы опустились на город, костры горели круглые сутки, даже чайные были открыты днем и ночью. По улицам несколько раз за ночь разъезжали конные патрули городовых или солдат. Они смотрели, не замерзает ли кто на улице: пьяный, заснувший извозчик или бедняк, у которого нет пары копеек на ночлежный дом.

В Невском переулке, подняв высокий воротник и спрятав руки в теплые перчатки, расхаживал, притаптывая снег, пристав Московской части 1-го участка подполковник Василий Евсеевич Тимофеев, приехавший тотчас же после получения сведения об убийстве неизвестного хорошо одетого господина. Полицейский угрюмым видом показывал свое недовольство ночным вмешательством в спокойный сон.

Путилин вышел из тесных саней. Фонарь на столбе, в котором за не очень чистым стеклом стояла керосиновая лампа, давал больше сумрака, чем света. Начал разминать затекшие от неудобного сидения ноги.

— Здравия, Иван Дмитриевич, — услышал он простуженный голос пристава, огласившего улицу сухим кашлем.

— Думаю, Василий Евсеевич, здоровья не помешало бы вам, — ответил Путилин на приветствие.

— Вы правы, — Василий Евсеевич приложил к лицу платок, — немножко прихватило. Морозы доконали. С нашими горожанами даже поболеть по-человечески невозможно, происшествие чуть ли не каждый день.

— Вот бы на время болезни начальника сыскной полиции преступления отменить. — Путилин подошел ближе и негромко добавил: — Я, честно говоря, болел бы до отставки.

Пристав засмеялся хриплым, сквозь кашель, натужным смехом.

— Кто там у нас? — Путилин кивнул на убитого, черным мешком лежащего у стены дома.

— Судя по одежде, человек небедный, но меня занимает вопрос: что он делал в этом переулке, рядом с каналом, славящимся людьми отнюдь не примерного поведения?

— Попробуем разгадать эту загадку. Позволите мне взглянуть?

— Да-да, сегодня я вам не помощник, уж извините.

— Василий Евсеевич, перестаньте. Лучше пройдите в теплое место, чтобы окончательно не слечь. Хворь лечить надо, а не давать ей тело на растерзание.

— Хорошо, — произнес пристав, — если я понадоблюсь, пошлите за мной городового.

— Идите, Василий Евсеевич, я после полудня буду у вас и проинформирую об убитом и мерах, предпринимаемых мной.

— Вы думаете, он был не один? — Пристав имел в виду преступника.

— Пока не знаю.

— Тогда разрешите откланяться?

— Лечитесь, Василий Евсеевич.

Сколько Иван Дмитриевич на своем веку повидал и убитых, и покалеченных, но всякий раз не мог со спокойным сердцем смотреть на деяния рук человеческих.

— Кто нашел убитого? — спросил Иван Дмитриевич, не поворачивая головы, все равно в свете едва живого фонаря виднелись только темные силуэты.

— Я, ваше высокородие, городовой Петров!

— Подойди ближе. — Когда тот приблизился, Путилин вновь сказал в темноту: — И принесите сюда света.

Городовой вытянулся, словно на параде.

— Как тебя по батюшке?

— Иван Иваныч.

— Так, Иван Иваныч, рассказывай, как его, — Путилин указал на черный куль, — нашел.

— Ваше…

— Иван Иваныч, обращайся ко мне «Иван Дмитрич», — устало выдавил из себя начальник уголовного сыска.

— Я, ваше… Иван Дмитрич, — поправил Петров себя, не дав хода уставному обращению, — в нынешний мороз обхожу порученные мне улицы раз в час.

— Каким маршрутом ты ходишь? — перебил его Путилин.

— На перекрестке Нового и Кузнечного горит костер, так там я греюсь, потом до Литовского канала, по набережной до Невского проспекта, по нему до Нового, а там и до Кузнечного.

— Что угораздило зайти в переулок?

— Дак, я бы мимо прошел, но меня, словно под руку кто толкнул. Повернул, прошелся десяток саженей, вижу, что-то темное, навроде мешка, валяется. Вот и решил поближе посмотреть.

— Раньше при обходах заходил?

— Поверите, сюда никогда. Тут всего-то пять домов, три по левой стороне улицы, два подругой, и проверять-то нечего. Всегда тишина и покой. Видите, темень какая. Люди боятся ночной порой здесь ходить, стороной обходят.

— А сам-то?

— Что — сам? Служба такая.

Путилин знал, что улицы на этом участке изобилуют притонами и приезжими бандитами.

Убитый лежал, уткнувшись лицом в мостовую, из спины торчала причудливая рукоять. Удар нанесли под левую лопатку мастерски, одно движение — и человек не чувствует, как его душа отправляется в неизведанные дотоле места. Одет убитый был в дорогое пальто с меховой подкладкой. Шапка валялась рядом, припечатанная к мостовой чьим-то сапогом. Внимание Путилина привлекла ровная палка в аршин длиной, лежавшая в стороне от убитого. Поднял ее. Только тогда понял — рукоять, торчащая из спины, как нельзя кстати подходит к круглому длинному предмету, что сжимал в руке. Преступник ходил с тростью, которая являлась оружием. Хоть что-то — надо попытаться найти хозяина. Если, конечно, это диковинное оружие изготовлено в столице и не является слишком; старым, привезенным из чужих краев.

Проверил карманы, но кроме горсти монет, серебряного портсигара с вензелем (хозяина?), золотого брегета с массивной цепью — больше ничего не было. Ни намека на имя, ни единой бумажки, ни завалявшейся визитной карточки. Хотя нет, а портсигар? Он ныне становился вторым кончиком из клубочка.

То, что придется устанавливать фамилию убитого, — один из моментов сыскной работы. Лежащий на очищенном от снега тротуаре — не нищий без роду и племени, вполне обеспеченный человек.

— Ваше высокородие, — обратился к Ивану Дмитриевичу околоточный, приложив руку к шапке.

— Слушаю, — не сразу ответил Путилин, погруженный в смутные мысли.

— Ваше высокородие, куда убиенного везти? В Обуховскую?

На минуту начальник сыска задумался, можно, конечно, везти в Обуховскую, там доктора опытные, знающие, но в анатомическом Васильевской части обратят более пристальное внимание на убиенного, подметят самое незначительное.

— На Васильевский, — подытожил размышления Путилин.

— Разрешите исполнять?

— Да. — И добавил: — Пожалуй, больше ничего нового здесь не найти.

Когда убитого увезли, Путилин остался стоять под фонарем. Улица маленькая, пять домов в несколько этажей.

Откуда он мог идти? С Невского ли? Вполне может быть. С Владимирского? Далековато. С Нового? Но там нет привлекательных для небедно одетого человека увеселительных заведений, хотя вполне мог идти от приятелей. Но почему не взял извозчика?

Иван Дмитриевич поднял взгляд к небу, дома черными стенами уходили вверх и там сливались с темнотой. Сколько жил в столице, но так и не смог привыкнуть к погоде града Святого Петра. Тяжелые тучи неделями висят над городом, словно непременная деталь пейзажа. Изредка мелкие снежинки закружатся в воздухе, давая в подарок ветру колючие иголки, бросаемые затем прямо в лицо.

Шел шестой час пополуночи, когда начальник сыска, отряхнув с обуви снег, поднялся в свой кабинет. Напротив входа висел портрет царя в полный рост. Государь неотступно строгим взором следил за тем, с каким усердием несет Путилин доверенное ему искоренение нарушителей закона в столице.

Будто ведя с ним немую беседу, Иван Дмитриевич пожал плечами и развел в стороны руки, словно оправдывался за ночное происшествие.

Сел в кресло, из которого не видел укоризненного нарисованного взгляда. Потом пододвинул к себе лист бумаги, чернильный прибор, в котором открыл крышку чернильницы, и застыл в нерешительности. Перед глазами стояла картина из Невского переулка: темная груда, словно мешок, из которого выросли ноги в дорогой обуви, и руки, раскинутые в стороны. Казалось, человек силился обнять землю. И конечно же, причудливая рукоять. Нет ни малейшей зацепки, а в голове вертятся слова из какого-то романа: «Ночь опустила траурные крыла на грешную землю». Опустила, добавил бы Иван Дмитриевич, и унесла с собою еще одну молодую жизнь.

Если в первые минуты не приходит ничего путного, знал Путилин, стоит на некоторое время отвлечься, чтобы потом вернуться со свежей головой и новыми путями к решению задачи.

К чему идем? Страшно читать отчеты по полицейским участкам о совершенных злодеяниях, а еще страшнее становится читать газеты, в которых много кровавых подробностей житейских драм, словно не только литератор, но и читатель получает удовольствие от прочитанного. «И мальчики кровавые в глазах», — прав Александр Сергеевич, предвидел падение моральных устоев не только в своих строках. А может, это старость незаметно подбирается ко мне», — подумалось Путилину, с чувством брюзжания по поводу и без оного.

Итак, по дознанию. Стоило обратить внимание на личность убитого, но неизвестна. Выяснится — скоро или нет, но выяснится. Придется городовых и околоточных, несущих службу на ближайших к месту убийства улицах, отправить в анатомический, чтобы они смогли опознать. Может быть, жил недалеко от места убийства, а может, приходил к кому по-приятельски. Далее, посетить ближайшие увеселительные и питейные заведения, обратить внимание на почтенные ресторации, наверное, от Николаевской, нет, пожалуй, от Владимирского до Гончарной и от Разъезжей до Малой Итальянской.

Начальник сыска надеялся, что вскрытие добавит свою лепту в расследование: как нанесена смертельная рана? Торопливой рукой или расчетливо поставленным ударом? Был ли пьян на минуту убийства неизвестный? Да, еще трость, очень приметная. Надо заняться и этой стороной медали. Если изготовлена недавно, то есть шанс, ведь кто-то же заказал ее? На таких изделиях мастера, не только за границей, но и свои, предпочитают оставлять знак, клеймо, показывая тем самым мастерство перед сотоварищами по ремеслу.