Помоги проекту - поделись книгой:
Сквозняк заворочался в углу и тут же забрался Маше под одеяло. Оно задрожало от страха: «Только бы не заметили, что не сплю, только бы ушли поскорее». Маша испуганно сжалась в комочек.
– К Вите сегодня не пойдем, – прислушалась бабушка к звукам из детской, – там Наташка. Слышу, что не спит. Завтра… Кто знает, может, обоих сразу заберем. Худо ей будет после смерти доктора, очень худо. Вряд ли выживет.
Хлопнули ставни. Сквозняк прошмыгнул к двери и улизнул из комнаты. Потеплело. Одеяло уже не подскакивало на Маше, а навалилось горячей горой. Изнывая от жары, девочка приоткрыла глаза. В комнате никого не было. Она облегченно вздохнула и повернулась на бок, подложив ладошки под щеку. Очень хотелось спать, но страшные слова про смерть доктора не давали покоя. Она встала, подошла к окну. В глаза ударил ослепительный свет. Маша зажмурилась, но свет не пропал, а стал еще резче, как от фар летящего навстречу автомобиля. Послышались гудки, вой сирен, скрежет металла. Ей казалось, что под окнами на их тихой улице снимается страшное кино, в котором автомобиль Алеши, потеряв управление, летит прямо под колеса громадной фуры. Бесконечное скольжение, секунды, отбившиеся от времени, последние толчки сердца, кровавая вспышка в мозгу, невыносимая боль. Смерть… Маша с криком прыгнула в кровать и в тот же момент сама провалилась в черную пустоту, потеряв сознание. Никакой аварии под окнами их дома не произошло, это случилось совсем в другом месте…
Утром мама нашла сломанный телефон. Сначала набросилась на Машку, которая сидела на диване как истукан и даже не реагировала на крики. Остыв, Наташа извинилась: не факт, что дочь виновата, ведь столько раз сама, безрукая, его роняла – и ничего, работал. Тут точно не в Маше дело. В телефоне что-то капитально сгорело, даже пахнет паленым, да еще эта странная трещина, похожая на крючок… Зря попросила Алексея не звонить поздно вечером и рано утром – хотела, чтобы дети выспались. Договорились накануне, что он пришлет СМС, когда за ними заедет. А вот как теперь быть? Он, скорее всего, даже номер их домашнего телефона не помнит.
Наташа уже год как встречалась с Алексеем – хирургом, который Витьку с того света вытащил. Витя его обожал, бесконечно ластился и ревновал к каждому Наташиному поцелую, а Наташа боялась даже признаться себе в том, что без Леши уже не представляет жизни. Замуж он не звал, но о будущем говорил во множественном числе: «Мы поедем, купим, посмотрим, сделаем». Он помог Наташе устроиться на хорошую работу в бухгалтерию больницы, договорился с садиком для Вити и школой для Маши. Мог бы жить с ними, но остался на съемной квартире, объясняя тем, что скоро построит дом, в котором будет много места для всех. Все складывалось слишком хорошо, чтобы быть правдой, поэтому Наташа ждала подвоха. Не исключала, что может наступить день, когда этот чудесный человек с твердыми руками и беззащитной улыбкой разлюбит, устанет, развернется и уйдет. Во-первых, он моложе, во-вторых, никогда не был женат, а в-третьих, Наташа не подарок, а ее дети тем более.
Как случилось, что Алеша стал папой для них всех? Сегодня он собирался сводить «детишек» (она странным образом тоже попадала под это определение) на каток, а потом покататься на санках с горы, а потом – сюрприз. Снег уже подтаивал, в воздухе чувствовалось приближение весны. Февраль – месяц короткий, не успеешь оглянуться, как две дюжины с хвостиком февральских дней пролетят и: «Шумят ручьи, текут ручьи…» Значит, надо успеть накататься. Не выдержав, набрала Лешин номер с городского, никто не ответил, что неудивительно – никогда с него не звонила, а незнакомые номера Лешка пропускал. Оставила сообщение. Прошел час или больше, Алексей не перезванивал. Наташа нервничала. Глядя на мамины терзания, Маша чувствовала себя виноватой и не знала, как правильно поступить: признаться в глупой затее с остановкой времени или промолчать. Не столько сломанный телефон и возможное наказание пугали ее, а то, что скрывает самое главное – страшный сон про Алексея. А если это не сон?
В доме стояла непривычная тишина. Витя до сих пор спал, хотя время подходило к полудню. Попытка его разбудить закончилась нытьем и брыканием – он даже глаз не разлепил. Наташа, как приклеенная, не отходила от телефона и поминутно заглядывала в электронную почту. Резкий телефонный звонок и мамин крик вывели Машу из ступора. Мама, рыдая, упала на пол в прихожей: «Нет, не может быть! Нет! Лешенька, родненький… Вы врете! Нет!»
Из комнаты выполз взлохмаченный Витька, протирая кулачками глаза. Он стоял босой в полосатой фланелевой пижаме и, глядя на корчившуюся в истерике маму, писал прямо на пол. Маша, подхватив его, поволокла в туалет. Витя не задавал никаких вопросов. Он тоже откуда-то знал, что Алексей разбился. Пытаясь его успокоить, Маша сама разревелась. Брат вытер ладошкой слезы и заговорщицки прошептал: «Секрет не выдашь? Мы скоро все с Лешей встретимся. Маме ни слова, она нас не пустит. Сама захочет, а нам не даст». Маша внимательно посмотрела в округлившиеся, по-тигриному желто-карие глаза мальчика и, уняв внезапную дрожь, сказала: «Никто с ним уже не встретится. Понимаешь?»
Наташа лежала без сознания. Попытки детей приподнять ее, привести в чувство не удались, тогда Маша набрала номер скорой. Пока машина ехала, к Наташе вернулось сознание, но не полностью: она начисто забыла, что произошло, а самое страшное – не понимала, где находится и кто эти мальчик и девочка. Озираясь по сторонам, ползла к двери, не в силах встать на ноги, хваталась за стены и звала на помощь, страшно завывая. Витя уткнулся в Машины колени, дрожа от страха, а Маша холодными, мокрыми руками пыталась оторвать его от себя. На счастье, бригада скорой приехала быстро. Наташе вкололи успокоительные и снотворные. Строгий доктор спросил у детей, есть ли родственники или друзья, которые могут за ними присмотреть. В этот момент за дверью послышался лай. Маша, быстро сообразив, бросилась навстречу соседке, которая держала на поводке заходящегося в лае щенка, и закричала: «Тетя Валечка, посидите с нами, пожалуйста, Алеша разбился и умер, а мама без сознания». Соседка сначала ничего не расслышала из-за Темкиного визга и скулежа, от которого всем вокруг стало тошно. Подтянув пижамные штаны, Витя присел на корточки перед собакой, а потом, оскалив зубы, зарычал. Щенок, обалдев, затих и, поджав хвост, спрятался за хозяйку. Если бы у всех окружающих были хвосты, они бы, наверное, сделали то же самое. Витькин рык был страшен. Первой пришла в себя соседка. Она успокоила врачей, что еще не такое от мальчика слышала:
– Знаете, он похлеще Галкина все голоса копирует. Не соскучишься. Меня Валентиной Михайловной зовут, – обратилась она к врачу. – Я имею опыт работы с детьми в дошкольных учреждениях. Горе-то какое! Да, конечно, посижу. Ой-ей-ей! Алексей Петрович был чудный человек, хоть и не муж Наташе вовсе, зато к детям со всей душой, прямо как отец родной. Коллега ваш, между прочим…
Врач не стал выслушивать слезно-словесный поток соседки, дал инструкции, как поступать, если память к больной не вернется, выписал лекарства и посоветовал при ухудшении опять вызывать скорую и везти в больницу. Бригада уехала. Валентина Михайловна увела испуганного Тему домой, но обещала вернуться и приготовить обед.
Даже во сне лицо Наташи не расслабилось – боль впилась в складочки и морщинки. В ее облике всегда было что-то подростковое: вздернутый нос, остренький подбородок, озорные глаза, а сейчас на кровати лежала старуха. Дети топтались рядом, не зная, что делать. Маша гладила мамину руку, Витя свернулся калачиком у ее ног. Прошло минут двадцать, как неожиданно Наташа очнулась, резко вскочила на ноги, провела рукой по волосам, лицу, заметила детей, обняла. Теперь она все вспомнила, но на этот раз не заплакала, а быстро и сбивчиво заговорила:
– Мне надо бежать… Вы сидите тут, ждете… Все сами: утром встаете, вечером ложитесь. Маша кормит Витю. Витя идет в сад… Нет, Маша ведет Витю, потом забирает. Нет, Витя остается на продленке, Маша в школу. Я еду в морг, забираю тело, еду в больницу. Куда еще? Не знаю. На кладбище, наверное, Лешку хоронить. Кто хоронит? Мы хороним, больше некому. Или есть? Как узнать? Спрашивала про родню, Леша не рассказывал, только однажды обмолвился, что мама и папа сгорели при пожаре. Господи, надо что-то делать! Его не вернешь, как же это? Почему не вернешь?
Витя насупился – ему жуть как не хотелось на продленку, а Маша со страхом смотрела на маму, на ее трясущиеся руки, неуверенную походку. Возбуждение так же быстро прошло, как и возникло. Наташа свалилась на подушку и заснула. Маша прикрыла пледом мамины ноги, жестом показала Вите сидеть тихо, но сама же и нарушила свой запрет, прошептав:
– А знаешь, куда дядя Леша ехал? В дом, который строил, хотел сегодня нас туда привезти. Сюрприз сделать. Мама не верила про дом, думала, фантазирует, а он взял и построил. Я недавно слышала, как он по телефону разговаривал, спрашивал, будет ли к сегодняшнему дню все готово. Тихо так говорил, чтобы мы не услышали, думал, что я сплю.
Витька так же шепотом ей ответил:
– Не построил, а перестроил.
– Ты откуда знаешь? Он тебе рассказал?
Витька замотал головой:
– Нет, приснилось.
– Что приснилось? – спросила Маша.
– Пожар.
Витя сделал страшные глаза и замахал руками: «Дом горит, огонь до неба, а они все спят: Лешины мама, папа и кошка с котятами. Все сгорели. Давно. Он их очень любил, а дом не любил, так и оставил стоять сгоревшим».
– Врешь! – сурово посмотрела Маша на брата.
– А вот и не вру, точно было. Ты же слышала, что мама говорила про его родителей.
– Сны иногда врут.
– Сама ты все врешь, – Витя обиделся и, уставившись в одну точку, перестал разговаривать. Маша схватила его за руку и увела на кухню. Усадив на стул, попыталась растормошить, пощекотать. Он не реагировал, даже не отбивался, просто молчал и смотрел в пол. Тогда она решила идти другим путем – открыла банку клубничного варенья. Витя очнулся. Он тут же зачерпнул полную ложку мясистых клубничин и отправил их в рот. Губы Вити растянулись в блаженной улыбке. Поймав этот момент, Маша как бы невзначай поинтересовалась:
– А о чем ты по ночам со своим папой шепчешься?
Витя чуть не подавился:
– С каким папой? Он же умер!
– То-то и оно. Каждую ночь с ним ругаешься. Сама слышала. И откуда слова такие знаешь? Я в твоем возрасте…
Витя не дал закончить. Он приложил ладошку к Машиным губам, глядя на нее испуганными глазами, и заныл:
– Никому не говори, хорошо? Я их боюсь. Папа с бабушкой приходят. Злятся, что не хочу с ними идти. Хотят всех нас туда забрать.
Маша попыталась успокоить его, погладить по голове, но рука застряла в рыжих кудряшках. С утра нечесаные волосы спутались. Пришлось, как обычно это делала мама, прижать Витину голову к груди и, раскачиваясь, словно баюкая, шептать на ухо:
– Леша не позволит им, он не такой. А можешь вспомнить, что тебе еще снилось про Лешу?
Витя задумался, потом мечтательно завел глаза в потолок:
– Он для нас подарки приготовил. Лежат в шкафу, нас ждут.
– Где лежат? Я не видела, – удивилась Маша.
– Не тут. В новом доме. И еще там есть коробочка для мамы, а в ней кольцо.
– А что для меня?
– Так, ерунда, телефон какой-то, вроде маминого, зато у меня планшет, – расхвастался Витя.
– Но где дом, ты не знаешь, – добавила Маша, заскучав.
Витя пожал плечами.
– Вот и я тоже, – вздохнула Маша, – но мы узнаем, обязательно. Говоришь, Леша раньше там жил с папой и мамой? Наверное, когда пожар случился, он оттуда уехал, чтобы самому от горя не умереть. Это все легко выяснить: когда и где случился пожар, адрес, имена. Тут и видеть ничего не надо, все в интернете найти можно.
Маша щелкнула его по носу и хитро прищурила глаз:
– Ну, братишка, даешь! А я и не знала, что ты вроде меня – видишь наперед.
Витя насупился, опустил голову и пробурчал под нос:
– Я вперед не вижу, только назад.
– Вот и отлично, вместе мы сила.
После похорон выяснилось, что дом, который Алексей Петрович Рагутин заново отстраивал для будущей семьи, не может перейти по наследству Наташе, поскольку женой она ему не была, а никаких письменных распоряжений Алексей не оставил. Адвокаты искали близких или дальних родственников Рагутина, а дом стоял запертым, и в него не позволялось никому заходить. Дети почти каждый вечер спорили, стоит ли рассказывать маме про подарок, который ей приготовил Алексей, и горевали, что не могут забрать свои. Конечно же, адрес дома был уже известен – это был близкий пригород, куда можно было добраться электричкой.
Маша, никому не говоря, задумала поехать одна, незаметно пробраться в дом и забрать подарки, пусть даже не все, главное – мамин, вот только погода никак не позволяла. По календарю весна уже наступила, но у природы словно остановилось время, и казалось, что теперь всегда с неба будет сыпать колючий снег, холодный ветер сбивать с ног, а дороги, покрытые льдом, станут опасными для всего живого и неживого. Морозы не отступали, пригородные поезда ходили редко. Маша все ждала удобного момента, а он не наступал. Больно было смотреть на маму, превратившуюся в тень. Машу не оставляла мысль, что если привезти колечко, то оно волшебным образом все изменит и мама опять станет прежней.
В какой-то момент Маша почти решилась на дерзкую вылазку, наплевав на очередное погодное предупреждение о снегопаде. Она отпросилась на денек в школе, а маме наплела про экскурсию в музей. Собиралась встать пораньше, как вдруг среди ночи к ним с Витей в детскую пришел Алексей. Вот прямо как живой, даже постучался. На стук они и проснулись, хотя, может быть, это был опять сквозняк. Они уставились на открывающуюся дверь и охнули. Никто и не подумал испугаться, наоборот, от счастья чуть не потеряли дар речи, зато Алексей не молчал. Улыбнувшись, приложил палец к губам и попросил не перебивать, выслушать и запомнить все, что скажет.
Это был долгий рассказ, местами непонятный, путаный, который закончился словами: «Маша, в дом одна не ходи, только вдвоем с Витей, только вместе вы сможете понять и найти самое главное». Вот эти слова они и запомнили, а больше ничего. Утром, как ни пытались вспомнить, что, собственно, надо найти, не получалось. Витя смотрел на Машу волком, догадавшись, что она собиралась пойти за подарками сама, и не желал с ней разговаривать. Маша смутно припоминала какие-то обрывочные слова, значение которых было непонятно, – «красный комиссар», «экспроприация», «национализация». Подумав немного, открыла интернет. Витя подбежал и со всего маху шлепнул пятерней по клавиатуре. Экран погас.
– Ты чего, совсем обалдел? – разозлилась Маша. – Я слова вспомнила, надо проверить, может, догадаемся, что и как.
– Маша дура, – высунул острый язычок Витя, скорчив рожу, – у Маши голова дырявая, а Витя помнит.
– Врун! Если помнишь, скажи. Слабо? Ты даже таких слов не знаешь.
– А вот и знаю. Эти слова сто лет назад все знали. Если придумаешь, как нам вдвоем дома сегодня остаться, то расскажу. Ты же наврала ей про экскурсию. Я уже много чего увидел.
Маша кисло усмехнулась.
– Ври, да не завирайся. То, что сто лет назад было, никто не увидит.
– А я могу.
– Тогда кто такой красный комиссар?
– Лешин прадедушка, ясно?
– А он тут при чем?
– С него все началось. Больше ничего не скажу. Иди маму буди. Пусть на работу идет, а мы тут останемся.
Витя перед рассказом о прадедушке Алексея затребовал банку варенья. Маша не дала, он долго капризничал, а потом его словно прорвало. Маша слушала брата, мрачнея все больше. Даже не потому, что история сама по себе была жутковатой, а потому, что Витя менялся на глазах, превращаясь из шкодливого малыша в старичка с остановившимся, мутным взглядом и хриплым, чужим голосом. Казалось, кто-то другой, переживший все ужасы революций и войн, поселился внутри Вити и пытается заставить его говорить о том, чего ребенок не понимает и не может знать. Получался очень путаный рассказ, Маша с трудом улавливала его смысл еще и потому, что Витя то вскакивал, то падал на ковер, дрыгая ногами. Выпучивая глаза и захлебываясь слюной, он выкрикивал какую-то невнятную чушь. Смотреть на все это и слушать было невыносимо. Пытаясь выдернуть брата из прошлого, Маша схватила его в охапку, встряхнула, но его тело свела судорога, выкрутив дугой руки и ноги. Маша в страхе закричала: «Очнись! Я все поняла!» Витя обмяк и провалился в глубокий сон. Так и оставила его на полу спящим, а сама присела рядом.
Ее душили слезы, а страх когтистой лапой скреб по затылку, заставляя голос разума сжаться до ничтожного комочка. Показалось, что опять шелохнулась штора на окне и страшные ночные гости вот-вот зайдут. Из распахнутой форточки подуло холодом. Липкий хвост сквозняка заворочался под кроватью, но вскоре замер, притаившись в темном углу. Витя долго не просыпался, а она боялась шелохнуться. В голове ее проносились какие-то неясные картины Витькиного бреда, из которых она никак не могла сложить историю, но даже если бы Маше это удалось, то вряд ли она смогла бы понять ее смысл и значение. Просто Витя заглянул туда, где представления Маши о событиях всего лишь столетней давности были сродни представлениям о житии динозавров. Какие-то красные и белые вожди, комиссары, кровавые звезды и черные пауки – все это напоминало в рассказе Вити компьютерную игру, где нет особого смысла, кроме одного: победит тот, кто быстрее стреляет. А ведь если бы Маша поняла, как пройти этот квест, то это избавило бы ее от многих неприятностей и подсказало ответы на важные вопросы: что искать, где и зачем, а главное – она бы узнала…
Глава третья
Провалившись в прошлое, Витя увидел и по-детски пересказал историю семьи Рагутиных, а заодно и столетнюю историю всей страны. В его художественном исполнении это напоминало голливудскую сказку-ужастик. Маша, как ни старалась, не могла уловить суть. По Витькиной версии все началось с битвы «красных» против «белых». Красные отбирали у Белых дома, землю, а если те не отдавали, их убивали. У Красных был вождь – лысый, картавый и жестокий, который пообещал, что, когда расправится с богатыми, бедные будут жить в раю. Красные ему поверили и пошли убивать.
Прадедушка Алексея, которого звали Василий, стал слугой вождя – красным комиссаром. Однажды он получил приказ арестовать белого генерала и отобрать у того все, чем тот владел. У генерала был большой дом в имении Предгорье, большая семья, а еще острая сабля. Генерал не хотел сдаваться и взмахнул саблей, но Василий выстрелил первым. Василий мог бы убить всех – жену генерала с младенцем Михаилом и шестнадцатилетней дочкой Любой, но решил поступить по-другому. Поставил условие: если генеральская дочка пойдет с ним, то генеральскую жену и сына не тронет, пусть, в чем стоят, убираются из этих мест, авось сдохнут по дороге. Дочка генерала была красавица – волосы золотые, глаза голубые. С гордо поднятой головой пошла она за комиссаром. Василий натешился ею, измучил, а когда надоела, выбросил на улицу умирать. Но Любочка не умерла, только умом тронулась и онемела. Хотела покончить с собой, зашла в реку с камнем на шее, но река подхватила ее и понесла на другой берег по ту сторону горы, которую местные звали Загорьем и старались там не селиться. Считалось, что там живут отбросы нового пролетарского общества – всякие буржуйские недобитки, сосланные за преступления перед новой властью.
Полуутопшую женщину нашла добрая женщина Евдокия и спрятала у себя в подвале. Через полгода там, в подвале, и родился мальчик, а мать, так и не сказав ни слова, умерла. Кто она такая и откуда, Евдокия догадалась, заметив вышивку на белье. Вышит был герб графа Шумилова – генерала и местного помещика. Евдокия до революции служила прачкой и стирала еще Любочкины пеленки. Похоронила она тихонько Любу под березой на маленьком местном кладбище в Загорье и крестик деревянный соорудила, а на дощечке написала: «Любовь Александровна Шумилова, 1901–1918». Мальчику дала имя Иван, а отчество и фамилию – своего отца. Вот и получился Иван Иванович Рагутин. Растила его Евдокия как своего сына. О настоящей матери он не знал. Женщина пыталась разузнать, что случилось с помещицей Ольгой Николаевной и ее сыном Михаилом, но никто не видел и не слышал. Они как сквозь землю провалились. Кто-то рассказал, что недалеко от поселка нашли трупы женщины и маленького ребенка, обглоданные собаками, но Евдокия не хотела верить, что это мать и сын Шумиловы.
Иван вырос и пошел на войну с фашистами. Когда Армия Красной Звезды победила армию Черных Пауков, Иван вернулся домой в Загорье героем, но не застал в живых Евдокию. В этой части поселка почти никого не осталось. Иван переселился в Предгорье. Пришлось ему, как и всем выжившим, восстанавливать эти края. Большой дом райсовета, зовущийся в народе «генеральским», был взорван. Фашисты, отступая, разрушили его и сожгли. Под развалинами нашли трупы расстрелянных партизан и обгоревшие документы. Иван руководил разбором руин. Разглядывая полусгоревший архив, он заметил фотографию некоего комиссара Василия Лаврентьева. На него смотрело лицо, казавшееся знакомым: ямка на подбородке, густые брови домиком… То, что это его отец, Иван не догадался, да и невдомек ему было, что стоит на развалинах материнской усадьбы, иначе, наверное, не отдал бы приказ сравнять ее с землей.
После войны Иван стал начальником – председателем колхоза «Красная гора» в поселке Предгорье. Построил на месте взорванного «генеральского дома» свой собственный, а райсовет к подножью горы перенес. Посватался к рыжей Женьке – первой красавице поселка. Она поначалу отказалась встречаться. Был у нее жених, но пропал, получив срок за порчу народного имущества. Иван мог бы его спасти, но не стал, а даже поспособствовал аресту. Женя ждала, мучилась. Иван ждал тоже. Добился-таки своего – пошла она за него, а через год родила мальчика Петю, но с Иваном у нее жизнь не заладилась. Ревновал ее страшно, бил смертным боем, а потом держал взаперти, чтобы синяки сошли.
Однажды в поселке Предгорье появился боевой офицер – грудь в орденах, на подбородке ямочка, густые брови домиком. Звали его Михаил. Поселковые бабы сон потеряли, а Женя посматривала в его сторону с нескрываемым интересом. Не понравился он Ивану. Ходили слухи, что приехал он в эти края искать какую-то женщину, живую или мертвую. У офицера, точно как у Ивана, сверкала в глазах булатная сталь. Так бы они и рубились глазами, а может, и в самом деле поубивали друг дружку, не ведая, что родня, что Иван – племянник Михаила. Выжили, оказывается, в революцию жена и сын генерала. Чудом выжили. Если бы не революционный художник Паша Кондратьев, который повстречался им на пути, могли бы стать теми самыми трупами, что обглодали собаки. Паша, заметив нищенку с ребенком на руках, просящую милостыню в Загорье, поразился ее стати. Свое дворянское происхождение он сам скрывал как мог, поэтому безошибочно различал его у других. Женщина, несомненно, была аристократка. Он предложил ей помощь.
С тех пор княжна Ольга Николаевна Шумилова стала его другом, женой, моделью и музой. Они бежали из поселения, скитались по всей стране и поселились на юге развалившейся Российской империи.
После перенесенных страданий Ольга часто болела. Когда ее сыну Михаилу исполнилось двадцать четыре, она умерла. Это случилось за месяц до начала большой войны. Перед смертью Ольга Николаевна открыла сыну тайну его происхождения и умоляла найти сестру. Михаил собирался отправиться на поиски, но вместо этого ушел на фронт. Он храбро сражался, дошел до Берлина, а когда вернулся домой, застал отчима полумертвым инвалидом. Только когда поставил его на ноги, отправился в места, где когда-то было его родовое гнездо.
Старожилы, кто выжил после революции и войны, утверждали, что от генеральской семьи даже могил не осталось. Михаил не верил этим сказкам – ведь они с матерью спаслись, значит, и Люба могла. Раскрывать правду о себе было опасно. Точку в его поисках совершенно случайно поставила рыжая Женя – жена Ивана. Она взяла на себя организацию похорон одинокой женщины, которая завещала похоронить ее рядом с матерью в Загорье. Тогда-то и рассказала Женя Михаилу про существование другой части поселка. Туда можно попасть, если обогнуть гору по суше или, что быстрее, по реке. В народе та часть пользуется дурной славой: там проживали неблагонадежные буржуазные элементы, высланные властями из столичных городов. Земли там мало – сплошной черный камень.
Теперь в Загорье никто не живет, осталось только старое кладбище, на котором пару десятков могил. Мать Ивана, Евдокия, тоже там похоронена. Иван поставил ей красивый памятник из местного камня, черного и блестящего, как смола. Камень для памятников поселенцы брали на развалах у подножия горы, но пошли слухи, что камень ядовитый, что светится по ночам, а тот, кто под ним лежит, не может успокоиться и тянет за собой всю родню. Люди побаивались и потому на эту сторону поселка его не везли, а Загорье постепенно вымирало. Там на всех могилах такие памятники стоят, кроме одной – на ней только деревянный крест и табличка с именем женщины. Умерла она молодой совсем, сразу после революции.
Михаил, не откладывая, отправился в Загорье и нашел на старом кладбище крест с именем сестры, а найдя, решил поставить красивый памятник. Отыскал у подножия горы большой черный камень, сам обточил его и отполировал до зеркального блеска. В нем отражались небо с облаками, гора и река. Стал этот памятник вроде местной достопримечательности: разнесся слух, что в Загорье на кладбище есть камень, в котором можно увидеть свое лицо, и если оно выглядит уродливым, как на аттракционе кривых зеркал, то жди неприятностей или смерти.
Потянулся народ на кладбище, чтобы судьбу выведать, а кто просто поржать. Не понравилось это председателю Ивану Рагутину. А особенно возмутило его собственное отражение, похожее на раздутого от давности утопленника. Задумал он, как только Михаил уедет, этот камень убрать с глаз долой.
Возненавидев Михаила всей душой, стал Иван жену свою к нему ревновать – боялся, что сбежит. Когда Михаил засобирался домой, случилось ужасное – Иван жестоко избил Женю, да так сильно, что она не могла встать. Вины Михаила не было. Он вызвал Ивана на разговор. Закончился разговор дракой. Чуть не поубивали друг друга родственники. Михаил уехал из поселка, захватив на память осколок от камня, который стал памятником сестре. Женя долго болела и рано умерла. Ивану Рагутину пришлось самому растить сына Петра.
Жизнь в стране налаживалась – ракеты летели в космос, реки поворачивались, военная мощь нарастала. Обещанный красными комиссарами рай должен был вот-вот наступить, и называли они его «коммунизм». Рядом с поселком началось строительство большого водохранилища, названного Красногорским искусственным морем. Все Загорье вместе со старым кладбищем шло под затопление. Иван подсуетился и перезахоронил Евдокию в Предгорье, соорудив ей памятник из розового гранита, а могила его настоящей матери – Любови Александровны Шумиловой ушла под воду. Вскоре и сам Иван утонул в этом море, не дожив до шестидесяти. Нашли на берегу его кепку и рыбацкие снасти, а неподалеку раздутый от воды труп. Никто не понимал, как могло такое случиться. Иван был опытный рыбак и отличный половец. В тот день у него родился долгожданный внук Алексей. Иван обрадовался, крепко выпил и пошел на рыбалку…
Несколькими годами раньше на другом конце света в Канаде у Великих озер в семье пожилого русского эмигранта и канадской француженки тоже родился мальчик по имени Энтони. Его отец – Михаил Шумилов, минералог, профессор университета, был сыном русского дворянина, генерала, погибшего в революцию от руки красного комиссара. Михаил сбежал из Советского Союза в конце семидесятых, колесил по свету и в середине жизни нашел свой дом в Канаде, напоминавшей просторами и природой оставленную родину.
Кровные родственники Алексей и Энтони жили и росли, не подозревая о существовании друг друга. Их разделяли тысячи километров, океаны и страны, жившие по разным законам. Мальчики, хоть и чем-то отдаленно были похожи, но были абсолютно разными. Алеша Рагутин родился слабеньким, рос болезненным, вечно сопливым и хлипким. Над ним посмеивались одноклассники, но он не обижался и первым приходил на помощь друзьям, если у них случались неприятности. Окончив школу, Алексей уехал в город учиться в медицинском институте. Тогда и случился пожар, в котором сгорели его родители.
Тони Шумилофф, напротив, рос активным и стремился к лидерству. Он презирал слабых, но и себя не щадил. Отец хотел видеть в наследнике продолжателя своего дела – ученого-минералога, но Тони интересовали не камни, а, скорее, драгметаллы, конвертируемые в доллары. Он рано разбогател, а потом осиротел, потеряв сначала мать в автокатастрофе, а потом отца, ушедшего в преклонном возрасте. От родителей осталось небольшое наследство. В бумагах, переданных адвокатом, Тони обнаружил письмо отца, адресованное сыну, в котором он завещал продолжить исследования уникальной породы камня, найденного им в России. Кроме письма имелись тетради, исписанные кириллицей с обилием формул и чисел, а еще брелок отца – черный камень, отполированный до блеска и напоминавший формой миндальную косточку. Из письма он узнал об удивительных свойствах этого камня и о своем дворянском происхождении.
В конце двадцатого века в поселке Предгорье почти не осталось жителей, как не осталось той страны, в которой должен был наступить коммунизм, но в новом веке и тысячелетии произошло невероятное – поселок не только возродился, но и стал местной ривьерой, куда устремились дачники и большие деньги.
Глава четвертая
Витя резко проснулся, словно его ущипнули, и тут же принялся крутиться юлой. Запрыгнул на диван, с дивана на стул, а со стула на стол и, как с трибуны, заорал:
– Слушайте все! Я знаю, что мы должны найти!
– И что же? – устало спросила Маша.
– Мы должны найти наши подарки!
– А чего их искать? Сам же сказал, что они в доме лежат. Мы еще кое-что должны найти, но ты не сказал, что именно.
Витя слез со стола и заговорщически зашептал:
– Искать надо не что-то, а кого-то. Он решает, кому жить, а кому умирать. Чем больше вокруг умрут, тем он сильнее. Во как!
Маша удивилась и тоже почему-то перешла на шепот:
– А ты знаешь, кто это?
– Не знаю. Он тот, кто решает. Мы его найдем и будем вместе решать.
– Еще чего! Думай, что говоришь. Тоже мне, Господь Бог нашелся, – разозлилась Маша, – объясни толком. Ты помнишь хоть слово из того бреда, что час назад нес?
Витя собирался опять надуться, но вместо этого, выпятив живот, проследовал на кухню доедать клубничное варенье. По пути он бурчал: «Господьбог, господьбог… Сами выдумали, потом сами запретили, а теперь опять разрешили и носятся с ним. Лучше бы Супермена назначили на его место».
Маша расхохоталась:
Поделиться книгой: