Герои подводного фронта. Они топили корабли кригсмарине

И Александр Данилович максимально оправдал слова старшего начальника. В течение кампании 1940 года он добился значка «Отличник боевой подготовки», золотых часов за образцовые торпедные стрельбы и вывел подлодку в первую линию, что означало, что она готова к решению всех задач, которые ставятся перед кораблями этого класса, в любых условиях боевой обстановки. Он назывался в числе лучших командиров 2-й бригады подлодок ЧФ. В формализованной аттестации за 1940 год комдив Клынин одновременно аттестовал его и на выдвижение на должность командира дивизиона «малюток», и на поступление в Во енно-морскую академию, но в воздухе пахло войной, и командование флотом в ноябре 1940 года предложило Девятко стать командиром субмарины среднего водоизмещения – «щуки». Сначала ей являлась строящаяся Щ-216, а затем, с февраля 1941-го – вступившая в строй флота еще в 1938 году Щ-211.

Лодки данного проекта к началу Великой Отечественной составляли костяк советского подводного флота. При надводном водоизмещении 584 тонны и длине почти в 60 метров Щ-211 обладала шестью торпедными аппаратами (четыре в носу и два в корме), 45-мм пушкой, зенитным крупнокалиберным пулеметом и большим радиусом плавания. Ее надводная скорость составляла 14 узлов, подводная – 8,5. Лодка весьма удачно подходила для боевых действий на Черном море, обладая одновременно и вполне достаточным радиусом, и автономностью, и не слишком большими размерами для действий в прибрежных мелководных районах театра.

Но о выходе в море новый командир «щуки» пока мог только мечтать. Его первоочередной задачей стал текущий ремонт корабля, который начался еще в ноябре 1940-го. Ремонтных мощностей заводов на Черном море хронически не хватало, и в качестве организации, ответственной за проведение работ, командование флота назначило мастерскую № 1 Технического отдела флота, которая опыта ремонта субмарин ранее не имела. В этих условиях плановые сроки ремонта, который должен был закончиться к 1 апреля, выдержать не удалось. Тем не менее Девятко удалось мобилизовать на выполнение работ все силы экипажа, благодаря чему субмарина смогла вступить в строй 20 июня 1941 года – ровно за два дня до начала войны.

Обстановка, сложившаяся в начале войны на Черном море, была достаточно своеобразной. В отличие от сухопутного направления, где в течение первых недель боев немцам удалось разгромить большую часть советской армии мирного времени, овладеть инициативой и захватить господство в воздухе, на рассматриваемом театре военных действий господствовал советский флот. Немцы тогда здесь своих кораблей не имели, а ВМС Румынии качественно и количественно сильно уступали ЧФ. Тем не менее это не значило, что, имея господство, мы автоматически решали все свои боевые задачи. Как выяснилось, даже организовать нарушение морских коммуникаций между портом Констанца, откуда морем вывозилась румынская нефть, и проливом Босфор оказалось весьма непросто. На выходе из Констанцы стояло минное поле, что мешало субмаринам атаковать танкеры сразу после выхода из порта, после чего судам требовалось всего пара часов времени, чтобы войти в нейтральные болгарские территориальные воды. Следуя далее на юг вдоль побережья, танкеры входили в турецкие терводы, а затем и в Босфор. В любой момент в случае возникновения опасности суда могли укрыться в каком-нибудь нейтральном порту и находиться там неопределенно долгое время, в то время как мы не могли за этим портом наблюдать. Все их выходы в море оказывались внезапными для нас, что не позволяло организовать перехват. Все, что оставалось экипажам наших лодок, так это запастись терпением и подолгу ждать, бороздя вдоль и поперек свои небольшие позиции. Тем временем с сухопутных фронтов приходили неутешительные вести, заставлявшие подводников остро переживать свое бездействие и по возвращении из походов подавать многочисленные рапорты с просьбой записать в морскую пехоту.

Не закончился встречей с противником и первый боевой поход Щ-211. По всем нормам после выхода из ремонта и смены командира подлодке требовалось пройти курс боевой подготовки, отработать торпедные атаки, но командование ЧФ, приняв во внимание, что и экипаж Щ-211 со старым командиром, и сам Девятко, как командир М-55, в кампании 1940 года принадлежали к первой линии, сочло возможным ограничиться только вступительными упражнениями.

«После ремонта надо было отработать слаженность и взаимодействие боевых постов, – вспоминал бывший помощник командира Щ-211 Г. Е. Рядовой. – Эту задачу пришлось решать в первом боевом походе, когда мы получили боевое задание разведать побережье противника.

Выход несколько задержался. С нами должен был отправиться в плавание Иван Изворский, опытный разведчик, бывший моряк торгового флота Болгарии. Это задание он получил по поручению Георгия Димитрова. Но самолет из Москвы задержался, и в море мы вышли с некоторым запозданием.

7 июля вечером отправились на позицию, которую занимала лодка Щ-209. На переходе командир старался каждую милю использовать для боевой учебы личного состава.

И вот побережье противника. Мы внимательно изучили его, особенно район южнее Варны. Часто у перископа находился Иван Изворский.

8 походе встреч с противником не было, но нам стало ясно, что искать вражеские суда надо вблизи берега, где они плавают под защитой минных полей»[42].

Повышенное внимание к болгарскому берегу не было случайным. Хотя Болгария официально не объявляла войны СССР, она являлась союзником нацистской Германии. С ее территории с участием ее вооруженных сил в апреле 1941 года разворачивалось вторжение на территорию Югославии и Греции. С этого момента Болгария оказалась в состоянии войны с нашим союзником по антигитлеровской коалиции – Великобританией. То, что в июне 1941-го Болгария не объявила вслед за остальными сателлитами войну Советскому Союзу, объяснялось исключительно тем фактом, что правительство этой страны принимало во внимание многовековую взаимную симпатию русского и болгарского народов и знало, что, попади болгарские части на фронт, они будут переходить на сторону Красной армии с развернутыми знаменами. Так оно и получилось, но тремя годами позже. Пока же советская сторона решила разложить изнутри своего невоюющего противника.

Еще в конце июня 1941 года было принято решение забросить на территорию Болгарии при помощи подводных лодок и самолетов около ста диверсантов и руководителей партизанского движения из числа болгарских политэмигрантов. Отобранные для заброски в Болгарию лица были к тому времени уже гражданами Советского Союза, причем многие из них были офицерами Красной армии. Так, на пример, руководители групп Цвятко Радойнов и Иван Винаров были полковниками Красной армии и преподавателями академии имени М. В. Фрунзе.

Июль 1941 года прошел в усиленной подготовке групп к заброске. В качестве задач им ставилось физическое уничтожение немецких военнослужащих, лиц, принадлежавших к болгарской администрации и полиции, проведение диверсий на военных и экономических объектах – короче говоря, партизанская борьба. Уже в начале подготовки Заграничное бюро ЦК БКП и лично Г. Димитров решили вместе с советским командованием, что наиболее опытные и немолодые организаторы будут доставлены в Болгарию по морю, другие подпольщики, помоложе, полетят самолетами и будут сброшены с парашютами. Потому и возникла необходимость в рекогносцировке у болгарского берега, определении наиболее подходящих участков высадки. После того как «щука» Девятко успешно выполнила это задание, появилась возможность перейти к следующему этапу операции.

«Шла седьмая неделя войны, – вспоминал Г. Е. Рядовой. – В один из дней к борту подводной лодки Щ-211, стоявшей в бухте, пришвартовался катер. Прибывшее начальство бригады встречал командир нашего корабля. Капитан-лейтенант Александр Данилович Девятко, как и положено, доложил о том, чем занимается личный состав.

– К походу готовы? – больше для порядка, чем по необходимости, спросил командир бригады.

– Готовы, товарищ капитан 1-го ранга, – ответил Девятко.

Капитан 1-го ранга П. И. Болтунов испытующе посмотрел на командира лодки. Павел Иванович хорошо знал своего подчиненного, верил в способности экипажа, уже совершившего один боевой выход. Поэтому он не стал долго объяснять задачу, а, вручая пакет, сказал:

– Вскрыть, как выйдете в море!..

В этот же день (5 августа 1941 года. – М. М.) мы вышли в поход. Когда миновали боновое заграждение, командир вскрыл пакет. Приказ гласил: выполнить ответственное задание – взять на борт четырнадцать болгарских патриотов и высадить их в районе Варны. После этого занять боевую позицию и действовать на коммуникациях противника по уничтожению вражеских судов»[43].

Думается, что Болтунов, хорошо знавший Девятко еще со времен совместной службы на Л-4, предварительно проинформировал молодого командира о необычном характере задачи, которую ему придется решать на этот раз. Благодаря этому Александр Данилович заранее хорошо продумал все детали будущей операции. Это пригодилось. Девятко проверил все, в том числе и подготовку свежеиспеченных «десантников» – того, что не учли в разведшколе РККА.

«А тут мы узнали, – вспоминал Г. Е. Рядовой, – что не все наши гости умеют грести. Пришлось организовать тренировки. Сначала учили болгар пользоваться маленькими суденышками прямо в отсеке. Убирались койки, и надувалась резиновая шлюпка. Наши друзья поочередно залезали в нее, и боцман, младший командир Федор Дубовенко, показывал, как держать весла и действовать ими.

По ночам мы уходили дальше от берега, всплывали и подзаряжали аккумуляторы. В это время проводили тренировки на воде. Был случай, когда один из гребцов потерял весло. Старшему краснофлотцу Александру Шапоренко пришлось бросаться в море»[44].

Лишь на пятую ночь нахождения на позиции, в ранние часы 12 августа «щука» приступила к высадке. Прошла она организованно. Болгарские коммунисты и наши подводники дружески прощались друг с другом и пообещали встретиться в следующий раз в Софии после победы. Увы, сбыться этим надеждам было не суждено. Уже 25 августа болгарские власти арестовали одного члена группы, а спустя еще несколько дней добровольно сдался другой, от которого контрразведка узнала, что партизаны были высажены с советской подводной лодки. К весне 1942 года из состава группы на свободе осталось только четыре чело века (в том числе один перешедший границу с Турцией и вернувшийся в СССР). Восемь человек было арестовано, а двое, не желая сдаваться, покончили жизнь самоубийством. Из экипажа Щ-211 к этому времени в живых остался, по видимому, только Г. Е. Рядовой, который еще в октябре 1941-го получил назначение на другую должность…

Тем не менее успешное выполнение первого задания командования вызвало духовный подъем и словно влило новые силы в экипаж. В политдонесении о походе отмечался, в частности, такой пример: «Краснофлотец СИЛИДИ (правильно – Селиди. – М. М.) в прошлом недисциплинированный, имел нарушения воинской дисциплины, благодаря индивидуальной работы с ним комсомольской организации и военкома, за время похода работал четко и самоотверженно. Во время похода заболел, с температурой 37,8 был освобожден от вахты. Несмотря на это пришел к военкому и заявил: «Я вахту могу нести, я не хочу освобождения, сейчас не время болеть»[45]. Все это помимо прочего объяснялось и тем, что личный состав верил в своего нового командира, знал о его успехах в боевой подготовке в мирное время, а теперь ждал, когда он поведет за собой моряков в бой и добьется победы. Сомнений в том, что они могут только победить, никто не испытывал – такое впечатление производил на всех Александр Данилович. «Человек решительный и твердый, требовательный к себе и подчиненным, он завоевал авторитет и у командования, и у личного состава» – так характеризовал его Г. Е. Рядовой. Впрочем, Девятко не долго пришлось эксплуатировать свой довоенный авторитет – уже 15 августа он подтвердил его в бою.

В 10 часов утра, когда Щ-211 находилась в южной части Варненского залива, был обнаружен транспорт. Объявив боевую тревогу, командир начал маневрирование для выхода в торпедную атаку. Через 6 минут было установлено, что идет не один, а два транспорта. Девятко решил атаковать головной, как более крупный. Характерная деталь: в ходе атаки командир комментировал обстановку на поверхности и все свои действия голосом так, чтобы об этом стало известно всему экипажу подлодки. В политдонесении писалось: «Личный состав подводной лодки никогда не видит врага, отсюда информация личного состава о действиях на поверхности приобретает большое значение… Личный состав информировался на всем протяжении выхода подлодки в атаку до момента залпа. В результате личный состав работал четко с необходимой напряженностью и ответственностью»[46]. Несомненно, Александр Данилович предпочитал сознательную дисциплину людей беспрекословному выполнению непонятных приказов! Спокойно сблизившись на дистанцию 3 кабельтовых, фактически в упор, командир произвел залп двумя торпедами. Через 30 секунд в лодке отчетливо слышали один взрыв. После залпа Щ-211 самопроизвольно вынырнула, показав рубку; поэтому была заполнена цистерна быстрого погружения, увеличен ход и Щ-211 ушла на глубину. Впрочем, эти опасения оказались напрасны – ни на торпедированном судне, ни на охранявших его двух болгарских миноносцах ничего подозрительного замечено не было, а причина взрыва осталась неразгаданной. Только через полчаса Девятко подвсплыл на перископную глубину и обнаружил выбросившийся на мель транспорт с дифферентом на корму. Второго транспорта видно не было. Через 2 часа первый транспорт, а им оказался румынский «Пелеш», под влиянием прибоя сполз с мели и затонул. Так был открыт боевой счет подводников Черноморского флота в Великой Отечественной войне.

Казалось бы, ничего сложного: обнаружил, сблизился на малую дистанцию и выстрелил наверняка. Так почему же никто до Девятко не смог сделать подобного на Черном море? Да потому, что вся эта простота кажущаяся. Для того чтобы атаковать суда с малой дистанции, командиру изначально следовало маневрировать у самого берега, где глубины весьма незначительны и в случае боя с врагом спрятаться на глубине не получится. К тому же здесь могли стоять мины, в отсутствии которых никогда нельзя быть уверенным на все 100 процентов. Обнаружив суда и приняв решение на атаку, командир должен проявить большую выдержку и произвести трезвый расчет: откуда он будет атаковать, до какой дистанции он может сближаться, что он станет делать, если подлодка будет обнаружена противником или внезапно будет контратакована боевым кораблем, который не был замечен в перископ во время быстрых осмотров горизонта. Сложно ли выполнить все эти требова ния? Оказывается, да, очень сложно. Достаточно сказать, что остальные командиры подлодок ЧФ в течение 1941 года выполнили 20 торпедных атак, но лишь в трех случаях имели попадания. Не повезло и самому Александру Даниловичу, когда он на следующий после своей первой победы день попытался атаковать конвой в том же районе. Ошибка в определении скорости цели привела к тому, что выпущенная торпеда прошла перед носом судна, а произвести повторную атаку не удалось из-за обстрела перископа болгарским миноносцем. Обеспокоенное появлением советских подлодок у берегов Болгарии немецкое командование на некоторое время приостановило здесь движение судов, вследствие чего в последующие дни похода других транспортов здесь не наблюдалось.

Тем не менее даже один одержанный успех в тех трагических условиях лета 1941 года стал поводом для всеобщего ликования. «Когда раздался взрыв, – писалось в политдонесении, – то на лицах всего личного состава отражалось удовлетворение. Краснофлотец ФУРКО заявил: «Вот хорошо – есть добыча!» Старшина 2 статьи торпедист ГОРДО заявил: «Служу 5 лет, первый раз по-настоящему досталось стрелять», «Мы еще покажем, что значит подводники, фашистскому гаду!»[47]

Возвращавшуюся с моря «щуку» торжественно встречали все подводники. На лодках были подняты флажные сигналы с поздравлениями, на палубах построились экипажи субмарин. Духовой оркестр на плавбазе играл встречный марш. Кого хоть однажды встречали подобным образом, не мог забыть момента своего торжества до конца жизни. Нужно ли говорить, что люди хотели испытывать это чувство триумфа снова и снова, а для этого они изо всех сил старались одерживать новые победы.

Такой шанс представился экипажу Щ-211 в очередном походе, в который она вышла 21 сентября. Действия отчасти облегчались тем фактом, что подлодку Девятко направили на ту же позицию, что и в прошлый раз, где он уже с закрытыми глазами знал глубины, ориентиры и расположение судоходного фарватера. Тем не менее встреча с противником состоялась не скоро. Вражеское командование уже поняло, что только объединение транспортов в хорошо охраняемые конвои сможет застраховать его от потери ценных судов и грузов. Ждать же формирования конвоя приходилось по неделе, а то и больше. Например, 21 сентября из Констанцы вышел конвой, в который входили итальянские танкеры «Суперга» и «Тампико», шедшие в охранении почти всех надводных кораблей ВМС Румынии. Сразу же после выхода суда атаковала советская подлодка М-34, а спустя два часа – Д-5. Хотя все торпеды прошли мимо, столь массированное нападение произвело на вражеское командование такое сильное впечатление, что суда поспешили укрыться на рейде Варны. Здесь они простояли неделю и только утром 29-го продолжили свой переход к Босфору. Взятый курс неизбежно выводил их на позицию Щ-211…

Неделя ожидания прошла для «щуки» непросто. Помимо выматывающего и пока безрезультатного поиска в один из дней вышел из строя вертикальный руль. Его повреждение давало командиру законное право возвращаться на базу, но сам экипаж, без вмешательства Александра Даниловича, придумал способ, как устранить поломку в море. Для этого трем морякам пришлось спускаться за борт в легководолазных костюмах. Они знали, что в случае внезапного обнаружения противником корабль погрузится без них, а они останутся в море и наверняка погибнут, но, не задумываясь, шли на этот риск. Так велико было желание увеличить боевой счет, отомстить ненавистному врагу за наши поражения на суше. Неисправность была устранена, и поход продолжился. Наконец, утром 29 сентября был обнаружен самолет, а спустя несколько минут и конвой, над которым он кружил. Атака на этот раз протекала гораздо сложнее, чем в предыдущем случае.

«Сыграна боевая тревога, – вспоминал Г. Е. Рядовой. – Начали маневрировать. Отчетливо видны два транспорта, идущие кильватерной колонной в охранении сторожевых катеров.

– Будем атаковать головной транспорт, – принял решение командир. – Старпому приготовить расчеты.

Я вновь прильнул к окуляру перископа, взял несколько пеленгов на впереди идущий транспорт и по ним определил курс и скорость его движения.

Приближалось время залпа. Штурманский электрик Петр Емельянов то поднимал, то опускал перископ. И вдруг отчетливо послышался шум винтов катера. Обнаружили нас или это случайно проходил рядом с нами вражеский корабль? Пришлось немного выждать, прежде чем поднять перископ. И тут услышали голос командира.

– Все, опоздали, – разочарованно проговорил он.

Да, головной транспорт, пока мы прислушивались к шуму винтов катера-охотника, прошел мимо, и атаковать его было бесполезно.

– Торпедируем следующее судно – танкер, – принял решение Девятко. – Полный ход!

Глубина погружения лодки двадцать метров. Мы сближаемся с танкером. Командир приказывает увеличить ход до самого полного.

– Подвсплывем немного (лодка шла к берегу в сторону малых глубин. – М. М.) и пройдем под днищем танкера, – распорядился Александр Данилович. – Торпедный залп произведем кормовыми аппаратами.

Поднят перископ. Все замерли в ожидании команды Девятко. И вот он отрывисто бросил:

– Одной торпедой… Пли!

Тридцать две секунды тянулись вечностью. А когда раздались взрывы, все повеселели: торпеда угодила в цель…

– Благодарю весь экипаж и поздравляю с новой победой, – объявил командир. – Танкер тонет!»[48]

Но история второй победы так быстро не закончилась. Лодке пришлось уклоняться от преследователей и ложиться на грунт в точке, где глубина моря составляла всего 18 метров. При этом нелишне напомнить, что собственная высота «щуки» от киля до верхнего среза перископной тумбы составляла почти 12 метров. Только спустя полчаса Девятко всплыл под перископ и увидел торчавший из воды нос танкера – в результате попадания торпеды и вызванного этим затопления корма «Суперга» уперлась в грунт на глубине 21 метр. Командир не спешил покидать место атаки и сделал фотографию своей жертвы через перископ. Казалось бы, этого было достаточно, чтобы доложить о новой победе, но Александр Данилович решил иначе. Следующим днем после ночной зарядки батареи Щ-211 вернулась в район вчерашнего боя. Здесь он обнаружил четыре катера, миноносец и буксир. Противник явно собирался либо спасти часть груза, либо поднять судно целиком. Но оставлять дело незавершенным было не в характере нашего героя. Он начал сближаться с полузатонувшим судном, но тут его обнаружили сторожевые катера. Враг сбросил на «щуку» пять глубинных бомб, три из которых разорвались на весьма небольшом расстоянии, но не причинили повреждений. Среди экипажа не было никакой паники или растерянности. Взвесив все за и против, командир спокойно отвел субмарину в море, где решил дождаться вечера, а затем повторить попытку. Так и сделали. В 19.35 Девятко выпустил по судну в упор две торпеды, обе из которых взорвались при ударе об остов. На следующий день Александр Данилович с удовлетворением отметил, что корпус итальянского танкера «Суперга» окончательно погрузился и никаких работ вокруг него уже не ведется. Вместе с судном враг потерял 1800 тонн бензина и 2350 тонн нефти. Увы, далеко не все наши командиры в годы войны проявляли такую последовательность и упорство в добивании поврежденных судов противника.

Узнав о потоплении у берегов Болгарии уже второго судна, немецкое командование не стало мешкать с принятием ответных мер. Движение судов было временно приостановлено, и одновременно принято решение о минировании территориальных вод этой страны, для чего немцы выделили румынам (ВМС Болгарии не располагали минными заградителями, которые могли бы в короткий срок осуществить такую масштабную операцию) несколько сотен противолодочных мин. Между 9 и 14 октября, пока «щука» ремонтировалась на базе, румынские заградители скрытно выставили их вдоль побережья этой формально нейтральной страны. О постановке нашему командованию некоторое время ничего не было известно, но 25 октября в районе болгарского мыса Калиакра, где в XVIII веке одну из своих славных побед одержал адмирал Ф. Ф. Ушаков, «сестра» Щ-211 – «щука» Щ-212 – подорвалась на противолодочной мине. Лишь по счастливой случайности взрыв произошел на некотором удалении от корпуса и не причинил субмарине фатальных повреждений. Лодка была вынуждена покинуть позицию и вернуться в Севастополь. Увы, это не стало поводом для того, чтобы наше командование сделало серьезные выводы и предупредило командиров о грозящей опасности. 8 ноября в боевой поход на позицию в район мыса Эмине вышла «эска» С-34. Уже 13-го числа болгарская полиция обнаружила труп в легководолазном костюме на берегу у мыса Шабла, спустя три дня – тела еще двух членов экипажа подлодки на пляже в районе города Созополь. Несомненно, что они погибли при попытке покинуть субмарину, затонувшую недалеко от берега. Поскольку вражеские корабли и самолеты не докладывали об атаках подлодок в этом районе, было ясно, что С-34 стала жертвой мин. Во время этих событий 14 ноября ушла в свой четвертый боевой поход к берегам Болгарии Щ-211. Ушла и не вернулась. Она стала шестой из 27 субмарин, потерянных Черноморским флотом в годы Великой Отечественной войны. Боевые дела ее экипажа оказались перекрыты достижениями других подлодок, горечь потери – тягостным впечатлением от последующих потерь. Летом 1942 года Девятко еще называли в числе лучших командиров-подводников ЧФ (в декабре 1941 года он был посмертно награжден орденом Красного Знамени), но впоследствии до конца войны о нем фактически забыли.

Ситуация изменилась к лучшему в первые послевоенные годы. Дело в том, что с занятием Румынии и Болгарии к нам в руки попали документы флотов этих стран, что позволило во многом разобраться и отделить истинные достижения от ложных. Выяснилось, что никто из черноморских подводников в 1941–1942 годах, кроме Девятко, не мог похвастаться уничтожением двух крупных судов противника. Кроме того, было установлено, что после потопления танкеров «Суперга» и «Торчелло» (последний потоплен Щ-214 5 ноября 1941 года) командование ВМС Италии приостановило вывоз нефти из Констанцы до января 1942 года. Это был успех стратегического характера! За участие в антифашистской борьбе болгарского народа правительство Народной Республики Болгария посмертно наградило Александра Даниловича орденом «9 сентября 1944 года» первой степени. Увы, наши историки первого послевоенного периода не имели возможности заглянуть в документы кригсмарине, доставшиеся западным союзникам. Поэтому они продолжали сравнивать истинные успехи черноморцев с завышенными успехами балтийцев и северян, что заставило их сделать выводы не в пользу первых. Только сейчас, когда все архивы стали открыты, можно уверенно заявить: Александр Данилович Девятко стал самым результативным советским подводником 1941 года (только ему удалось одержать две победы) и лидером по тоннажу (суммарной вместимости) потопленных вражеских судов на Черном море. Уже одно это достойно восхищения и включения Девятко в число самых знаменитых советских подводников.

Совершенно очевидно, что достигнутый им успех являлся вполне закономерным. Александр Данилович на протяжении всей своей службы в ВМФ очень серьезно учился всему тому, что необходимо на войне, и требовал того же от своих подчиненных. Один из лучших командиров подлодок ВМФ накануне войны, он подтвердил все свои характеристики и в военное время, что удалось далеко не всем предвоенным отличникам. Можно только сожалеть, что из-за ошибок командования его боевая карьера прервалась уже в ноябре 1941 года. Только после невозвращения С-34, Щ-211 и Щ-204 (последняя погибла в начале декабря 1941 года) и тяжелого повреждения Щ-205 оно догадалось закрыть опасные в минном отношении позиции и перевести подлодки в другие районы. Увы, для экипажа нашей «щуки» это прозрение оказалось запоздалым…

Море недолго хранило свои страшные тайны. 25 августа 1942 года на пляже у болгарского села Бяла в районе мыса Святого Атанаса (русское название Ак-Бурну) было обнаружено тело советского морского офицера с биноклем на шее. В куртке нашлись документы на имя старшего лейтенанта Павла Романовича Борисенко, который являлся помощником командира Щ-211, о чем, естественно, тогда не знала болгарская сторона. Этот косвенный намек на место положения погибшей подлодки прошел мимо внимания историков и исследователей, как, возможно, и другие следы трагедии, произошедшей недалеко от берега. Лишь в сентябре 2000 года случайно во время рыбной ловли был обнаружен корпус советской подводной лодки, которую сразу определили как «щуку». Уже первые прикидки историков однозначно свидетельствовали, что обнаружена именно Щ-211. Правда, только летом 2003 года командованию ВМФ России удалось организовать экспедицию для подробного исследования затонувшей субмарины. Оно показало, что в момент своей гибели подлодка мгновенно получила фатальные разрушения: «Корпус подводной лодки разломлен на две части в районе второго отсека. Кормовая часть корпуса лежит на илистом грунте курсом 60 градусов, с креном 5° на левый борт и дифферентом 10° на нос. Носовая оконечность кормовой части корпуса ПЛ замыта в грунт на глубину до 4,6 метров, в кормовая части грунт на уровне винтов… Обе части корпуса ПЛ обросли слоем ракушки толщиной от 10 до 20 сантиметров. Кормовая часть ПЛ по всей длине опутана рыболовными сетями. Носовая оконечность (1-й отсек и часть 2-го отсека) находится на расстоянии 5 метров от лодки по правому борту в районе миделя курсом 110 градусов. Ограждение прочной рубки отсутствует. Входные люки в 4-й и 7-й отсеки открыты, верхняя крышка входного люка в 4-й отсек отсутствует… Через открытый люк седьмого отсека установлено, что отсек полностью заполнен илом. По данным причинам наличие и состояние торпед в кормовых торпедных аппаратах определить не удалось. Район ограждения рубки, где находятся кранцы первых выстрелов, разрушен. Артиллерийский боезапас в данном районе не обнаружен. Второй отсек ПЛ разрушен полностью. Запасные торпеды не обнаружены. Левый волнорез носового торпедного аппарата закрыт, правый находится в грунте. Носовой отсек полностью заполнен илом. Предположительно возможно нахождение торпед в кормовых торпедных аппаратах»[49]. Из-за возможного наличия на борту неразоруженных торпед вопрос о подъеме остова не ставился, что затруднило точное установление всех обстоятельств гибели. Ясно, что подлодка погибла от чудовищной силы взрыва, произошедшего в районе второго отсека и расколовшего корабль на две части. Не исключено, что отчасти сила взрыва объясняется тем, что в ходе него произошла детонация четырех запасных торпед, хранившихся во втором отсеке (при водолазном осмотре не найдены). В «Акте обследования затонувшей подводной лодки «Щ-211» указывается, что «обстоятельства [гибели] неизвестны, предположительно произошел взрыв торпедного отсека в результате попадания авиабомбы»[50]. Но историкам доподлинно известно, что никаких атак с воздуха на советские подлодки во второй половине ноября в указанном районе не производилось. Скорее всего, причиной гибели стала противолодочная мина, поскольку координаты печальной находки примерно соответствуют координатам минного поля, выставленного с болгарских кораблей перед входом в Варненский залив в сентябре 1941-го. Впрочем, к оценке боевой деятельности Александра Даниловича Девятко и его славного экипажа это не имеет никакого отношения – они честно выполнили свой долг перед Родиной и, хотя погибли, перед этим успели нанести врагу серьезный материальный и моральный урон, что вполне позволяет считать их деяния героическими.

Ярослав Константинович Иосселиани

Ярослав Иосселиани родился 23 февраля 1912 года в селе Лахири в грузинской области Сванетия. В одной из своих мемуарных книг Иосселиани так характеризовал свою родину: «…в котловине между Главным Кавказским и Сванским хребтами расположена крохотная страна Сванетия. До самой Октябрьской революции мир почти ничего не знал о Сванетии. Точно так же и сваны почти ничего не знали о цивилизации. Огражденные со всех сторон непроходимыми ущельями и перевалами, доступными лишь в определенные месяцы года, сваны тысячелетиями жили оторванными от всего остального мира… В детстве я и мои сверстники не имели представления о колесе, и я испугался, впервые увидев телегу. Обыкновенное колесо, с которым дети знакомятся еще до того, как научатся самостоятельно ходить, показалось мне чудом. Не знали я и мои сверстники и почти ничего из того, что детям многих поколений казалось обычным, повседневным: современного жилья, книжки и карандаша, мощеных улиц, печки с дымоходом, лампы и многого другого»[51]. Ярослав, или, как его тогда звали, Яро, рос в бедности и рано приобщился к физическому труду. Он пас скот, помогал взрослым на сельскохозяйственных работах. Труд заставил его рано повзрослеть, но, как писал сам Ярослав, «не потушил красок жизни». Тем не менее крайняя нужда заставила семью Иосселиани искать счастья за пределами родной Сванетии, там, где находились, как это называли сами сваны, «Широкие страны». В 1922 году семья пешком перебралась в Абхазию и поселилась в селе Дали. Отец Ярослава Коция стал местным активистом и вскоре был избран председателем сельсовета. Он определил сына в школу села Ажара, где Яро впервые сел за школьную скамью и услышал русскую речь. Дом семьи Иосселиани и школа находились в нескольких километрах друг от друга, и на следующий год отец смог устроить сына в школу-интернат города Гагры. Из-за почти полного отсутствия элементарных знаний (в ажарской школе Ярослав смог только выучить грузинский алфавит) двенадцатилетнего мальчика зачислили только во второй класс. Труднее всего Ярославу давался русский язык. Из-за этого он получил кличку «мужской род» – в сванском языке рода отсутствуют, и мальчику было тяжело научиться ими пользоваться. Тем не менее своим упорством и трудолюбием он вскоре добился того, что его перевели в седьмой класс, а затем приняли в комсомол. Окончить программу средней школы удалось только к 1931 году.

«Стать моряком я мечтал с тех пор, – писал в мемуарах Иосселиани, – как узнал, что существует море и что по нему плавают корабли. После окончания школы-интерната я поступил в педагогическое училище, но вскоре сбежал из него на теплоход «Абхазия», делавший регулярные рейсы между Одессой и Батуми. Никогда в жизни я не испытывал такого душевного трепета, как в тот день, когда мы с Сашей Дживилеговым – моим товарищем по училищу, сбежавшим вместе со мной, – пришли наниматься в матросы к старшему помощнику капитана «Абхазии»[52]. Увы, стать моряком тогда Ярославу не довелось – его отыскали, вызвали в обком комсомола и после взыскания вернули в педучилище. Будущий ас-подводник без особого желания отучился там два курса, после чего тот же обком комсомола, идя навстречу его желанию, а также заполняя пришедшую из центра разнарядку, направил его в Ленинград поступать в Военно-морское училище имени М. В. Фрунзе.

Курсантом училища Ярослав стал в июне 1934 года в возрасте 22 лет. К этому времени его характер уже вполне сложился, и нельзя сказать, что привыкание к военной службе проходило без сучка и задоринки. Не раз сказывались весьма характерные для жителей Кавказа черты – горячность, излишняя самоуверенность и болезненное самолюбие. Был случай, когда курсант третьего курса Иосселиани задержался на два часа в увольнении, стараясь выиграть приз за лучшее исполнение мазурки на танцах, за что был удостоен и приза, и 10 суток ареста на гауптвахте. В другой раз Ярославу было стыдно признаться, что он никогда не стоял на коньках, что чуть было не закончилось серьезной травмой. Но постепенно лучшие качества – трудолюбие, упорство и хорошая память – брали верх. Со временем от кавказской горячности и самолюбия осталось только обостренное чувство справедливости, заставлявшее Иосселиани идти на конфликт с начальством, когда он считал себя правым.

В июне 1938 года Ярослав окончил училище и получил назначение на Черноморский флот штурманом подводной лодки Щ-207. Эта лодка, которой командовал капитан-лейтенант Илларион Фартушный, в то время считалась одной из лучших на флоте. Фартушный сумел сколотить, воспитать и обучить отличный экипаж, хотя использовал при этом довольно жесткие методы. В своих мемуарах Иосселиани так описал первые минуты их знакомства:

«– Вы назначены командиром штурманской боевой части. Документы ваши я уже смотрел, учились вы, как видно, неплохо, а теперь надо служить!..

– Так точно! – вставил я.

– Сегодня же примите дела, ваш предшественник должен завтра отбыть к новому месту службы…

– Так быстро?..

– Что значит «быстро»? Завтра корабль выходит в море на две недели. Не будем же мы ждать одного человека.

– Сразу… штурманом я, наверное, не смогу. Если бы кто-нибудь помог на первое время…

– Я ваш командир и буду помогать вам, если это потребуется. А теперь идите и принимайте дела, каюта штурмана напротив моей, там вас уже ждут.

Я вышел из каюты командира ошеломленный. В позорном провале в качестве штурмана подводной лодки я теперь не сомневался. Но самое ужасное было то, что путь к отступлению был отрезан: командир безоговорочно приказал принимать дела и готовиться к выходу в море»[53].

Этот первый поход запомнился Ярославу надолго: без какой-либо дополнительной подготовки или посторонней помощи, хотя и под пристальным вниманием командира, он научился стоять вахту, самостоятельно осуществлять прокладку курса, воспитывать личный состав штурманской боевой части.

«Увлеченный своими штурманскими делами, я не замечал, как бегут дни, и был удивлен, когда корабельный фельдшер, оторвав очередной листок календаря, заявил, что мы уже две недели «утюжим» Черное море.

Эти две недели многому меня научили. Я стал чувствовать себя вполне самостоятельным штурманом, и мне иногда уже казалось, что опека командира корабля только мешает мне в работе. Тогда я не понимал еще всей ответственности командира-воспитателя за подчиненных ему людей и их подготовку по специальности. Не понимал я также и того, что мало знать свое дело вообще. Кроме хороших и прочных знаний, нужны еще навыки, доведенные подчас до автоматизма, вошедшие в привычку. Мне казалось, что, как только я мало-мальски освою работу штурмана, командир уже не будет стоять рядом со мной на вахте, проверять мои прокладки курсов, решения астрономических задач. А на деле получалось наоборот. Фартушный становился все более придирчивым и требовательным ко мне и как к штурману, и как к вахтенному командиру»[54].

Справедливость этих требований молодой офицер понял лишь позже, а пока за добросовестное выполнение штурманских обязанностей он был выдвинут на следующую должность – помощника командира подводной лодки. Для того чтобы ее занять, Ярослав с ноября 1939 года по ноябрь 1940 года учился в командирском классе Учебного отряда подводного плавания имени С. М. Кирова в Ленинграде. После его окончания он получил назначение на новейшую черноморскую «щуку» – Щ-216, которая в это время заканчивала достройку и сдаточные испытания в Севастополе.

Новый этап службы также оказался нелегким. Мало того что свежесформированному экипажу пришлось изучить и своими силами достроить корабль, самим морякам только предстояло слиться в единый коллектив, а Иосселиани, как помощнику, предстояло наладить на корабле организацию несения службы. Непросто складывались отношения и с командиром лодки капитан-лейтенантом Григорием Карбовским. «В нашем соединении Вербовский (под таким именем вывел Карбовского в своих мемуарах Иосселиани. – М. М.) был единственный убеленный сединами командир подводной лодки. Он имел большой опыт работы с людьми, но возраст брал свое. Бывали случаи, когда он настолько уставал, что даже не мог вращать перископ, и мне приходилось помогать ему. Состояние нервной системы Вербовского также оставляло желать много лучшего. Он быстро раздражался»[55]. К слову сказать, реальному Карбовскому в конце 1940 года исполнилось всего 37 лет, и изможденным жизнью стариком он просто не мог являться. Вероятно, существовали другие причины вышеназванным особенностям в поведении командира, но тактичный Иосселиани не нашел возможным назвать их.

Начало Великой Отечественной войны застало Щ-216 у достроечной стенки. В строй она вступила только 17 августа, а спустя неделю вышла в боевой поход на дозорную позицию у берегов Крыма. Вслед за первым походом последовал второй – в октябре 1941 года в район болгаро-турецкой границы, где вдоль берега проходила коммуникация, связывавшая порты Румынии с проливом Босфор.

Обстановка на Черном море, особенно в первый период войны, сильно отличалась от обстановки, сложившейся на других морских театрах. К июню 1941-го Германия не обладала здесь ни военным, ни торговым флотом, а флот боярской Румынии уступал советскому Черноморскому по всем статьям. Тем не менее это не означало, что нам удалось установить на море неограниченное господство. Имевшимися силами Черноморский флот не мог помешать вражеским судам совершать ночные переходы из румынского порта Констанца в порты формально нейтральной Болгарии, а оттуда в Стамбул. Турция, соблюдавшая нейтралитет, не препятствовала торговым судам воюющих государств проходить черноморские проливы, закрыв их только для боевых кораблей. Пользуясь этим, вражеские танкеры, на борту которых перевозилась румынская нефть, переходили через Эгейское море в Италию. Конвои танкеров ходили довольно редко, не чаще двух раз в месяц, в остальное же время море оставалось пустынным. К октябрю 1941 года – времени выхода Щ-216 в поход на вражеские коммуникации – обстановка еще более осложнилась, поскольку в результате немецкого наступления вдоль берега Черного моря советским войскам пришлось оставить Одессу и начать бои на дальних подступах к Севастополю. В них в полном составе оказались задействованы надводные корабли и авиация Черноморского флота, в результате чего подводные лодки оказались единственными силами, развернутыми на коммуникациях противника. Разведка практически отсутствовала, и неделями подводникам приходилось утюжить море в ожидании случайной встречи с врагом. Многие субмарины возвращались в базы, даже ни разу не увидев дыма на горизонте. И это в то время, когда гитлеровские войска вели бои на подступах к Москве! Многими подводниками-черноморцами овладели в то время невеселые думы, они стремились попасть на надводные корабли или в морскую пехоту. Но, как показали последующие события, основные сражения в войне на Черном море были еще впереди.

Первый поход Щ-216 оказался неудачным. Она не просто не добилась успеха, а упустила свой шанс на победу из-за неправильных действий Карбовского. Вот как вспоминал об этом Иосселиани:

«Командир смотрел в перископ минут десять, но никаких команд не подавал. Подводная лодка шла прежним курсом и с прежней скоростью. Курс же наш был таков, что если бы дымы принадлежали конвою, то с каждой минутой мы все больше и больше упускали бы возможность атаковать врага. Я отчетливо видел это по карте и шепотом сообщил Ивану Акимовичу (комиссар подлодки. – М. М.).

– Надо бы доложить ему, – ответил он, – но… с его самолюбием прямо беда… Как бы хуже не было.

– Я тоже так думаю, – согласился я с комиссаром, – может быть хуже.

Вербовский обладал одним крупным недостатком: он считал, что никто из подчиненных не способен подсказать ему что-либо дельное.

– Однако, – Станкеев будто читал мои мысли, – сейчас не до шуток. Доложи командиру свои расчеты.

– Есть, – с готовностью ответил я и обратился к Вербовскому: – Товарищ командир, следует ложиться на курс двести восемьдесят градусов. В противном случае, если конвой идет вблизи берега, мы можем к моменту его визуального открытия оказаться вне предельного угла атаки.

– Молчать! – раздалось в ответ. – Не мешайте работать!

– Я только доложил свои расчеты, товарищ командир!

– Ваша обязанность – иметь расчеты наготове! Когда потребуется, вас спросят!

– В мои обязанности входит также докладывать свои соображения командиру, – обиделся я.

– Молчать! – повторил Вербовский, не отрываясь от перископа. – Еще одно слово, и я вас выгоню из отсека.

– Есть! – недовольно буркнул я, глянув на озадаченного Станкеева.

В отсеке водворилось молчание.

Паузу прервал Вербовский, вдруг обнаруживший фашистский конвой. Он произносил данные о движении врага с таким волнением, что я с трудом улавливал смысл его слов. И тут мне стало ясно, что возможность атаки упущена вследствие неправильного предварительного маневрирования.

– Мы находимся за предельным углом атаки, – немедленно доложил я командиру, – следует лечь на боевой курс и попытаться…

Вербовский оборвал меня и приказал рулевому ложиться на совершенно другой курс, решив, видимо, уточнить данные о конвое, хотя времени для этого явно не оставалось.

– Так атаки не получится! – вырвалось у меня.

– Вон из отсека! – гневно крикнул Вербовский. – Отстраняю вас! Передать дела Любимову!..

Я передал таблицы, секундомер и все остальное штурману и отошел в сторону.

Идя под водой новым курсом, почти параллельным курсу конвоя, «Камбала» все больше отставала и, наконец, потеряла всякую возможность занять позицию для залпа и атаковать единственный в конвое транспорт.

Поняв свою ошибку, Вербовский попробовал ее исправить и приказал лечь на боевой курс и приготовиться к атаке.

Но тут допустил ошибку боцман Сазонов, который перепутал положение горизонтальных рулей и заставил лодку нырнуть на большую глубину, чем следовало. Вербовский набросился на него чуть ли не с кулаками. Но боцман так и не смог привести лодку на заданную глубину. Командир прогнал его с боевого поста и поставил другого члена команды.

На этом неприятности не кончились. Старшина группы трюмных перепутал клапаны переключения и пустил воду в дифферентной системе в обратном направлении. Вербовский обрушился и на него.

Наконец растерялся рулевой сигнальщик и некоторое время продержал корабль на курсе 188 градусов вместо 198 градусов.

Когда, наконец, в центральном посту все успокоились и командир получил возможность глянуть в перископ, конвой был уже неуязвим.

Вербовский долго смотрел в перископ «Камбалы», шедшей далеко позади конвоя, который, вероятно, даже и не подозревал, что в районе его следования находится подводная лодка.

В отсеке все молчали, избегая смотреть друг другу в глаза. Было стыдно не только за провал, но и бахвальство и самоуверенность, в чем каждый из нас в той или иной степени был повинен, когда мы находились еще в базе, а также на переходе и на позиции»[56].

Не пощадил в своих мемуарах Иосселиани и самого себя – ведь это на нем, как на старшем помощнике, лежала обязанность отработки главного командного пункта, четкость выполнения команд командира всеми членами экипажа. Необходимые выводы были сделаны, но в последующих трех боевых походах, состоявшихся между ноябрем 1941 года и апрелем 1942 года, Щ-216 так и не удалось про вести «работу над ошибками» – вражеские суда сумели избежать встречи с подлодкой. При этом сама она неоднократно подвергалась опасности, плавая в районах опасных как от якорных, так и от плавающих мин. Подводники злились и нервничали, и потому неудивительно, что отношения столь разных по темпераменту командира и помощника дошли до точки кипения. После нескольких командирских выволочек в присутствии подчиненных, что, кстати, запрещено уставом, молодой старпом начал проситься перевести его на другой корабль, хотя бы и с понижением. К счастью, в штабе бригады подлодок и флота нашлись умные люди, которые поняли суть происходящего и вспомнили о том, что Иосселиани был одним из лучших курсантов в училище и командирском классе УОПП. Вместо перевода он 14 июля 1942 года получил назначение на «малютку» М-111 в качестве командира.

Это было тяжелое для страны время – противник быстрыми темпами наступал на южном крыле советско-германского фронта, были оставлены Воронеж, Ворошиловград и Ростов. Еще раньше пали Керчь и Севастополь. Для наведения порядка в войсках был отдан печально известный приказ наркома обороны № 227, которым вводились заградотряды и штрафные батальоны. Должность командира М-111 также оказалась вакантной не случайно. Этот подводный корабль вступил в строй после постройки только 3 июля 1941 года и за предшествующий год своей карьеры успел прославиться только курьезными происшествиями. В центре событий, как это бывало обычно, находился предыдущий командир Александр Николаев. В сентябре 1941-го он отличился тем, что у самого Севастополя атаковал торпедой советский транспорт, о проходе которого не имел оповещения. К счастью, торпеда прошла мимо. С октября лодка базировалась на абхазский порт Очамчири, но в феврале 1942-го ее отправили в Севастополь, базируясь на который она должна была действовать в районе Одессы. На переходе случилось ЧП – из-за грубого нарушения правил эксплуатации аккумуляторной батареи при ее зарядке произошел взрыв выделяемого батареей водорода. Два матроса получили ожоги и пять – ушибы, а приборы и механизмы второго отсека серьезно пострадали. Вместо перехода в Севастополь пришлось возвращаться назад и становиться в аварийный ремонт. И на этот раз командира простили, ограничившись внушением. Аварийный ремонт продолжался до конца апреля, после чего М-111 приказали принять участие в снабжении осажденного Севастополя, перевозя туда продовольствие и боеприпасы. Лодка четырежды выходила в море, но лишь один раз выполнила задание. В одном случае пришлось возвращаться из-за повреждения перископа, в другом – неисправности разобщительной муфты. Наконец, в последнем походе, пришедшемся на финальные дни обороны города, Николаев просто не решился пойти на риск подхода к берегу. По возвращении в базу он честно сознался, что, несмотря на приказ, посчитал подход самоубийственным и неоправданным риском. Терпение командования лопнуло, и Николаев был снят с должности и назначен с понижением – на освободившееся место старпома Щ-216.

Столь длительный экскурс в историю мы предприняли лишь с единственной целью – показать, в какой сложной обстановке принял М-111 Иосселиани. Экипаж не был до конца сколочен, но что еще хуже – многие моряки разуверились в эффективности подводных лодок на Черноморском театре, особенно малых, время пребывания которых на позициях было весьма непродолжительным.