Герои подводного фронта. Они топили корабли кригсмарине

– Там, – убеждал он, – ты пройдешь академию электротехники»[23].

Именно так в июне 1933 года Михаил Грешилов стал курсантом Военно-морского училища имени Фрунзе в Ленинграде. После сдачи вступительных экзаменов его определили в штурманский дивизион сектора училища, готовившего командиров для подводного флота. Учеба давалась ему легко. Как он сам вспоминал в мемуарах, ему в практическом плане очень помог опыт работы электрика, а усидчивости и смекалки ему было не занимать. Летом 1937 года он выпустился из училища с лейтенантскими нашивками, женился и отправился служить по распределению на Черноморский флот. Его первой подводной лодкой стала «щука» Щ-202. «Щуки» относились к подводным лодкам среднего типа, составлявшим в то время основу советского подводного флота. Эти почти что 600-тонные корабли имели длину 59 метров, скорости 12,3 и 8,5 узла над и под водой соответственно, шесть торпедных аппаратов, четыре запасные торпеды и две 45-мм пушки. Экипаж по штату составлял 40 человек, из них семь относились к начальствующему составу. Одним из них был штурман, который помимо непосредственных и весьма ответственных обязанностей являлся еще и командиром боевой части, куда входили рулевые, штурманские электрики, связисты и акустики. Времени у молодого лейтенанта на раскачку не было – пришлось за считаные недели врастать в круг весьма многочисленных ежедневных обязанностей. Позднее Михаил Васильевич вспоминал: «Два года штурманской службы на подводной лодке были для меня самым значительным этапом на пути к самостоятельной командирской деятельности. Мне посчастливилось проходить службу под руководством опытных, чутких командиров, в дружной среде товарищей, которые научили меня управлять подводным кораблем и руководить его экипажем»[24]. И действительно, оба командира Щ-202, при которых довелось служить Грешилову, – Михаил Бибеев и Георгий Апостолов – были отличными моряками и способными воспитателями. В годы войны Бибеев служил на Севере командиром гвардейской краснознаменной подлодки Д-3, а Апостолов – на Черном море командиром подводного минного заградителя Л-24. Оба отдали свои жизни за Родину в тяжелом 1942 году. Но раньше они успели воспитать множество настоящих моряков, среди которых посчастливилось оказаться и Михаилу Грешилову.

Прекрасная школа, преподанная талантливому ученику, не пропала даром. Командование заметило способного молодого штурмана, и уже в январе 1939 года наш герой получил назначение на должность помощника командира подлодки А-1 того же флота. И здесь ему предстояло пройти серьезную школу, но уже опираясь не на положительный, а на отрицательный пример. Командиром этой субмарины являлся сравнительно немолодой человек, призванный на службу из кадров торгового флота, который так и не сумел стать военным моряком. Вся организация службы на корабле, боевая подготовка экипажа легли на плечи Грешилова, с чем он прекрасно справился. После такой проверки на зрелость для Михаила Васильевича не составило никакого труда сдать экзамены в командирский класс Учебного отряда подводного плавания и оказаться одним из лучших в своем выпуске. Так летом 1940 года он стал командиром новейшей «малютки» М-35 XII серии.

О «малютках» у нас писалось многократно, но либо хорошее, либо вообще ничего. В 30-х же – 40-х годах среди подводников ходила поговорка «Кто на «малютке» не бывал, тот и горя не видал». Созданная для несения прибрежной дозорной службы подлодка имела весьма неказистые размеры (206 тонн надводного водоизмещения, 44,5 метра длины) и слабые боевые характеристики (два торпедных аппарата без запасных торпед, 45-мм пушка). Экипаж состоял всего из 18 человек, в том числе трех комсостава. Лишь в первые месяцы войны в помощь им ввели четвер того командира, поскольку наличным составом нести ходовую вахту было очень тяжело (механик вахту не нес, а командиру и штурману лодки приходилось менять друг друга на вахте через каждые 4 часа, пока подлодка находилась в море). Условия обитаемости также оставляли желать много лучшего. Один из командиров субмарин военного времени Николай Белоруков так вспоминал свою службу на «малютке»:

«Действительно, условия на этих подводных лодках оставляли желать лучшего. Достаточно сказать, что, кроме единственного небольшого диванчика и крохотной подвесной койки, спальных мест у личного состава на этих лодках не было. Поэтому в море команда не раздеваясь отдыхала кто где: торпедисты – под торпедными аппаратами, мотористы – за дизелем, электрики – за электромотором. Я спал во втором отсеке (на центральном посту) под штурманским столом.

Внутри подводной лодки было холодно и сыро. Когда лодка уходила под воду, корпус постепенно отпотевал, и в скором времени холодные капли дождем начинали сыпать на личный состав, приборы, механизмы, и все промокало насквозь.

Кока на этих подводных лодках не было, и горячие блюда стряпали торпедисты, в распоряжении которых находились три электрических бачка: по одному для каждого блюда. Торпедисты, разумеется, не имели достаточной кулинарной подготовки. Приготовленная ими даже из отличных продуктов пища была невкусной, и команда предпочитала есть консервы»[25]. Почему мы так подробно описываем условия обитания на подлодках этого типа? Да потому, что в годы войны Михаилу Грешилову предстояло совершить на своей М-35 девятнадцать боевых походов продолжительностью от двух до четырнадцати суток каждый!

Но все это произошло потом, а пока экипажу предстояло еще ввести свой корабль в строй. Корпус субмарины был построен на горьковском заводе «Красное Сормово», а затем по железной дороге перевезен для достройки в черноморский Николаев. В августе 1940-го ее спустили на воду, но только в начале весны 1941-го завершили все мон тажные работы и испытания. Подъем флага состоялся 30 марта. Этот день сохранился в памяти Михаила Васильевича навсегда:

«Я скомандовал: «Военно-морской флаг поднять! Заводской спустить!»

В эту минуту я подумал: «Пройден важный рубеж на моем жизненном пути. Комсомолец, попавший из курской деревни во флот, принимал на себя ответственную роль командира корабля. Вот эти люди, замершие в строю на борту лодки, отныне будут выполнять свой долг перед Родиной, следуя моим приказаниям, слушая мою команду. Они должны повиноваться моей воле, учиться у меня… Смогу ли быть таким командиром? Есть ли у меня все, что необходимо для этого?»[26]

Изучали корабль командир и матросы вместе. Но командир, кроме того, успевал и изучить моряков. Спокойствие, скромность и простота в общении располагали к нему людей, многие из которых были ровесниками Михаила. Вскоре он мог уже безошибочно предсказать, как каждый из них будет вести себя в боевой ситуации, кому можно доверять без оглядки, а кому надо еще что-то объяснить, подсказать или же помочь решить проблемы, отвлекающие его от службы. «Фирменной особенностью» Грешилова являлось стремление привить всем и каждому любовь к своему неказистому боевому кораблю как к самому современному на тот момент оружию, которое им доверила Родина для выполнения своего воинского долга. Необходимо признать, что эта работа имела большой успех. Моряки сплотились вокруг своего командира, и, вопреки известной поговорке, на первых же учебных торпедных стрельбах, состоявшихся буквально накануне войны, экипаж получил отличную оценку.

Стоит заметить, что Михаил Васильевич успевал не только быть «отцом солдату», но и прекрасным семьянином. В 1938 году у него родился первенец – сын Евгений, а вслед за ним в 1941 году – второй сын, которого нарекли Виктором.

22 июня М-35 встретила в Севастополе. Заблаговременно в городе была объявлена воздушная тревога, личный состав, отпущенный в увольнения, прибыл на корабли как раз к отражению налета немецких самолетов. В 12 часов дня из известной речи В. М. Молотова моряки узнали, что налет был не случайностью и не провокацией, а самой настоящей войной. О том, что она продлится 1418 дней и ночей, будет сопряжена с небывалыми испытаниями и многочисленными жертвами, тогда еще никто не знал. И несмотря на то что моряки догадывались, что сокрушение нацистской военной машины окажется нелегким делом, все они горели желанием принять в этом активнейшее участие. Хотя экипаж был еще не до конца отработан, командование доверило 28-летнему капитану на пятые сутки войны вывести корабль в боевой поход. «Перед рассветом мы пришли в свой район, – вспоминал Грешилов, – а с восходом солнца погрузились на перископную глубину… Девять суток экипаж вел наблюдение, а противник все не показывался. С первыми проблесками утра мы погружались, а когда солнце ныряло за горизонт и серая пелена моря сливалась с потухшим, таким же серым, небом, мы всплывали для зарядки батарей. Экипаж досадовал: дни уходят, а мы бездействуем. Казалось, только мы одни во всем флоте сейчас не используем своего оружия против врага… Экипаж возвратился с первой позиции без боевого успеха»[27].

Последовавшие вслед за этим между июлем и сентябрем второй, третий, четвертый и пятый походы также не только не увенчались успехами, но даже не сопровождались встречами с противником. В этом не было ничего удивительного, поскольку большинство позиций подлодок было развернуто командованием вблизи своих берегов на случай попытки немцев высадить морские десанты в Крыму и на Кавказе. Ничего подобного, как стало известно после войны, немецкое командование и не замышляло, больше рассчитывая на свои танковые клинья, поддержанные бомбардировщиками люфтваффе. У многих черноморских подводников нетерпение перешло в раздражение, которое, после того как враг вышел к Одессе и Перекопу, сменилось отчаянием. Большинство в те дни испытывало схожие чувства, но только не Михаил Грешилов. Подводя итоги первых походов, он впоследствии писал: «Но я, не говоря про это вслух, в душе все же был доволен. Экипаж привык к длительному пребыванию на позиции и, как говорится, обжил море, свыкнулся с тысячью всевозможных мелочей боевого похода, тех мелочей, из которых складывается дисциплинированность и четкость действий команды боевого корабля в ответственные минуты встречи с врагом»[28]. С оценкой, сделанной в мемуарах, трудно не согласиться, тем более что хорошее качество отработки экипажа проявилось весьма скоро.

Только в шестом походе Михаилу Васильевичу досталась по-настоящему боевая позиция – участок вражеской прибрежной коммуникации между румынскими портами Констанца и Сулина. В тот момент этот район был свободен от вражеских мин, а противолодочных кораблей в германо-румынском флоте на тот момент еще не имелось. Казалось бы, подходи к берегу, атакуй и топи. Но на самом деле все было далеко не так просто. Огромное количество песка и ила, выносимого в море через рукава устья Дуная, делали район очень мелководным. Даже «малютке» развернуться здесь оказалось весьма нелегко. Это проявилось в первой же атаке.

В полдень 18 октября, когда М-35 находилась в районе Портицкого гирла Дуная, были обнаружены три буксира, каждый с двумя паромами на прицепе. Грешилов объявил боевую тревогу и начал маневрирование для атаки. Сразу же выяснилось, что толща воды у берега уступает той, в которой могла уместиться «малютка» с поднятым перископом. Решение пришло в голову Михаила Васильевича мгновенно – спуститься из боевой рубки в центральный пост, приспустить за счет этого перископ на несколько метров так, чтобы он только чуть высовывался из перископной тумбы, и продолжить сближение. Несмотря на это, во время выхода в точку залпа М-35 неоднократно «чиркала» о грунт – ведь глубина моря в этом месте составляла всего лишь 8,5 метра! Атака затянулась. И только через два часа, когда суда противника вышли на глубины, превышавшие 10 метров, Грешилову удалось сблизиться на дистанцию 5 кабельтовых. Он произвел выстрел одной торпедой по парому, шедшему с первым буксиром, а спустя несколько минут – по парому, шедшему со вторым буксиром. Взрывов не последовало. Зато вместо этого подводники услышали разрывы артиллерийских снарядов, ударявшихся о воду, – противник заметил сначала следы торпед, а затем высовывавшийся из воды перископ. Что же касается торпед, то они прошли под днищем паромов, поскольку имели большую установку глубины, чем мелкосидящие плавсредства. Первый «боевой блин» получился «комом», но даже эта неудача прекрасно характеризовала командира и его экипаж. В действиях Грешилова явно просматривались энергичность, инициатива и военная смекалка, в действиях моряков – четкость и слаженность. Далеко не все наши подводники в 1941 году были способны на такое…

Поскольку торпеды в ходе атаки оказались израсходованы, М-35 вернулась на базу в бухте Балаклава. Приняв торпеды и пополнив запасы, «малютка» через сутки снова вышла для крейсерства в тот же район. В течение трех дней командир маневрировал в непосредственной близости от берега, но, кроме сторожевых катеров и парусных шхун, ничего не встречал. Лишь днем 26-го Грешилов обнаружил очередной буксирный караван. Учитывая предыдущий отрицательный опыт, он решил не тратить торпед на мелкосидящие цели, а отойти на большие глубины, следовать параллельным конвою курсом и с наступлением сумерек при возможности атаковать его артиллерией из надводного положения. О последовавшем Михаил Васильевич вспоминал так:

«Остаток дня мы провели в преследовании каравана. С нетерпением ждали наступления темноты. После заката я отдал команду:

– По местам стоять! К всплытию!

Сколько раз приходилось произносить эти, привычные слова, но в эту минуту мне показалось, что они прозвучали впервые.

Нас охватило знакомое каждому подводнику волнение перед выходом в атаку. Еще минуту – и мы окажемся лицом к лицу с врагом…

Не отходя от окуляра перископа, я слушал доклады старшин.

– В первом отсеке стоят по местам!

– Во втором отсеке стоят по местам!..

Мой помощник лейтенант Бодаревский, с подчеркнутой выправкой, торжественно отчеканивая каждое слово, доложил:

– В лодке стоят по местам к всплытию!

Через мгновение послышалось характерное шипение продуваемой средней цистерны. Несколько секунд мы держались в позиционном положении, продолжая наблюдать за караваном. Теперь никто не мог обнаружить нас в сгустившей темноте до той минуты, пока мы сами не дадим о себе знать.

Силуэты буксиров и барж были еще отчетливо различимы. Мы пошли на сближение. Артиллерийские расчеты заняли свои места. Я приказал сосредоточить огонь по груженым баржам.

Первый выстрел сделал командир орудия Миргородский. С буксиров стали отвечать. Снаряды ложились позади нас. Мы продолжали сближаться с караваном, ведя огонь. Два снаряда уже угодили в баржу, строй каравана нарушился, но тут показались катера-охотники, привлеченные перестрелкой. Нельзя было ради нескольких барж рисковать лодкой. Скрепя сердце я отдал команду к погружению.

Так закончилось наше первое боевое столкновение с противником. Никто не испытывал удовлетворения от этой встречи, но мне приятно было отметить, что экипаж действовал четко»[29].

Лишь через много лет после окончания войны Михаил Васильевич узнал, что переживать за отсутствие явных признаков успеха в том ночном бою совершенно не стоило. Как оказалось, «малютка» атаковала группу немецких самоходных паромов. Тянувший их румынский буксир с началом атаки обрубил концы и бросил два подопечных парома на произвол судьбы. Атака подлодки и сильное волнение привели к тому, что оба парома оказались выброшены на берег. Спасти немцам удалось лишь один, а другой – № 35 – был разрушен осенними штормами. Так экипаж М-35, сам не ведая об этом, открыл боевой счет. И наоборот, атака, произведенная на следующий день по немецкому транспорту «Лола», стоявшему в порту Сулина, оказалась безуспешной. С борта подлодки слышали взрыв и видели дым над гаванью, но на самом деле это были тучи пыли, поднятые взрывом торпеды при ударе о мол. Вторая торпеда ударилась в борт судна, но не взорвалась из-за технического дефекта. Для того чтобы сделать этот залп, Грешилову пришлось на протяжении нескольких вечерних часов то всплывать, то погружаться, чтобы миновать песчаные отмели перед входом в гавань. Как писали авторы труда «Боевая деятельность подводных лодок ВМФ СССР в Великую Отечественную войну», «действия командира были смелыми, решительными, и только благодаря отказу оружия он не добился боевого успеха»[30].

Дальнейшая боевая деятельность на протяжении нескольких месяцев складывалась так, что экипаж М-35 просто не имел возможности встретиться с врагом. Началась героическая оборона Севастополя, и все подлодки Черноморского флота были переведены для базирования на кавказские базы. Действовать оттуда у берегов противника «малютки» не могли – им просто не хватало дальности плавания. Снова, как и в летние месяцы, экипажи многих лодок узнавали о войне только из газет и сводок Совинформбюро. А обстановка на Черном море действительно оставалась весьма тревожной: в начале ноября защитники Севастополя отразили первый немецкий штурм, в конце декабря – второй. Командование и военный совет Черноморского флота во главе с командующим адмиралом Ф. С. Октябрьским возглавляли оборону и бессменно находились в городе. Вслед за победой под Москвой началось общее наступление Красной армии по всему фронту. Не обошло оно стороной и южного стратегического направления. 26–28 декабря в разгар боев за главную базу Черноморского флота советское командование внезапно для противника высадило ряд крупных десантов на Керченском полуострове. Немцам пришлось прекратить штурм и оставить Керчь и Феодосию. Правда, нашим надеждам на скорое освобождение всего Крыма тогда не суждено было сбыться.

Тем не менее изменения в сухопутной обстановке повлекли за собой и изменения в ходе подводной войны.

В марте командование временно перебазировало М-35 в осажденную базу, откуда использовало для выполнения наиболее ответственных задач. Заключались они, в большинстве случаев, в разведке портов и других прибрежных объектов противника. Каждый раз Михаил Васильевич со всем тщанием подходил к выполнению очередного задания, но результаты разведки показывали, что немцы в этих водах плавать не рискуют – их немногочисленные корабли пока осваивали только западную часть моря. Всего же с марта по май 1942-го «малютка» произвела шесть боевых походов, не сопровождавшихся в большинстве случаев какими-либо яркими эпизодами. Однажды при срочном погружении механик неправильно рассчитал объем принимаемой воды, и перетяжеленная лодка с силой ударилась о дно на небольшой глубине. Оказался заклиненным вертикальный руль, а при наличии всего одного винта субмарина этого типа не могла управляться двигателями. До наступления темноты лодке с большим трудом удалось отойти в море подальше от вражеского берега, но затем командир был вынужден всплыть и вызвать буксир из Севастополя. Всю вину за аварию Грешилов взял на себя, но с учетом его предыдущих заслуг командование, каравшее за аварийность весьма жестко, ограничилось тогда только выговором – по-видимому, первым за всю военную службу Михаила Васильевича.

Зато в следующем походе командир постарался максимально искупить свое «прегрешение». На этот раз перед ним поставили задачу организовать наблюдение за прибрежным аэродромом Саки, с которого немецкие бомбардировщики и торпедоносцы пытались наносить удары по нашим конвоям, снабжавшим Севастополь. Почти каждую ночь советская авиация наносила по летному полю бомбовые удары, но, судя по активности противника, они не достигали цели. Враг хорошо маскировал взлетную полосу и дезориентировал летчиков ложными объектами. Тогда решили послать лодку Грешилова, в помощь которому выделили морского летчика старшего лейтенанта Владимира Потехина. У Потехина имелась рация для прямой связи со штабом авиаполка. В ночь на 9 апреля субмарина всплыла в непосредственной близости от прибрежного аэродрома и корректировала по радио удар нашей авиации. По данным внешнего наблюдения, он оказался как никогда эффективен – летчики насчитали 94 взрыва в пределах летного поля. Тем не менее накануне финального штурма Севастополя М-35 пришлось уйти на Кавказ и стать в обязательный гарантийный ремонт, продолжавшийся до середины августа.

За эти три месяца обстановка на Черном море претерпела серьезные изменения. Враг захватил Керченский полуостров, Севастополь, а теперь рвался на Кавказ. Шли тяжелые бои под Новороссийском, а следующим на повестке дня у противника стояло овладение Туапсе. Несомненно, что за этим последовали бы Поти и Батуми. Казалось, еще немного, и Черноморскому флоту придется затопиться подобно тому, как это было в июне 1918 года. Но даже без утраты последних портовых городов обстановка оставалась весьма сложной. Уцелевшие базы регулярно подвергались ударам немецкой авиации, чтобы их избежать, субмаринам приходилось выходить в море и погружаться до наступления темноты, примерно так же, как если бы речь шла о боевом походе.

Сами выходы на позиции тоже значительно усложнились. Чтобы достичь коммуникаций противника, субмаринам приходилось идти по нескольку сотен миль через все море. Для «малюток» это стало возможным только после переделки части цистерн главного балласта под прием топлива. На всем пути через море лодки подстерегали многочисленные опасности, начиная от плавающих мин, заканчивая немецкими самолетами, которые летали группами и поодиночке и, казалось, господствовали здесь безраздельно. Получалось, что экипажам «малюток» приходилось по шесть суток затрачивать на переходы на позицию и обратно, чтобы в одной-единственной атаке выпустить обе свои торпеды. Но моряков это нимало не смущало – так велико у них было желание почувствовать себя полезными, в то время как на сухопутном фронте решалась судьба Кавказа и Сталинграда, отомстить врагу за Севастополь.

Позиция, на которой предстояло действовать «малютке», оказалась той же самой, что и год назад, – мелководный район перед устьем Дуная. Здесь по-прежнему ходили конвои буксиров и барж, но теперь они стали намного сильнее охраняться противником. Кроме того, для защиты прибрежного фарватера враг выставил параллельно ему со стороны моря многочисленные минные поля.

Михаил Васильевич оказался готов к боевым действиям в новых условиях. Он разработал для этого свою собственную тактику, весьма заметно отличавшуюся от той, которой пользовалось большинство командиров подлодок. Он не рыскал по всей позиции, поскольку резонно считал, что вероятность встретиться с миной в таких условиях серьезно возрастает, а возможность атаки, наоборот, падает, поскольку в момент обнаружения цели лодка может оказаться отделена от нее мелководьем или разрядить батарею. Вместо этого он подходил к берегу в местах, где глубина позволяла «малютке» погрузиться и стать на якорь. Днем подлодка стояла на якоре в подводном положении, наблюдая за фарватером в перископ, ночью стояла на якоре в надводном и наблюдала за горизонтом силами верхней вахты. И в том и в другом положении велось гидроакустическое наблюдение, существенно расширявшее дальность обнаружения противника. Снявшись с якоря, лодка всегда имела полностью заряженную аккумуляторную батарею, и в этом был еще один немаловажный плюс грешиловской тактики. Именно благодаря этим нестандартным решениям Михаил Васильевич имел множество встреч с кораблями противника и неоднократно их атаковывал. Этим же он, по всей вероятности, сберег свою жизнь и жизни членов экипажа, ведь, пытаясь действовать в северо-западной части моря, подводные силы ЧФ потеряли в течение второй половины 1942 года восемь подлодок – в подавляющем большинстве на минах.

5 сентября на вторые сутки нахождения на позиции он обнаружил вражеский конвой, но из-за большой скорости судов ему пришлось стрелять с дистанции 16 кабельтовых. Попаданий не последовало. О результатах похода в политдонесении писалось: «Неудачная атака на транспорт повлекла за собой некоторое недовольство у личного состава, своего рода внутреннее переживание и главным образом о том – «Жаль, что не утопили». Отрицательных настроений нет. Все высказывают ту мысль, что все равно будем беспощадно топить корабли врага»[31].

В этом походе при следовании на позицию и обратно подлодке пришлось четырежды погружаться от самолетов противника. Пятое по счету погружение, состоявшееся 14 сентября в следующем походе (семнадцатом с начала войны), навсегда врезалось в память Михаила Васильевича как случай, когда он и его экипаж оказались на волоске от гибели.

Незадолго до трех часов дня верхней вахтой был обнаружен одиночный «Юнкерс». Грешилов приказал срочно погружаться до глубины 40 метров, но дальше произошло непредвиденное:

«Хриненко (боцман М-35, управлявший в походе горизонтальными рулями. – М. М.) докладывает глубину погружения через каждые 10 метров…

– Глубина сорок метров!

– Так держать! – скомандовал я.

Вижу, боцман перекладывает рули на всплытие и создает небольшой дифферент на корму, чтобы удержать лодку на заданной глубине.

– Глубина пятьдесят метров!

Решил, что мы проскочили по инерции из-за позднего продувания цистерны быстрого погружения, это наша рабочая глубина, ведь мы погружались с большой скоростью, и цистерну быстрого погружения нужно было продуть на перископной глубине, как требовала инструкция. Поступи мы по инструкции, лодка задержалась бы с уходом на глубину на полминуты и нас бы засекли вражеские летчики.

Между тем дифферент на корму возрос до 20 градусов, чувствую, что лодка тяжелеет.

– Дать самый полный! – Морухов (трюмный машинист, специалист, отвечающий за управление воздушными и водяными клапанами подлодки. – М. М.) репетует мою команду в шестой отсек.

Стрелка глубиномера показывает 60 метров, это наша предельная глубина погружения, на ней мы не раз бывали. Глубина 65 метров, дифферент увеличился до 30 градусов.

– Продуть кормовую цистерну главного балласта аварийно! – приказываю Морухову.

Засвистел воздух высокого давления по трубам. Глубина достигла 70 метров. В центральном посту раздался треск, из визира уравнительной цистерны вырвалась струя воды, ударилась в подволок, в отсеке образовался водяной туман.

Командир отделения трюмных Александр Акинин и командир отделения радистов Дмитрий Наумов кинулись за аварийным инструментом, нашли деревянную пробку и быстро забили в трубу уравнительной цистерны. Через несколько секунд течь прекратилась. Воздух свистит по трубам. Глубина 80 метров. Корпус лодки начинает потрескивать, но падение ее замедлилось, хотя все еще продолжаем медленно погружаться.

Морухов чувствует, что давление в магистрали падает, он самостоятельно подключает вторую группу баллонов, свист в трубах усилился, корпус продолжает зловеще трещать.

Держусь руками за приборы на подволоке. Лодка стала особенно вибрировать от увеличенного хода, начали тускнеть лампы освещения в отсеке, догадываюсь, что садится аккумуляторная батарея от сильной перегрузки электродвигателя.

Вижу, стрелка прибора приближается к цифре 90 метров. «Как глупо погибаем!» – пронеслось у меня в голове.

Стрелка прибора медленно движется к 100 метрам, дифферент лодки достиг 35 градусов на корму. Прошла секунда, стрелка остановилась и начала быстро передвигаться вправо.

Глубина 76 метров! Кажется, остались живы… Лодка быстро подвсплыла до перископной глубины, а затем погрузилась на 20 метров. Хриненко уверенно удерживает заданную глубину.

Прошло не более пяти минут после сигнала «Срочное погружение», а они нам показались вечностью…

Основным виновником оказался курсант пятого курса инженерного училища, отдыхавший после вахты за дизелем. Он находился с нами во втором походе, участвовал в погружении лодки по срочному. Услышав сигнал ревуна, он кинулся закрывать газоотводный клинкет, который уже был закрыт Соловьевым за две секунды после остановки дизеля. Курсант начал вращать маховик клинкета на закрытие, но тот не поддавался. Курсант растерялся, начал вращать маховик в другую сторону, на открытие, в результате чего в лодку попало более 3 тонн забортной воды.

Благодаря умелым действиям личного состава и особенно Александра Морухова, лодка была спасена от гибели. Он и в дальнейшем отличался не раз. В 1944 году ему было присвоено звание Героя Советского Союза»[32].

Михаил Васильевич, со свойственной ему скромностью, постеснялся написать, что представление к званию Героя Советского Союза на Морухова писал именно он, в момент, когда он сам еще не имел ни одной награды. В результате его стараний Александр Морухов стал одним из двух подводников, удостоенных высочайшей награды Родины в годы Великой Отечественной войны, кто не имел офицерского звания. Незадачливого курсанта, напротив, наказали, заменив лагерь отправкой рядовым на фронт. Что же касается сентябрьского похода, то «малютка» в ходе него дважды атаковала корабли противника, но, поскольку обе стрельбы происходили в ночное время, Грешилову не удалось точно прицелиться, и торпеды прошли мимо. Из экономии командир стрелял одиночными торпедами, хотя следовало стрелять двухторпедным залпом, поскольку только так можно было компенсировать неизбежные погрешности в определении элементов движения целей.

Подлинный успех грешиловская тактика принесла только в следующем, октябрьском походе. На этот раз лодка заняла позицию вблизи порта Сулина, но обеспокоенное успехами советских подводных лодок немецкое командование сократило движение караванов, усилив при этом их охранение. М-35 заняла свою позицию 15 октября, и только спустя шесть дней ей представилась подходящая возможность для атаки – в вечерних сумерках показался конвой, куда входило сравнительно крупное по черноморским меркам судно.

«Никогда я так не боялся промаха, как на этот раз, – вспоминал Михаил Васильевич. – Казалось, если торпеды минуют корпус транспорта, сердце не выдержит, прикажет всплыть и на виду сторожевого корабля открыть огонь по врагу, что было бы равносильно самоубийству…

Черный корпус вражеского транспорта медленно приближался к невидимой для него последней точке своего курса. Я послал две торпеды – одну за другой, с интервалом в несколько секунд.

Увидя след торпед, я с сожалением опустил перископ из-за того, что лодка после залпа начала всплывать, и стал уклоняться вправо в сторону берега. Раздалось два взрыва. Обе торпеды настигли транспорт. От взрыва наших торпед акустика вышла из строя. А вслед за этими взрывами, обрадовавшими экипаж лодки, началась канонада! Все корабли охранения, сопровождавшие транспорт и прозевавшие нас, теперь ринулись в нашу сторону и не поскупились на глубинные бомбы»[33].

Ситуация серьезно осложнялась тем, что глубина моря в месте атаки была всего 11 метров, в то время как высота «малютки» от киля до верхнего среза перископной тумбы – около 7,5 метра. В таких условиях субмарина могла быть обнаружена не только гидроакустикой, но даже по следу взбаламученного ила. Тем не менее Михаил Васильевич отошел от точки выпуска торпед на 1 кабельтов (185 метров) и только тогда лег на грунт. Тем временем румынская канонерская лодка «Стихи» и немецкий тральщик взрывами своих глубинных бомб перемешивали воду с донным грунтом во всем районе атаки. Любая точно сброшенная бомба привела бы если не к уничтожению, то к тяжелому повреждению субмарины, но этого, к счастью, не произошло – все 32 разрыва произошли на достаточном удалении и своим единственным результатом имели только две разбившиеся лампочки. Прошло еще некоторое время, потребовавшееся на ввод в строй шумопеленгатора, прежде чем М-35 оторвалась от грунта и пошла в сторону больших глубин. Акустик доложил, что поблизости слышатся шумы нескольких катеров, которые продолжают прочесывать район в поисках русской подлодки. Как только они останавливались для прослушивания, замирала и грешиловская «малютка», как только они давали ход – командир снова ло жился на прежний курс. Еще два с половиной часа игры в кошки-мышки, и субмарина окончательно вырвалась из мелководной западни. По возвращении из похода командир доложил об очередной победе, но только после войны из румынских документов стало известно, что 21 октября он отправил на дно немецкий (бывший французский) танкер «Ле Прогресс», перевозивший в том рейсе почти 500 тонн нефти и бензина. Гибель одного из немногочисленных наливных судов, специально оборудованных для перевозки бензина, вызвала весьма болезненную реакцию у немецкого командования. За этот и предыдущие успехи впервые с начала войны командир М-35 был удостоен боевой награды – ордена Красного Знамени. Для него же лучшей наградой являлось сознание того, что вражеский танкер был потоплен в период ожесточеннейших боев за городские кварталы Сталинграда.

Должно быть, уходя в море, Михаил Васильевич не знал, что еще за два дня до этого командующий Черноморским флотом подписал приказ о назначении его командиром подлодки среднего водоизмещения – «щуки» Щ-215. Этот корабль вступил в строй еще в 1939 году и принимал участие в войне с ее первых дней. Сначала командиром «щуки» являлся бывший наставник Михаила Васильевича – Георгий Апостолов, – но в начале 1942 года он ушел командовать подводным минным заградителем, и с этого момента боевая деятельность «215-й» перестала устраивать командование. Ее новый командир оказался на редкость нерешителен и пассивен. Сначала он побоялся прорываться в осажденный Севастополь, поскольку посчитал риск слишком большим, затем на позиции у входа в Босфор избегал сближения с судами, считая всех их турецкими. Серьезные внушения, которые сделало ему командование, возымели обратное действие – человек окончательно потерял уверенность в себе, начал серьезно выпивать и, в конце концов, заболел серьезной венерической болезнью. Уважением со стороны подчиненных он не пользовался, в результате чего дисциплина у экипажа «щуки» начала серьезно хромать. Оставлять такого командира на должности не имело никакого смысла, особенно с учетом того, что из-за серьезных потерь состав бригады подлодок ЧФ сильно поредел. Вот и решили назначить на его место Михаила Грешилова, который к тому времени считался одним из лучших командиров бригады – ведь его лодка второй на флоте была представлена к гвардейскому званию.

Вот как оценивали результаты деятельности командира М-35 политорганы: «Высокое моральное состояние личного состава, боевая слаженность и наряду с этим высокая специальная подготовка всех командиров и краснофлотцев являются результатом большой работы, проведенной партийной и комсомольской организациями и особенно бывшим командиром этой подлодки тов. Грешиловым (сейчас командир Щ-215). Краснофлотцы и командиры очень трогательно прощались со своим любимым командиром, который на протяжении полутора лет войны провел с личным составом 20 боевых походов (реально 19. – М. М.) и нанес врагу довольно крепкий удар, утопив три транспорта и одну баржу и дав много ценных сведений по разведке баз противника»[34].

Теперь командиру предстояло точно так же обучить и воспитать экипаж новой лодки. При этом он конечно же опирался на ранее заслуженный авторитет, но в глазах новых подчиненных его следовало подтвердить очередными победами, и командир всеми силами старался их добиться. При этом зачастую действия Михаила Васильевича балансировали на грани разумного риска.

В первый раз с новым командиром Щ-215 вышла в боевой поход в январе 1943-го. В этот период на примыкавшем к Черному морю сухопутном фланге Красная армия гнала противника на запад, освобождая один город за другим. Подводники тоже горели желанием внести свою лепту в разгром фашистов. На этот раз позиция находилась у западного побережья Крыма, там, где встречались морские пути, ведущие из Констанцы и Одессы в Севастополь. Глубины моря здесь были вполне достаточными для нормального плавания подводных лодок, но условия боевой деятельности от этого не стали проще. Во-первых, противник в очередной раз увеличил охранение конвоев, включив в их состав авиацию, во-вторых, поиск врага серьезно затруднялся плохой погодой и большой продолжительностью тем ного времени суток в этот сезон года. Так, 20 января при попытке сблизиться с конвоем в условиях малой видимости командир попросту потерял его из вида на фоне скалистого берега. Атака поздно вечером 23-го на буксирный караван в схожей ситуации завершилась промахом. И вот здесь Грешилов решил показать свой характер. Он не стал дожидаться следующего подходящего случая, а начал преследовать конвой в надводном положении, чтобы повторить нападение. Его замысел заключался в уничтожении корабля охранения торпедами, а остального конвоя – артиллерией. Занять выгодное положение для атаки удалось только спустя 2,5 часа ночью 24 января. Увы, все три выпущенные торпеды ушли «в молоко», даже несмотря на то, что командир перед атакой специально выставил глубину их хода против мелкосидящих целей. По-видимому, имел место производственный дефект, поскольку, согласно наблюдениям немцев, одна из торпед прошла в точности под миделем быстроходной десантной баржи (БДБ) F 125. Хотя сама подлодка стреляла из темной части горизонта, торпедные дорожки выдали ее примерное местонахождение, и враг открыл огонь. Михаил Васильевич был готов к такому развитию событий и вступил с конвоем в артиллерийский бой, подобно тому, как это было в октябре 1941-го. При этом он сам вооружился автоматом ППД и расстрелял два диска патронов по находившемуся на небольшой дистанции буксиру. Через две минуты после начала дуэли в рубку лодки попал артиллерийский снаряд, ранивший двух пулеметчиков, но даже это не заставило Грешилова отказаться от преследования. Артиллеристы «щуки» добились двух попаданий в баржу, но тут командир заметил, что противник взял субмарину в «вилку». Дальнейшая задержка на поверхности могла закончиться очень плохо, и Михаил Васильевич скрепя сердце отдал приказ погружаться. Впрочем, противник не ушел безнаказанным – от огня из крупнокалиберного пулемета «щуки» пострадал буксир «Штральзунд», простоявший несколько недель на ремонте в Севастополе.

Не удалось пополнить боевой счет и в следующем походе. Сказывалась недостаточная подготовленность и слаженность экипажа «щуки» – старпом впервые участвовал в боевом походе и при выполнении расчета торпедной атаки требовал постоянного контроля, инженер-механик забывал отдавать необходимые команды, плохо контролировал плавучесть подлодки во время атаки, боцман излишне нервничал и погрузил «щуку» до того, как был завершен залп, минер – самовольно не выпустил одну из торпед, поскольку ему показалось, что лодка приобрела опасный дифферент. Михаилу Васильевичу часто приходилось отвлекаться на неправильные действия подчиненных, из-за чего не оставалось времени на качественное выполнение своих обязанностей. В результате оба торпедных залпа ушли «в молоко», а командование поставило за поход неудовлетворительную оценку. Жесткая критика была воспринята командиром правильно, торпедные атаки отработали на полигоне, добившись необходимого уровня слаженности между членами команды.

В майском крейсерстве Грешилову просто не повезло: в первой атаке торпеды прошли под мелкосидящими баржами, во второй одна из торпед самопроизвольно взорвалась в 30 метрах от немецкого тральщика, нанеся ему незначительные повреждения. Следует подчеркнуть, что в этом случае для того, чтобы атаковать внезапно, командир не побоялся зайти в пределы нашего минного поля. Несколько раз «щука» подвергалась ожесточенной бомбардировке, но ни в одном случае, благодаря талантливому маневрированию Грешилова, не получала повреждений.

Следующего реального успеха командиру удалось добиться только в августе после окончания очередного ремонта. Пока «щука» ремонтировалась, Михаил Васильевич взял отпуск и съездил в недавно освобожденную родную Будановку, где на протяжении полутора лет проживала семья подводника – жена и двое сыновей. После того как воссоединившаяся семья перебралась к месту службы в Батуми, на душе у Михаила Васильевича стало гораздо спокойнее.

Августовский поход на позицию к проливу Босфор был по-своему уникален. Дело в том, что советской разведке удалось точно и заблаговременно установить, что в конце месяца из пролива должно было выйти немецкое судно, загруженное купленной в Турции хромовой рудой. На кромке территориальных вод его встречал мощный эскорт и сопровождал в один из контролируемых немцами портов Болгарии. Четыре дня субмарина ждала вражеский корабль, который, по оперативной информации, должен был проследовать уже в первые сутки. К концу вторых почти весь экипаж «щуки» пребывал в уверенности, что они зря находятся в данном районе, а вражескому судну уже удалось пройти незамеченным. Единственным исключением являлся сам Грешилов. С одной стороны, он верил в точность информации, добытой разведкой, а с другой – в себя, как в командира, который организовал надежное наблюдение за выходом из пролива. Но с наступлением пятых суток уверенность начала покидать и его. «Теперь уже трудно было бы возразить против посылки радиограммы в штаб дивизиона, – писал Грешилов в мемуарах. – Операция сорвалась… Но я решил еще немного выждать. Откровенно говоря, позднее сожаление вкралось в мою душу. И зачем, подумалось, я торчал здесь пять суток? Впрочем, все требования, какие я мог себе предъявить, как командиру, который должен поступать в соответствии с обстановкой и не упускать ни единой возможности для достижения успеха, – все эти требования я выполнил… Но если бы понадобилось еще одну ночь проболтаться у входа в эту мертвую бухту – не знаю, выдержал бы я это испытание»[35].

Но судьба не стала дальше испытывать Михаила Васильевича. Незадолго до наступления вечерних сумерек из пролива показался дым, а на кромке территориальных вод – вражеские корабли. Времени торжествовать над сомневающимися не было – следовало выходить в атаку. Благодаря заранее правильно рассчитанной позиции это не заняло много времени: сближение, прорыв охранения и полный носовой четырехторпедный залп с малой дистанции – все было разыграно как по нотам. С борта рудовоза «Тисбе» заметили торпеды, но времени на уклонение уже не оставалось – после попадания двух снарядов судно за считаные мгновения пошло на дно. Теперь впору было подумать о собственной безопасности. Круживший над конвоем самолет заметил лодку, сбросив в место, откуда показалась ее рубка, несколько бомб. Вслед за этим последовала ожесточенная бомбардировка с двух румынских эсминцев и двух немецких охотников за подлодками. И опять всех выручило мастерство командира – он так мастерски уклонялся, что вражеским акустикам не удалось установить гидроакустический контакт, а все сброшенные наугад бомбы легли далеко в стороне. За те две недели, которые «щука» патрулировала на позиции после атаки, разведка успела подтвердить потопление рудовоза. Встреча из похода стала звездным часом Грешилова. «Возвращаясь в базу ПЛ Щ-215, – писалось в политдонесении, – была торжественно встречена. На крейсерах и миноносцах, базирующихся на порт Батуми, для встречи был выстроен личный состав. Оркестры исполняли гимн партии большевиков. После отдачи рапорта тов. Грешилову и личному составу ПЛ была объявлена благодарность от имени командира бригады и начальника политотдела за инициативу, смелость и настойчивость в борьбе с врагом. После проведенного разбора действий ПЛ командир бригады дал оценку «хорошо»[36]. За потопление «Тисбе» Грешилов был удостоен второго ордена Красного Знамени, в дополнение к ордену Отечественной войны первой степени и американскому ордену Военно-морской крест, которым он был награжден еще весной по представлению нашего командования.

В следующий раз «щука» вышла в море только в ноябре – начал сказываться большой износ механизмов, которые в условиях почти полного отсутствия запасных частей и полноценных судоремонтных предприятий полностью отремонтировать было невозможно. Снова ей предстояло действовать у западных берегов Крыма, где в это время противник осуществлял интенсивное судоходство под защитой довольно большого количества кораблей и авиации. К тому времени полуостров был уже отрезан с суши войсками Красной армии, но Гитлер планировал удерживать его и в дальнейшем, понимая, что тем самым он оказывает воздействие на политику нейтральной Турции и своих союзников по оси – Румынии и Болгарии. Снабжать находившуюся в Крыму 17-ю армию можно было только морем, для чего немцы мобилизовали транспортные суда всевозможных размеров и транспортной вместимости. В целом ряде случаев целями атак оказывались плавсредства с весьма малой осадкой, например буксиры и быстроходные десантные баржи, которые немцы использовали и в качестве транспортных средств, и в качестве кораблей охранения. Из-за всех этих сложностей успех Грешилова в этом походе ограничился всего одной потопленной БДБ. Но даже этого оказалось весьма непросто добиться. В ночь на 11 ноября Щ-215 дважды стреляла по конвою, шедшему из Севастополя, но единственным результатом стал ее обстрел кораблями охранения. Первая атака на конвой, осуществленная в одну из последующих ночей, результата не дала, поскольку торпеды в очередной раз прошли под целью. Сохраняя выдержку, командир 4 часа гнался за караваном, чтобы напасть на него повторно. Уже близился рассвет, а недостаточно быстроходная «щука» все не могла настолько обогнать баржи, чтобы снова занять выгодную позицию для стрельбы. В этой ситуации Грешилов решил стрелять издалека, с дистанции в полторы мили – так велико было его желание не дать цели уйти. Попадание в тех условиях видимости с большого расстояния могло расцениваться как чистое везение, и Михаилу Васильевичу повезло – раздавшийся взрыв свидетельствовал о гибели быстроходной десантной баржи F 592. По-видимому, и упорство и везение командира объяснялось одним и тем же: датой атаки. Все вышеописанное происходило именно 15 ноября, в 31-й день рождения Грешилова. Другой командир постарался бы отметить собственные именины в спокойной обстановке, но Михаил Васильевич всеми силами желал подарка, а подарком для него мог стать только потопленный корабль противника. Он его хотел, он сам себе его и преподнес! Экипаж еще больше зауважал своего командира и на следующий день сделал ему сюрприз в виде торта, приготовленного лодочным коком из продуктов, которыми добровольно скинулся весь экипаж из своего скромного пайка.

В свой последний поход в качестве командира боевой подлодки Михаил Васильевич сходил в марте – апреле 1944 года. Он оказался безуспешен. Немцы в этот период осуществляли эвакуацию своих войск из Крыма на хорошо охраняемых судах. Сблизиться с ними на необходимую для попадания дистанцию изрядно изношенной подлодке оказалось крайне тяжело. К тому же начинала сказываться усталость. К концу этого, уже 25-го по счету, похода Михаил Васильевич пробыл в общей сложности на боевых заданиях 259 суток. Если добавить к ним выходы в море на боевую подготовку, для испытаний механизмов и переходов между портами, то число дней, проведенных в море, увеличивалось до 427. Надо ли говорить, что в боевых условиях, находясь в постоянной ответственности за корабль и экипаж, настоящий командир круглосуточно пребывает в ни с чем не сравнимом напряжении, даже когда отдыхает. Это ни для кого не проходит бесследно. Известие о выходе 16 мая в свет Указа о награждении званием Герой Советского Союза тут ничего не могло изменить.

«Доношу, что 25 мая 1944 года, – писалось в очередном политдонесении, – был направлен в Тбилисский психоневрологический институт Герой Советского Союза капитан 3-го ранга Грешилов Михаил Васильевич с острым психическим расстройством (по типу шизофрения), проявившимся на почве истощения нервной системы в результате сильного напряжения в боевых походах… По имеющимся данным, отец тов. Грешилова страдал хроническим алкоголизмом и невыясненного характера психическим расстройством. Таким образом, надо полагать, что тов. Грешилов и по наследству предрасположен к данному заболеванию.

В данный момент состояние здоровья тов. Грешилова М. В. тяжелое.

Безусловно в дальнейшем к службе на ПЛ не пригоден. О состоянии Грешилова буду сообщать дополнительно»[37]. В результате 9 июня на Щ-215 был назначен другой командир, и именно он стоял во главе экипажа на торжественной церемонии вручения «щуке» гвардейского знамени (звание присвоено приказом от 22 июля 1944 года). Впрочем, награды и почести никогда не грели душу Михаила Васильевича так, как потопленные корабли противника и сознание честно выполненного воинского долга. Спустя несколько месяцев молодой организм победил болезнь, и с января 1945 года Грешилов вернулся к выполнению служебных обязанностей, правда, уже не в качестве коман дира подлодки, а начальника штаба дивизиона «малюток». Свое выздоровление он ознаменовал рождением третьего сына – Михаила – в том же победном году.

К тому времени война на Черном море уже кончилась. Формально она завершилась с вступлением наших войск на территорию Румынии и Болгарии в августе – сентябре 1944-го, на фактически уже в мае, после эвакуации немцев из Крыма, подводная война прекратилась из-за почти полного отсутствия целей в море. С учетом этого можно говорить, что Михаил Васильевич прошел всю войну на Черном море от начала до конца. С блестящим послужным списком в октябре 1945-го он поступил в Военно-морскую академию, которую окончил тремя годами позже. Впрочем, он не стал делать головокружительную карьеру – сказывалась усталость от войны и желание посвятить себя семье. Спустя полтора года службы в штабе военно-морской базы Поти он перевелся в Москву, где сначала занимал должность офицера Морского главного штаба, а затем на протяжении шести лет (с 1951 по 1957 год) – преподавателя Военно-дипломатической академии Советской армии. После еще одного непродолжительного периода службы в Главном штабе ВМФ в октябре 1959 года последовало увольнение в запас в звании капитана первого ранга «по выслуге установленных сроков действительной службы». В отличие от многих военных моряков, Михаилу Васильевичу удалось найти себя и в гражданской жизни. Долгие годы он работал старшим инженером в Институте акустики АН СССР, где его опыт подводника оказался весьма востребованным. Одновременно он много времени посвящал семье. Все его сыновья окончили институты в Москве: Евгений – МГУ, Виктор – МАТИ, Михаил – МФТИ, и стали крупными специалистами каждый в своей области. Со временем они обзавелись своими семьями, подарив Михаилу Васильевичу четырех внуков и двух правнуков. Его же со временем все больше стало тянуть к родным корням, к курской земле, где он когда-то вырос, но был вынужден покинуть в юном возрасте под влиянием жизненных обстоятельств. После Института акустики Михаил Васильевич больше уже нигде не работал, если не считать неутомимого и так близкого его душе труда на подворье отчего дома в родной Будановке. Прививки и пестование новых сортов плодовых деревьев стали его новой страстью. Грешиловский сад славился во всей округе. С ранней весны до глубокой осени, пока позволяло здоровье, он со своей неразлучной спутницей жизни – супругой Анной Ивановной – колдовал над грядками и яблонями в саду. Позже по состоянию здоровья Михаил Васильевич все больше времени стал проводить в Москве, но и это время не тратил бесполезно, а сочетал с работой в ветеранских организациях, выступлениями перед трудовыми и учебными коллективами. В Москве он и скончался 8 марта 2004 года, когда ему шел 92-й год. Он не очень любил вспоминать то, что ему пришлось пережить в годы войны, но не потому, что его мучила совесть – скорее наоборот[38]. Просто очень тяжелое это было время, подавляющее большинство его друзей и знакомых погибло еще тогда или умерло от перенапряжения и болезней в первые послевоенные годы, а ему, «черноморскому подводнику номер 1», была уготована непривычная участь долгожителя. Как пелось в одной из песен Владимира Высоцкого:

Но мне женщины молча намекают, встречая: Если б ты там навеки остался, может, мой бы обратно пришел?!

На самом же деле Михаил Васильевич Грешилов был подводником от Бога и настоящим Героем. Добрый, спокойный и скромный по натуре, он никогда не требовал публичного признания своих заслуг и никогда не совершал громких «подвигов» на берегу, что в конечном итоге привело к тому, что сейчас его имя известно куда меньше, чем оно того заслуживает. А жаль!

Александр Данилович Девятко

Война дала нам множество имен героев, но не со всеми из них людская память обошлась справедливо. До настоящего времени дошли имена только тех, кто совершил один яркий подвиг и отдал за него свою жизнь, либо тех, кто добился ряда менее впечатляющих боевых достижений, зато дожил до конца войны. Спорить с причинами, обусловившими такую избирательность народной памяти, бесполезно. Вместо этого попытаемся описать жизнь и судьбу человека, ставшего самым результативным среди командиров советских подводных лодок в 1941 году и ныне почти полностью забытого.

Будущий герой родился 4 июня (по новому стилю) 1908 года в селе Старые Кайдаки в пригороде Екатеринослава (ныне Днепропетровск). Отец Александра Даниил Федорович был крестьянином-бедняком, но не чуждым водной стихии. Близость Днепра и крайняя нужда заставила его освоить смежную специальность – стать лоцманом на сплаве леса через днепровские пороги. Видимо, поэтому он был призван для прохождения срочной службы не в армию, а на флот. Призыв совпал по времени с Русско-японской войной, в результате чего Даниил Девятко стал одним из матросов печально знаменитой 2-й тихоокеанской эскадры, которая потерпела сокрушительное поражение в Цусимском сражении. Ему посчастливилось не погибнуть от японских снарядов, а попасть в плен, где он провел полтора года. После возвращения на родину в семье Девятко и родился второй сын Александр. Пока маленький Саша рос, началась империалистическая война, и отца снова призвали на Балтийский флот. На этот раз его служба протекала спокойнее, и в начале 1918 года он вчистую демобилизовался и вернулся в родную деревню. В Гражданской войне никто из семьи Девятко участия не принимал, но это не значит, что она оказалась вне временных процессов. Юг Украины неоднократно переходил из рук одной враждующей группировки в руки другой, что привело к крайнему обнищанию тамошнего крестьянства. Не стала исключением и семья Девятко. В результате в конце 1919 года после окончательного установления здесь советской власти родители были вынуждены отдать 11-летнего Александра, который перед этим успешно отучился четыре года в сельской школе, в городской детский дом. Кроме него, в семье было еще трое детей – старший брат Роман, устроившийся на работу в охране железной дороги и убитый грабителями, а также младшие сестра Дарья (1910 года рождения) и брат Николай (1915 года рождения).

В детдоме наш герой находился до лета 1922 года, когда начал самостоятельную трудовую деятельность – пошел по стопам отца, начав подрабатывать на сплаве леса через пороги. Работа эта была сезонной, и в остальное время Александр помогал отцу по хозяйству. В 1923 году юноша вступил в комсомол, а в следующем году с образованием ячейки ВЛКСМ в родном селе стал ее секретарем. Тогда ему едва исполнилось 16 лет. Осенью 1924 года по комсомольской путевке он поступил в педагогический техникум Днепропетровска, который окончил в августе 1926 года и вернулся учительствовать в родное село. Должно быть, учеба давалась ему сравнительно легко – высокий лоб и умное выражение лица Александра на всех фотографиях говорят о врожденном интеллекте. Если учеба в техникуме и работа учителем дали ему необходимый минимум образования и приучили к общественной деятельности, то упорству, добросовестности и инициативе он наверняка научился, работая в хозяйстве отца. К 1927–1928 годам хозяйство Девятко стало середняцким – в нем имелось пять десятин надельной земли (начинали с 1,8 десятины, а остальное купили у соседей), две лошади, корова, несколько механических орудий труда. Наверное, тяжело было со всем этим расставаться, когда в 1929 году в деревне объявили о создании колхоза. Тем не менее вся семья решительно вступила в него. Практически одновременно с этим Александр стал кандидатом в члены РКП(б) и инспектором ликбеза Днепропетровского района, годом позже – секретарем местного райисполкома. Казалось бы, жизнь удалась, и можно было через местные органы решить вопрос и с призывом в армию по месту жительства, тем более что по существовавшим тогда нормам Александру, как человеку с образованием, требовалось отслужить всего год, но все получилось иначе.

Должно быть, под впечатлением рассказов отца наш герой добился того, чтобы его направили служить на Балтику – иначе такое совпадение просто трудно объяснить. Попал он на флот простым краснофлотцем – в 1-ю артиллерийскую бригаду береговой обороны Балтийского моря в Кронштадте. Спустя год он сдал положенные экзамены на командира запаса, но увольняться не стал. По-видимому, именно в службе на флоте он обнаружил свое призвание, понял, что именно так принесет максимальную пользу Родине. Ему искренне нравилось изучать военное дело со всеми его профессиональными премудростями, подолгу общаться с краснофлотцами – такими же ребятами из народа, как и он сам. Сохранившему целомудрие простой крестьянской жизни, ему была чужда тяга к ленинградским ресторанам и прочим соблазнам большого города. Потому неудивительно, что он быстро стал одним из лучших, и отцы-командиры просто не могли налюбоваться на нового старшину-сверхсрочника. С точки зрения военной службы в его характере не было ни одного изъяна.

Единственное, чего Александру не хватало, так это образования, но он с крестьянским упрямством засел за книги и добился при этом поразительных успехов. В конце 1933 года он поступил на параллельные курсы Военно-морского училища Фрунзе (так тогда назывался учебный поток училища, где учились те, кто поступал с командирских должностей непосредственно с флота), которые окончил по первому разряду в конце 1937 года. Одновременно с выпуском ему присвоили персональное воинское звание лейтенант, причем выслугу засчитали с января 1936 года, когда на флоте только и были учреждены звания. В период обучения с Александром приключилась единственная неприятность за весь период его службы в ВМФ – в начале 1935 года он потерял партбилет. В то чрезвычайно идеологизированное время за такой проступок наказывали весьма жестоко, и в сентябре 1935 года его исключили из рядов ВКП(б). Тем поразительнее выглядит тот факт, что уже в декабре того же года сам политотдел училища ходатайствовал о восстановлении Александра в рядах коммунистов. Начальник политотдела Надеждин писал: «Тов. Девятко является ударником БП (боевой подготовки. – М. М.). Политически грамотен, идеологически устойчив, активный коммунист. Достоин быть членом ВКП(б)»[39]. Решение об исключении заменили на строгий выговор, который был снят в июне 1938 года за новые успехи в боевой и политической подготовке.

Гармоничный рост Александра сопровождался и успехами в личной жизни. В 1933 году он женился на жительнице Днепропетровска Лии Вольфовне, с которой, должно быть, познакомился еще в период учебы в педагогическом техникуме. Спустя год у них родилась дочь Людмила.

По распределению Александр Данилович попал служить минером на черноморскую субмарину Л-4. Неизвестно, стремился ли сам Девятко к службе на подводных лодках, или его туда забросила военная судьба, ясно только одно – и на этом месте он служил исключительно добросовестно, проявлял максимальное стремление к тому, чтобы овладеть всеми секретами специальности, стать мастером своего дела. С апреля 1938 года командиром Л-4 стал талантливый подводник Павел Иванович Болтунов, который к началу войны дослужился до должности командира 1-й бригады подлодок ЧФ и снова стал непосредственным начальником Девятко, который тогда уже командовал Щ-211. Но все это произошло гораздо позже. К концу же 1938-го, буквально за год своей службы Александр Данилович сумел заслужить рекомендацию командования продолжить учебу в командирском классе УОПП. Именно к моменту окончания учебного отряда летом 1939 года и относится первая сохранившаяся в его личном деле аттестация. Имеет смысл привести ее целиком:

«За 8 месячный срок обучения показал себя отлично дисциплинированным, культурно растущим командиром-слушателем, с отличными способностями в успеваемости проходимых дисциплин. Трудолюбивый, разумно-работоспособный, искренне-правдивый и исполнительный командир. Много работал сам и помогал отстающим в изучении тактики и техники подводного оружия. С самого начала учебного года был отличником учебы и дисциплины и занесен на доску почета КУОПП. Серьезно и умно решает вопросы службы и быта. В обстановке при производстве торпедных атак на приборах и других видах учебы разбирался очень хорошо, уверенно, решения принимал правильно и быстро. В общественно-политической работе активен. Был секретарем партбюро курсов. Показал себя хорошим партийным руководителем, умело сочетал учебу с партийной работой. Физически здоров, по характеру выдержан, тактичен. Внешне опрятен, воински подтянут.

Вывод: Может быть полноценным пом. командира ПЛ любого типа лодок»[40].

На самом деле командование пошло еще дальше, назначив Александра командиром подлодки М-55 Черноморского флота.

Эта подлодка-«малютка» относилась к VI-бис серии, была построена в 1935–1936 годах и отличалась весьма скромными боевыми характеристиками при отвратительных условиях обитаемости. Не рассчитанная на длительное пребывание в море, она имела всего два торпедных аппарата, а из главных механизмов и приборов – все в единственном числе: один дизель, один электромотор, один перископ и т. д. При выходе любого механизма из строя субмарина как минимум должна была возвращаться в базу, а в условиях боевой обстановки запросто могла погибнуть. Экипаж «малютки» состоял всего из восемнадцати человек, из них трех командиров, только два из которых могли привлекаться к несению ходовой вахты – на четыре часа через каждые четыре часа, пока подлодка находится в море. Штат был настолько небольшим, что не предусматривал даже освобожденных должностей кока и санинструктора – эти специальности приходилось осваивать кому-нибудь из членов команды в дополнение к основным обязанностям. Из-за малого водоизмещения и размеров даже при среднем волнении экипаж сильно страдал от качки, а при выпуске одной торпеды субмарина из-за изменения плавучести почти всегда выныривала на поверхность. Даже нормальный ход боевой подготовки на такой подлодке был затруднен до крайности. Тем более рельефными выглядят успехи Девятко в налаживании боевой учебы, установлении нормального морального климата на подлодке, где первое и последнее слово всегда принадлежит командиру. Уже через пять месяцев службы в новом качестве командир дивизиона Клынин в аттестации на Александра Даниловича отмечал: «Заботлив о подчиненных, активен, пользуется авторитетом, волевые качества развиты хорошо, энергичен, решителен, инициативен, требователен к себе и к своим подчиненным… настойчив, может служить примером личной дисциплины». Соответственно и «личный состав лодки сколочен, техническая подготовка личного состава хорошая… лодка во второй линии, аварий и катастроф нет». Объяснял это комдив тем, что Девятко «много работает над собой, заметно растет в политическом и деловом отношениях». Единственный недостаток – «требует практических навыков в умении организовать и обеспечить выполнение своих решений» – легко устранялся в процессе практики. Соответствующим был и вывод: «Вполне соответствует занимаемой должности, растущий командир»[41].