Загадка гибели СССР. (История заговоров и предательств. 1945-1991)

ЗАДАЧА ХРУЩЕВА

Ни один враг не принес столько бед, сколько принес нам Хрущев своей политикой в отношении прошлого нашей партии и государства, а также в отношении Сталина.

Д. Ф. Устинов[11]

Открывая в этой книге серию глав с ключевым названием «Задача», я хочу предварить первую из них небольшим комментарием. Чтобы избегнуть упреков в расплывчатости, лучше с самого начала сделать уточнение, что хотя речь в них и пойдет прежде всего о тех или иных крупных политических фигурах, внесших свой вклад в сокрушение Советского Союза и ликвидацию социализма, но обобщенно эта деятельность может трактоваться и по отношению к другим, менее значительным и менее заметным лицам. Не только указываемые в заголовках, но и другие лица, как в центральном аппарате, так и на местах, как в СССР, так и в странах социалистического лагеря, в принципе решали те же задачи, только каждый из них на своем уровне. Трактуется деятельность указываемого лица и в том смысле, что действия подобной направленности совершались как до него, так и после него.

Естественно, что наипервейшей задачей Н. С. Хрущева было совершить перехват власти и удержать управление. И все события 1953–1956 гг. стоит рассматривать именно через эту призму. Это — арест Л. П. Берии и высшего руководства органов МВД-МГБ, борьба с антипартийной группой сталинцев и примкнувшего к ним Д. Т. Шепилова… Надо отдать должное смелости Хрущева и указать, что уже тогда он дал старт к последующему разрушению незаслуженно унаследованной им страны. Приведем пример из важнейшей области государственного строительства — геополитической: В октябре 1954 г. первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев побывал на Ляодунском полуострове. Хрущев объявил о решении передать Китайской Народной Республике город Дальний и военно-морскую базу Порт-Артур, а также о выводе всех советских войск. <…>

Командующий генерал <…> Шевцов хотел убедить Хрущева и Булганина в необходимости усилить 39-ю армию двумя дивизиями.

С начала доклада не прошло еще и трех минут, как Хрущев с силой ударил ладонью по столу и буквально крикнул: «Хватит болтать! Ты лучше скажи, зачем вы здесь стоите? <…> Да, да, я спрашиваю: зачем вы со своими войсками стоите здесь, на Ляодуне?»

Командующий к ответу на такой вопрос готов не был. Как-то недоверчиво посмотрел еще раз на Хрущева и спокойно сказал: «Для защиты дальневосточных рубежей нашей Родины».

Хрущев снова обрывает его и сердито заявляет: «Это политика царская, империалистическая. Кого же и от кого вы собираетесь теперь здесь защищать? Ты мне лучше скажи, сколько надо времени, чтобы здесь не осталось ни одного вашего солдата, даже вашего духа».

<…> Начальник штаба генерал В. В. Турантаев… начал говорить: «Никита Сергеевич! В Южной Корее (он показал на карте) сейчас кроме ее войск находится полностью укомплектованная 8-я американская армия и тот самый генерал, с которым в апреле 1945 г. соединились в Германии войска нашего 1-го Украинского фронта. И только в составе этой армии имеются 500 танков. Затем там располагаются соединения 15 государств, введенных туда, считай, американцами с помощью ООН, так вот, достаточно уйти нам отсюда, как американцы, если они захотят, через трое суток будут здесь, на Квантуне».

<…> А Хрущев прерывает Турантаева и заявляет: «Не будут. Это бывшее руководство нашей страны назахватывало, наарендовало чужих земель: в Китае, Корее, в Финляндии, а нам теперь с этим приходится разбираться».

Турантаев пытается возражать: «Нет, Никита Сергеевич. То, что делало в этом отношении старое руководство страны, было направлено на обеспечение безопасности нашей Родины. И нам уходить отсюда нельзя. Здесь мы являемся еще и в какой-то мере базой для Китайской Народно-Освободительной Армии, поддерживаем в ней дух революционности и боеготовности».

Хрущев прерывает Турантаева и громко говорит: «Пусть китайцы сами беспокоятся о себе. Мы и так им уже дали много и безвозмездно. И я хочу, чтобы командующий сейчас мне сказал: сколько надо времени, чтобы никого из вас здесь не осталось. А то вот те же войска империалистов, о которых сейчас говорил начальник штаба, отрежут вас здесь, как это сделали в 1904 г. японцы, и вы создадите нам огромные хлопоты по выручке вас отсюда».

Но Турантаев не успокаивался: «Дайте нам еще две дивизии, и мы не допустим, чтобы нас отрезали».

Хрущев: «Не дадим! Уйдете вы отсюда, уйдут и американцы». (К слову, американцы не ушли до сегодняшнего дня.) <…>

«Так сколько же месяцев вам, командарм, надо, чтобы убраться отсюда?»

Швецов ответил: «Месяца три-четыре».

Присутствовавший генерал Пенионижко (должность не указывается. — А.Ш.) бросил реплику: «Мало!»

Хрущев: «Даю пять. И чтобы по истечении этого срока никого из вас не осталось. А теперь давайте перейдем к разговору: что китайцам продавать, а что так отдавать». <…>

Уже в двадцатых числах октября из полученных наших газет станет ясно, за сутки до этого разговора в кабинете командарма, 12 октября 1954 г., «Правда» опубликовала «Совместную декларацию правительств СССР и КНР», в которой говорилось о выводе советских войск из района Порт-Артур — Дальний. <…>

«Все то, что здесь (имеется в виду — на Квантуне. — А.Ш.) настроено русским царем, нами и японцами, — казармы, склады, дома, водохранилища и т. п. — отдать китайцам бесплатно, безвозмездно. А то, что мы привезли сюда из Советского Союза, — продать».

Сидевший со мною рядом А. М. Пенионижко попросил разрешение задать вопрос и получил его.

«Как я понял, — сказал он, — казармы, другие строения и сооружения отдать бесплатно, а то, что мы привезли в казармы, так называемое вещимущество: кровати, пирамиды, вешалки, умывальники, кухонный и противопожарный инвентарь — продать. А оно, это имущество, в сравнении с жильем ничего не стоит. Словом, получается — дорогостоящее отдать, а мелочевку продать?» <…>

У Серова (председателя КГБ при Совете Министров СССР, генерала армии. — А.Ш.) в его кабинете <…> состоялся со мною примечательный разговор: все ли мне понятно, что говорил Никита Сергеевич при встрече с командованием армии? Я ответил: «Не все, но в принципе понятно: мы уходим отсюда». Серов сказал: «Так вот, повторяю, что обо всем том, что будет здесь делаться не так, как сказал товарищ Хрущев, будешь информировать меня». Я ответил: «Хорошо!» [2.04.СС.383,390].

Я бы не стал давать столь развернутую цитату, раскрывающую обстоятельства предательства Н. С. Хрущевым геополитических интересов СССР, если бы не напрашивающаяся аналогия с Верховным Главнокомандующим Вооруженными Силами СССР М. С. Горбачевым. Поневоле приходится довольствоваться историческими аналогиями. И еще одна любопытная деталь — описанное произошло 13 октября 1954 года! А 14 октября 1964 года, ровно через десять лет, Н. С. Хрущева сняли с его постов — первого секретаря ЦК и Председателя Совета Министров СССР.

Кроме «отступления» с завоеванных геостратегических позиций армия и флот подверглись и другой «атаке сверху»: разоружению. «С начала 1960-х годов, по настоянию Хрущева, были отправлены в распилку и переплавку мощные боевые корабли Военно-Морского Флота, подлежали недопустимому сокращению или полному уничтожению тяжелые самолеты. А с ними и вообще целый ряд вооружений с заменой их на ракеты стратегического назначения. Это распространилось даже на создание новых видов стрелкового оружия. Оказались закрытыми ценнейшие оборонные НИИ. Замечательные специалисты разбрелись кто куда. Это было в чистом виде разоружение перед лицом Америки, старавшейся мощью оружия подавить нашу самостоятельность» [11.С.28]. Произошло сокращение численности Вооруженных Сил в 1955–1960 гг. на 3 980 000 человек. Обращаем внимание на то, что Н. С. Хрущев прикрыл эту сторону своего предательства разоружением. Его опытом впоследствии воспользовались М. С. Горбачев, Б. Н. Ельцин…

Следующее злодеяние Н. С. Хрущева — доклад на XX съезде КПСС. С точки зрения других, последующих событий в истории КПСС на первое место здесь стоит поставить идейное и психологическое воздействие на партию и народ. Стоит обратить внимание на то обстоятельство, что ни одна, даже самая захудалая партячейка КПСС не выступила против доклада Н. С. Хрущева. Именно отсутствие достойной негативной реакции на действия Н. С. Хрущева по очернению И. В. Сталина внутри Коммунистической партии Советского Союза привело к принятию пресловутого Постановления ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий» от 30 июня 1956 г.

Н. С. Хрущев всегда своими действиями подыгрывал внешнему противнику. ЦРУ смогло добыть текст доклада и опубликовать его в июне 1956 г. с комментарием «Русские сами признаются в своих жестокостях», и тут же в подтверждение этого еще раз появляется постановление… Не было ли это первой согласованной акцией ЦК КПСС с западными спецслужбами?

Н. С. Хрущеву нельзя было доверять ничего: «В 1950-е годы ЦРУ (очевидно, все же ФБР. — А.Ш.) тщетно искало источник утечки информации из руководящих кругов США. На эту мысль ЦРУ навели разглагольствования Хрущева и других внешнеполитических деятелей, которые часто выдавали в своих выступлениях содержание документов, полученных от Филби. Хрущев тогда имел привычку заявлять: „Американский президент еще только думает, а у меня на столе уже лежит информация об этом“» [18.С.22]. Видимо, одним из мотивов руководства КГБ СССР участия в заговоре в октябре 1964 г. и было желание положить конец утечкам информации.

Бесконечные, но такие же на первый взгляд непонятные реформы, как и нынешние, сопровождали все годы правления Н. С. Хрущева. Так, например, согласно принятому в мае 1957 г. закону «О дальнейшем совершенствовании управления промышленностью и строительством» в стране было учреждено 105 совнархозов. То есть в дополнение к и без того неважному положению дел в сфере национальной, страна была приготовлена к расколу еще и по принципу экономического районирования. Не так давно умерший В. Е. Семичастный сообщает о большом желании Н. С. Хрущева разделить местные органы КГБ пополам (наподобие обкомов — на промышленные и сельскохозяйственные!) и «разлампасить, распогонить» все КГБ [2.05.С.277], что неминуемо привело бы к снижению дисциплины, заполонению Лубянки случайными лицами со стороны, как это и произошло позднее.

Н. С. Хрущев, в конечном итоге, выполнил глубоко перспективную задачу, связанную уже не с «оттепелью», а с «перестройкой». Он провел эксперимент: насколько долго можно заниматься управленческим «абсурдом», а на самом деле скрытым подрывом и разрушением такой страны, как СССР, и при этом не вызывать подозрения и тяги к осуществлению переворота с целью смещения руководителя партии. Получилась цифра: примерно лет десять — последователю предстояло уложиться в этот же срок. Еще одно замечание на эту тему, уже не хронологического порядка, а кадрового. Если сравнивать разрушительную работу Н. С. Хрущева с «перестроечной» перспективой, то надо указать, что он все эти годы действовал в Политбюро ЦК КПСС в одиночку. Вокруг него были лица, которые оставались верны ему до конца и слушались во всем (А. И. Микоян и А. И. Аджубей), через которых он мог контактировать с внешним миром помимо МИДа; в руководстве также находились лица, которым в той или иной степени в нынешней литературе даются чаще негативные характеристики — секретари ЦК КПСС, курировавшие идеологические вопросы (П. Н. Демичев, Л. Ф. Ильичев, О. В. Куусинен, Б. Н. Пономарев, П. Н. Поспелов, Н. Н. Шаталин, М. А. Суслов). Уже благодаря первому секретарю сделали карьеру Ю. В. Андропов и Ш. Р. Рашидов. Н. С. Хрущев по возможности снял всех сталинских ставленников. Но все равно как активный разрушитель советской системы в масштабе страны Хрущев оставался в одиночестве. Такова была сила сталинских чисток. Отсюда был сделан вывод, и уже у М. С. Горбачева в Политбюро появились два общепризнанных соратника, равных ему по масштабам и замыслам — Э. А. Шеварднадзе и А. Н. Яковлев.

С исторической точки зрения еще не известно, кому больше — М. С. Горбачеву или же Н. С. Хрущеву стоит отдать главный приз в деле сокрушения СССР. Н. С. Хрущев совершил невозможное: заложил основы краха Красного Континента, сумел повернуть развитие вспять, при нем и после него страна могла еще развиваться, но глубоко внутри уже были заложены основы разрушения, что было отмечено и на Западе. В конце ноября 1964 г. в парламенте Англии на праздновании 90-летия У. Черчилля был предложен за него тост как за самого ярого врага России. Он в ответ сказал: «К сожалению, сейчас имеется человек, который нанес вреда стране Советов в 1000 раз больше, чем я. Это Никита Хрущев, так похлопаем ему!»

«ВНУТРЕННЯЯ» ГЕОПОЛИТИКА — 1

Наряду со многими факторами недостатков в устройстве СССР особое место, в силу того что это было федеративное государство, конечно же, занимала недостаточно продуманная национальная политика. В разных союзных республиках СССР существовали как объективные, так и субъективные различия: неравномерность социального положения, разрыв в темпах экономического роста, разница в душевом национальном доходе, демографическая ситуация, выраженная прежде всего в различном естественном годовом приросте населения, многообразие моделей хозяйственной жизни — все это и многое другое упорно свидетельствовало о том, что Союз представлял собой очень разнородное образование. Об этом достаточно написано, и мы не будем повторяться, а выделим из всего многообразия только одну компоненту — искажения в определении границ между национальными образованиями, что вызывало весьма справедливые претензии. Назовем это явление — весьма условно! — «внутренней» геополитикой.

В Российской империи этот процесс начался по неизвестной нам причине еще при Императоре Российском, Великом Князе Финляндском и проч, и проч. Александре I, «подарившем» Финляндскому Великому княжеству русский город Выборг. Прошло время — Финляндия стала самостоятельным государством, более того, враждебным, что наиболее ярко выразилось в угрозе Ленинграду — в этом одна из причин финской войны 1939–1940 гг.

«Перекосы» в национальной политике начались сразу же после прихода к власти большевиков: «Национально-государственное устройство страны было сформировано под влиянием конкретных политических обстоятельств и интересов 1920—1930-х гг. и не отличалось последовательностью. Это вызывало большие неудобства, а иногда прямое национальное угнетение, когда полновластное руководство и подчиненное население принадлежали к народам с различными культурными стереотипами. Известный пример — Нагорно-Карабахская автономная область (ИКАО). Большинство населения автономии было армянским, а руководство назначалось из Баку. Периодически это вызывало конфликты, иногда массовые (последние — в 1965 г.). Интеллигенция Армении при каждом удобном случае напоминала властям о нагорно-карабахском вопросе. Так, во время обсуждения Конституции 1977 г. на партийных собраниях в учреждениях науки и культуры Армении обсуждалась возможность переименования ИКАО в „Армянскую ИКАО“ или даже передачи ее Армении. Армянские коммунисты показывали нелогичность положения, при котором исходя из экономических соображений ИКАО была передана Азербайджану, в то время как отделенная от Азербайджана полосой армянской земли Нахичеванская АО также оставалась в составе этой республики. Армяне настаивали на передаче Армянской ССР или ИКАО, или Нахичевани. Армянские коммунисты выдвинули 16 предложений о переименовании ИКАО и 45 предложений о ее праве перейти в состав Армянской ССР. Возможно, советское руководство могло бы внять этим тревожным предупреждениям и пересмотреть решения 1920-х гг. Но это не соответствовало принципам брежневской политики, при которой изменения проводились лишь в направлении интеграции народов. Такая линия тоже не могла не приводить к росту напряженности» [63.СС.138–139].

Особенно неверными подходами отличалась деятельность Н. С. Хрущева. Причем как в то время, когда он был фигурой подчиненной, так и после того, как он стал первым лицом в стране.

Только-только 27 января 1938 года произошло его избрание Первым секретарем ЦК КП(б) Украины и «…в тот же день на пленуме ЦК КП(б) Украины кроме организационного рассматривались и некоторые текущие вопросы и среди них — о дальнейшей судьбе существовавших на Украине национальных районов с компактным проживанием населения. Таких районов насчитывалось десять, в том числе три болгарских, пять немецких и два греческих. В своей реплике Н. С. Хрущев заметил, что в этих районах украинцы подвергаются угнетению. С. В. Косиор[12] решил выяснить мнение Никиты Сергеевича и, как говорится, задал вопрос в лоб: „Что с ними делать?“ На что тот мудро ответил: „Ликвидировать их не надо, но и иметь тоже не стоит“» [2.06.С.179].

В 1939 г., после того как к нам отошли западные районы Украины и Белоруссии, он опять повторяет свои подходы к искривлению национальной политики в стране. Вот как вспоминает об этом П. К. Пономаренко, бывший в то же время Первым секретарем ЦК КП(б) Белоруссии: «Вскоре после освобождения Западной Украины и Западной Белоруссии возник вопрос об административной границе между этими новыми областями страны. Согласно постановлениям Верховного Совета СССР от 1-го и 2-го ноября 1939 г. Верховные Советы УССР и БССР должны были представить на его рассмотрение соответствующие проекты разграничения западных районов и областей между данными республиками.

Я не думал, что в этом деле могли возникнуть какие-то осложнения, поскольку этнографическая граница была довольно ясной. Она шла от востока на запад, несколько южнее городов Пинска, Кобрина и Бреста.

В один из осенних дней 1939 г., когда я находился в Белостоке,[13] мне позвонили из оргинструкторского отдела ЦК ВКП(б) и сообщили, что Н. С. Хрущев подготовил и внес в Центральный Комитет свои предложения о границе, а вот от ЦК КП(б)Б предложений пока не поступило. Работник ЦК ВКП(б) сказал, что он пошлет нам для ознакомления украинский проект. Через день мы его получили.

Проект Хрущева о границах между западными областями всех нас просто ошеломил, и в этот же вечер мы созвали заседание бюро ЦК КП(б)Б, чтобы обсудить украинские предложения и выработать свои контрпредложения.

По варианту Хрущева граница между западными областями должна была пройти значительно севернее естественной общепринятой этнографической границы, причем настолько севернее, что города Брест, Пружаны, Столпин, Пинск, Лунинец и Кобрин, а также большая часть Беловежской пущи отходили к Украине.

С этим никак нельзя было согласиться, и для наших предложений и обоснований мы привлекли обильный исторический материал, включая многие архивные документы. Наконец, и наш проект был готов.

22 ноября я был вызван в Москву со своими предложениями. По прибытии в столицу в тот же день получил приглашение от И. В. Сталина. Когда я зашел в его приемную в Кремле, там уже находился Хрущев, тоже с материалами и схемами. Он беседовал с помощником Сталина А. Н. Поскребышевым. <…> После того, как я поздоровался, Хрущев спросил меня, подготовили ли мы свои предложения о границе и в чем их суть. С должным уважением к нему, как члену Политбюро ЦК ВКП(б) и известному деятелю партии, я, как можно деликатнее, сказал: „Мы подготовили предложения, но они не совпадают с Вашими“. Далее я сказал, что мы предлагаем границу в соответствии с этнографическим составом населения и что граница, по нашему мнению, должна пройти южнее Пинска, Лунинца, Кобрина, Барановичей и Бреста, а посему эти города и Беловежская пуща должны остаться в составе Советской Белоруссии.

Хрущев вскипел и грубо спросил: „Кто Вам состряпал эту чепуху и чем Вы это можете обосновать?“ Я ответил, что предложения, которые мы вносим, составили члены ЦК Компартии Белоруссии. Мы вовсе не считаем это чепухой и готовы привести обоснования на основе статистики и истории. Хрущев заявил, что украинские историки имеют другую точку зрения, и высказал свои наметки границы. На это я ответил: „Трудно предположить, чтобы ученые могли обосновать такую границу, противоречащую понятиям этнографии, статистики и истории“.

Хрущев рассвирепел и со злостью стал кричать: „Ага, Вы ученым не верите, Вы что, больше других знаете? Да что Вы знаете? А слышали ли Вы о том, что, начиная со средних веков, на территориях, которые вы хотите включить в состав Белоруссии, жили и продолжают жить украинцы, что Наливайко, Богдан Хмельницкий и другие включали население этих территорий в свои войска, что исторические книги вовсе не упоминают в связи с этими районами о белорусах и т. д. и т. п“.

Я ему ответил: „Товарищ Хрущев, меня сейчас больше всего волнует то, в каком тоне и в какой грубой форме вы разговариваете со мной. Это ведь не личный вопрос. Даже, если вопреки нашим предложениям эти районы включат в состав Украины, никакой катастрофы не произойдет. Мы одна страна, а Украина тоже советская. Но я обязан защищать интересы Белоруссии и имею на этот счет свои предложения, которые опираются на обоснованные данные“.

В этот момент нас позвали к Сталину. Он сидел в кабинете один. После нашего приветствия он ответил: „Здорово, гетманы, ну, как с границей? Вы еще не передрались? Не начали еще войну из-за границ? Не сосредоточили войска? Или договорились мирно?“

Потом Сталин предложил нам сесть и доложить свои варианты. Хрущев и я вытащили тексты предложений и схемы. Первым докладывал Никита Сергеевич. Он развернул на столе схемы, но, излагая содержание своего проекта, ни разу не сослался на них.

Сталин выслушал, поднялся, принес свою карту и попросил Хрущева показать на схеме, как пройдет граница.

После моего выступления и ответов на ряд вопросов Сталин твердо заявил: „Граница, которую предлагает товарищ Хрущев, совершенно неприемлема. Она ничем не может быть обоснована. Ее не поймет общественное мнение. Невозможно сколько-нибудь серьезно говорить о том, что Брест и Беловежская пуща являются украинскими районами. Если принять такую границу, то западные области Белоруссии по существу исчезают. И это была бы плохая национальная политика“.

Потом, обращаясь к Хрущеву, чтобы несколько смягчить свое заявление, он заметил: „Скажите прямо, выдвигая эти предложения, вы, наверное, имели в виду другое: вам хотелось бы получить лес, его на Украине ведь не так много?“

На это Хрущев ответил: „Да, товарищ Сталин, все дело в лесе, которым так богато Полесье, а у нас леса мало“.

„Это другое дело, — заметил Сталин, — это можно учесть. Белорусы предлагают правильную, обоснованную границу. Объективность их варианта подчеркивается, в частности, что они сами предлагают район Камень-Каширска отнести к Украине. Мы утвердили границу, в основном совпадающую с проектом товарища Пономаренко, но с некоторой поправкой в соответствии с желанием украинцев получить немного леса“.

Он взял карту и прочертил линию границы, почти совпадавшую с нашим предложением. Только в одном месте сделал на зеленом массиве карты небольшой выгиб к северу и сказал: „Пусть этот район отойдет к Украине“» [2.07.СС.110–113].

Я умышленно привожу такой пример, когда во всех деталях раскрываются амбиции и поползновения конкретных исторических лиц, как происходили подобного рода операции, принятие окончательного решения. Посеять вражду между народами, оказывается, довольно просто — достаточно правящей верхушке принять решение, нанеся одной из сторон ущерб.

В годы же своего правления страной Н. С. Хрущев развернулся в полную силу — под видом тех или иных невинных на первый взгляд событий на самом деле скрывалась очень извращенная национальная политика, таящая в себе опасный потенциальный заряд. Здесь и передача Крыма (и Севастополя) Украинской ССР в 1954 г. (об этом в свое время много писалось, были слушания по этому вопросу в российском парламенте — т. к. это послужило причиной известных в начале 1990-х годов правовых споров с украинской стороной). 9 января 1957 г. восстановлена Чечено-Ингушская АССР, в которую включили три русских района: Наурский, Каргалинский, Шелковской, зато часть Пригородного района осталась в составе Северо-Осетинской АССР. Кроме Кавказа подобного рода «инициативы» были и в других регионах. Вспоминает член Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь ЦК КП Казахстана Д. А. Кунаев: «Под руководством Хрущева я проработал около десяти лет. <…> Одна из первых стычек у нас произошла, когда он предложил мне передать несколько хлопкосеющих районов Узбекистану. Я выступил категорически против. Как раз в это время первый секретарь Южно-Казахстанского краевого комитета партии Юсупов Исмаил написал письмо Никите Сергеевичу, в котором выступил с подобным предложением. Несмотря на мои возражения, Хрущев обязал меня в партийном порядке передать Узбекской ССР Жетисайский, Кировский и Пахтааральский районы. Впоследствии все они были возвращены назад.

Кроме того, Хрущев внес предложение об организации Целинного, затем Западно-Казахстанского и Южно-Казахстанского краев. Я опять не согласился. Время показало, что я был прав — позднее все эти края упразднили.

Не сошлись наши мнения и о будущем Мангышлака. Как-то Хрущев сказал: „Мангышлак — полуостров несметного богатства. Освоить нефть там могут только туркмены. Надо его им отдать“. Мои контраргументы он пропустил мимо ушей, поэтому я попросил его переговорить с министром геологии Сидоренко. Тот поддержал меня, и Хрущев был вынужден оставить Мангышлак Казахстану» [2.08.С.11].

Застой потому и называется «застой», что решения насущных проблем всегда откладывались на «потом». Бывший Председатель КГБ В. Е. Семичастный вспоминает, что «Брежневу не раз советовали: вместо института марксизма-ленинизма создайте при ЦК КПСС институт по национальным проблемам. У нас достаточно разных марксистских университетов, институтов, кафедр, научных учреждений, а вот национальные вопросы по-настоящему никто не изучает и не разрабатывает, поэтому руководители в центрах и на местах часто творят отсебятину» [56.С.1]. А по свидетельству другого весьма информированного генерала КГБ, «США и <…> НАТО, уделяли национальной проблеме в СССР огромное внимание» [40.С.204].

Надо указать и на то, что другие деятели действовали таким же методом. Бывший первый Народный Комиссар по делам национальностей в Совнаркоме РСФСР И. В. Сталин в 1945 году существенно расширил границы Польши за счет Германии. Немцы стали уезжать в ФРГ. Пока существовало социалистическое сотрудничество, не было и не могло быть конфликтов. Но как только существующее положение было нарушено, немцы предъявили свои права [2.09.С.5].

УПРАВЛЕНИЕ В СССР. 1953-1985

За годы Большого Застоя управление в СССР проделало длительную и не во всем удачную эволюцию: от бизнес-плана построения коммунизма к конкретному сроку (Третьей Программы КПСС), от хрущевских экспериментов, не имеющих ничего общего с элементарным здравым смыслом, через отставание экономики от общемировых и в особенности западных показателей к предкризисному состоянию. В первую очередь за это должна еще в полной мере ответить управленческая элита. Как происходил набор в основном случайных людей в вершине информационно-управленческого контура СССР и социалистического полумира? «Системе нужен был руководитель-робот, любой ценой выполняющий заданный план, который им не разрабатывался, привнесенный ему сверху. Под этот план он получал фонды на ресурсы. Ему не нужно было искать поставщиков. Под этот план он получал перечень предприятий, которым надо отправить продукцию в таком-то квартале. Ему не надо было рыскать по рынку. За него решали, что нужно потребителю, имея в виду, что даже сам потребитель не дорос до того, чтобы понять, что ему необходимо. А если он и хотел поощрить кого-то, он тоже не мог это сделать, потому что был зажат в „тиски“ строгих лимитов. Всякая незапланированная инициатива была недопустима» [2.10.С.3].

И хотя внимательные наблюдатели констатируют некие «чистки» за срыв планов, но они не делали погоды: «В 1982 г. по требованию профсоюзов были освобождены от своих должностей 9,8 тыс. хозяйственных руководителей» [55.Т.1.С.7].

Социализм (с его важнейшим экономико-управленческим атрибутом — планом) по сравнению с капитализмом (рынком) требует более грамотных, подготовленных, неслучайных руководителей, особенно верхнего звена. У нас же нарушались основные управленческие принципы. Так, отсутствие института надежной обратной связи между субъектом и объектом управления обернулось в конечном итоге катастрофой. Надежная обратная связь правительства с массами — вот залог того, что информация будет доведена до нужного участка, что будет корректировка курса, будут решены проблемы. Ни одно правительство не способно само по себе «объять необъятное» море информации. Только народ в массе своей способен дать широкое подлинно свободное толкование происходящих процессов. Недаром в памяти именно Русского народа мы находим столько сакраментальных умозаключений, что их предостаточно для любой теории. Часть работы информационного центра страны можно вполне сократить: передоверь ряд полномочий на места, прислушивайся к мнению снизу, успевай гибко реагировать — исправишь все ошибки и свои, и предшественников, освободишь скованную (отсутствием ли средств, излишними бюрократическими барьерами, идеологическими или правовыми — все зависит от провозглашенных приоритетов — рамками) волю людей к творческому труду и получишь результат, который потребует намного меньше затрат аппарата. Отсутствие такого механизма обернулось в конечном итоге крахом. Как известно, запаздывание сигнала в высшей нервной деятельности доисторического ящера приводило к тому, что от хвоста до головного мозга информация проходила за восемь минут. Столько времени какой-нибудь хищник мог его есть от хвоста, не опасаясь последствий. Нашу страну сознательно превратили в такого ящера. Только «ели» ее хищники не восемь минут, а гораздо дольше. В управлении страной не соблюдался принцип адекватности в многообразии субъекта управления и объекта управления. Что это значит в первую очередь? Наиболее важные решения принимались аппаратом ЦК КПСС. И хотя в его структуре были отражены все стороны жизни государства, но в полной нужной мере управление было неадекватно.

Неадекватным было прежде всего положение между числом объектов управления и числом управленцев: «…В аппарате ЦК КПСС было всего две тысячи работников-функционеров. А в одном международном валютном фонде, в одном здании — восемь тысяч функционеров. Так что мало у нас было бюрократизма. В государственный аппарат США нанимают от 17 до 20 процентов всего населения, а у нас в СССР управленцев было всего до 12 процентов» [2.11.С.4].[14] То есть поток информации был таков, что нам просто требовалось увеличить главный штаб страны в десяток раз. «В послевоенные годы <…> буквально в десятки раз увеличилось число предприятий, учреждений, организаций, произошло усложнение общества в таких масштабах и с такой скоростью, какой никогда до этого не было в истории человечества для объединения таких огромных размеров, каким был Советский Союз. Усложнились все аспекты общества <…>

Сущность надвигающегося кризиса заключалась в том, что сложившаяся и нормально функционировавшая до этого система власти и управления советского общества стала неадекватной новым условиям. <…> Необходимо было увеличить аппарат власти и управления, особенно партийный аппарат. <…> Необходимо было усилить систему планирования и ввести более строгий контроль за выполнением планов. Необходимо было повысить квалификацию работников системы власти и управления именно как работников коммунистической системы, <…> усилить централизацию экономики и управления ею и т. д.» [22.С.3]. Как это делалось и делается на «загнивающем» Западе? Там существуют консалтинговые конторы, которые в состоянии дать иногда просто шокирующую по своей простоте консультацию: «Деятельность многочисленных американских консультационных бюро по вопросам организации и управления весьма многообразна. Обращается в бюро, скажем, завод, изготовляющий точные приборы: „Не понимаем, в чем наша ошибка. Применяем самую лучшую технику, инженеры у нас знающие, себестоимость продукции ниже, чем у конкурентов, цены на наши продукты выгодные, и все же прибыль маленькая“. Неделями, а иногда и месяцами сидит консультант из бюро на заводе. Плывущие по конвейеру детали приборов его не интересуют, да он их и не знает. Он смотрит, как идет работа, расспрашивает рабочих, молча сидит на заседаниях директоров, изучает бухгалтерские книги, читает корреспонденцию. Проходит время. Консультант подает отчет-предложение. Директор ожидал услышать какие-то необыкновенные советы, а консультант говорит ему: „Реорганизуйте отдел информации и корреспонденции. К вашим людям попадает такое количество бумаг, что если человек весь день читал, то все равно бы не успевал все прочесть. Письма лежат неделями, и нарушается синхронизация в работе“. Директор скептически пожимает плечами, но все же внедряет предложение, и… прибыль идет вверх!» [2.13.СС.175–176].

Весь СССР нуждался только в одном таком консультанте, и нельзя сказать, что его не было: «У некоторых государственных чиновников, имевших прямое отношение к информационным делам, особенно разведок, знакомых с их организацией в западных странах, время от времени возникали проекты создания у нас государственного органа <…>, который бы осуществлял координацию работы ведомств и способствовал выработке разумной системы доклада информации главе государства. Но таким проектам не давали хода» [40.С.108]. Вот именно, что все было устроено так, чтобы такие люди не могли пробиться со своими идеями на «Самый Верх» и чтобы к их мнению никто не прислушивался!

Разумеется, что известное отставание по количественным параметрам от Запада, о котором все знают — и это при наличии в стране природных кладовых и потенциале социализма, который позволяет аккумулировать средства и информацию на решающих направлениях, — имеет еще и качественную сторону. Количественную компоненту можно еще нарастить, а вот то, что ущерб был глубоко внутри системы и тщательно затушевывался, впоследствии возымело огромные разрушительные последствия. На него потом указывали сами разрушители. Вот вам готовый ответ на вопрос: может ли существовать социализм, раз позволяет себе, например, такое: «Предсовмина Косыгин, озабоченный жалобами на ухудшение качества обуви, посетил одну из столичных фабрик, где стояла импортная линия, и стал сурово распекать директора за плохую работу. Но расторопный директор ответил:

— Алексей Николаевич, помните, эту импортную линию мы закупили при вашем содействии пятнадцать лет назад. Она была рассчитана на выпуск миллиона пар обуви в год и производила сто операций. Но потом нам увеличили план до полутора миллионов. Для ускорения производственного процесса мы вынуждены были сократить двадцать пять операций. Потом план довели до двух миллионов. На конвейере осталось — пятьдесят операций. Но какое может быть качество, если вместо ста операций мы делаем лишь половину?

Этот анекдотический пример весьма показателен. А между тем идеология отдела плановых и финансовых органов ЦК по сути дела толкала нашу экономику именно на этот порочный путь» [49.С.83].

«Волюнтаризм» Н. С. Хрущева, «застой» Л. И. Брежнева, «неосталинизм» Ю. В. Андропова и «полный маразм» (как будто до него был «неполный»?) К. У. Черненко — всего лишь идеологические штампы, не отражающие сути промахов. На верх пробивались «товарищи» — умелые интриганы, а не толковые управленцы. В стране образовалась, успешно действовала и разрасталась криптократия: «В сфере управления всегда существовали официальная и теневая власти, причем от последней зависело принятие ключевых решений. Вспоминается молодой человек, представитель крупного объединения в Ленинграде.<…>, часто наезжавший в Москву. Он весьма успешно пробивал дела объединения в министерствах и ведомствах, используя тайный список лиц для каждого ведомства, которые реально принимали решения. Согласовывать заявки и проблемы нужно было только с ними. И этот список отнюдь не совпадал с номенклатурными должностями. Успех деятельности молодого человека объяснялся тем, что он имел дело с реальной теневой властью, существовавшей уже на среднем уровне. <…> Высшую власть, как правило, осуществляет сетевая структура, которая обычно носит скрытый характер. В СССР недееспособность генсеков Л. Брежнева и К. Черненко, формально обладавших огромной властью, практически не отражалась на повседневных делах. Реальное управление осуществляла неформальная сетевая структура, в состав которой входила относительно небольшая группа людей. Ее взаимосвязи и взаимозависимости оставались в тени» [41.СС.323–324].

Вследствие различных объективных и субъективных причин в стране не было информационно-управленческой культуры. Запад в это время переживал «экспертный бум» и «революцию менеджеров», а мы плелись в конце. Когда долго живешь внутри системы, то ты не можешь себе даже представить, что может быть как-то по-другому. А каково тем, кто видел что-то близкое (или по крайней мере стремящееся к идеалу) и противоположное? Приводим мнение одного из профессионалов в области управления, приехавшего из США на работу в СССР: «…У нас весьма слабо развита культура делового общения и даже рутинного делопроизводства. Тут, грубо выражаясь, все еще очень много простого хамства, вроде, например, не отвечания на деловые письма, на что постоянно жалуются иностранцы…» [2.14.С.12].

Вот что он пишет об элементарном общении: «Прожив в Америке тридцать лет, я видел там отлично оборудованные заводы и фермы, работал в первоклассно оснащенных учреждениях, преподавал в крупнейших учебных заведениях. Наиболее примечательным в этой стране я считаю не машины, а методы организации и управления.

Вот сценка, вероятно, знакомая нашему читателю. Вы звоните по телефону в учреждение: „Мне надо поговорить с товарищем Ивановым“. „Его нет!“ И в трубке слышатся гудки. Вы недоумеваете: что значит его „нет“: болен, вышел покурить, на совещании, уехал в командировку? Снова набираете номер. В ответ более резко: „Я же сказала, его нет!“ „Простите, как ваша фамилия?“ „А вам не все равно? Повторяю — Иванова нет!“ И трубка опять повешена. Вы начинаете нервничать, звоните в третий раз: „Девушка, прошу вас, не бросайте трубку. Мне Иванов нужен по срочному делу“. С другого конца провода слышится: „Товарищ, вы мешаете мне работать. Ведь я уже дважды вам сказала, что Иванова нет! Он в отпуске и вернется через три недели“. „Так почему же вы этого не сказали сразу? Кто его заменяет?“ — „Не знаю“.

В Америке такие разговоры происходят несколько по-иному. Вы звоните, скажем, в фирму „Дженерал электрик“. В ответ звучит спокойный тренированный голос: „Фирма „Дженерал электрик“, говорит мисс Джонс“. Спрашиваете: „Можно к телефону мистера Смита?“ Лаконичный ответ: „Мистер Смит в отъезде. Вместо него мистер Корни, его телефон (такой-то). Соединить вас с ним?“» [2.13.СС.173–174].

Указанное сравнение принадлежит доктору экономических наук В. И. Терещенко — он до середины 1950-х гг. жил в США и многое видел, тем больнее было ему сознавать, как используются «преимущества социализма»: «У нас в Союзе масса искусственно создаваемых препятствий. Сплошь и рядом они влекут за собой непроизводительные затраты времени. Всяческие бюрократические препоны. Перестраховка. А уж безответственность — просто массовое явление! За всем этим — десятки, да что там, сотни тысяч упущенных возможностей улучшить жизнь. По правде говоря, при максимальной отдаче работе я делаю лишь треть того, что мог бы сделать в Америке. Очень обидно! Время необратимо…» [2.15.С.13].

Главной же ошибкой «товарищей», приведшей затем к катастрофе, было слепое абсолютное следование (да и то в идеале) тому пониманию марксизма (оставлявшим, как и всякая идеология, широкое поле справа и слева для свободного необязательного толкования), которым грешил тот или иной генеральный руководитель. Не просто отсутствие надежного механизма критики снизу, но, наоборот, заглушение его, не синтез, а наоборот, обязательная, аккуратная критика «в то же время имеющихся отдельных недостатков». (М. С. Горбачев открыл шлюзы, перенацелил русло, и вот он результат: нет вожделенного социализма, нет СССР.) Мир все более усложнялся. Практика построения «социализма» все более упрощалась. Отражение реальных процессов опошлялось, примитизировалось, загонялось в догматы. «Волюнтаризм» в Третьей Программе КПСС имел тот смысл, что к 1980-м гг., не достигнув коммунизма, советский народ был бы вынужден вообще отказаться от этой цели.

Справка № 1

«Мозговые центры» СССР. 1953-1985

Термин «мозговой центр» не так уж широко известен, хотя писалось об этом институте управления на сегодняшний день много, но не всегда в таком объеме, чтобы на это однажды обратила, внимание и навсегда запомнила самая широкая публика. Поэтому необходимо дать пояснение, что это вообще такое. «„Мозговой центр“ — наименование формально организованного совета экспертов и специалистов в различных областях политики, экономики и др. отраслей знания при высшем руководстве страны или главе государства (президенте), а также неформального окружения из советников, интеллектуалов, знаниями которых пользуется руководитель страны или отдельного ведомства. Понятие „М.ц.“ вошло в употребление в послевоенные годы (например, „Мозговой центр Кеннеди“), когда роль науки в политике резко возросла, а сами общественные, политические, военные и иные науки развились настолько, что оказались в состоянии оказывать значительную помощь руководящим учреждениям власти в принятии ответственных решений. „М.ц.“ могут объединять значительное число специалистов — несколько сотен и даже тысяч человек. Они обычно нестабильны, могут формироваться в зависимости от потребностей момента и от личных качеств руководителя и его склонности обращаться к научному знанию и ценить его. Экспертные оценки политических, военно-политических, военно-стратегических и др. ситуаций способствуют значительному повышению профессионализма политики» [54.С.184].

Надо указать на то, что «мозговые центры» — это не то же самое, что и обычные научные учреждения и проектные организации, они не однотипны. Они отличаются целым набором признаков. Основные отличия экспертных центров от традиционных научных учреждений и коллективов: это то, что общее количество исчисляется сотнями в отличие от обычных научных организаций, число которых — десятки тысяч; экспертный центр пользуется определенным влиянием на процесс принятия решения высшим руководством, причем на уровне стратегии; информационные потребности ориентированы как минимум на отраслевой, на государственный и как максимум на международный уровни; тематический охват и глубина исследований, предлагаемый набор отдельных приемов и законченных по циклу технологий заключаются в активном определении новых направлений, полнота информации дается по всей глубине проработки; осуществляется постоянное сотрудничество со сторонними специалистами для информационного поиска и для экспертиз; процесс обработки информации содержит в себе несколько этапов критического анализа документов, вплоть до содержательного уровня текста; ведется индексирование документов по специально разработанным исследовательским классификациям; проводится активно поиск литературы, при этом ведется определение новизны и достоверности сведений из нее; идет постоянный поиск, создание и ведение библиографических, реферативных, фактографических, объектографических, проблемно ориентированных и полнотекстовых баз данных по специально разработанным технологиям; постоянно и самостоятельно осуществляется подготовка критических и поисковых исследований; интеллектуальная продукция в глазах ее потребителей, как правило, получает самую высокую оценку.

От привлеченных специалистов требовалось сразу же ухватить замысел научного руководителя, т. к. было необходимо зафиксировать имеющуюся ситуацию в той системе координат, в которой она может быть рассмотрена, чтобы при проведении «мозговых штурмов» и научных семинаров иметь возможности вести дискуссии на достаточно научном уровне, требовалось также умение генерировать идеи, выдавать вполне читабельную информацию, хотя «правила игры» в главных штабах и предписывали подчиненным участвовать только в информационном плане — косвенно отслеживать информацию, но в то же время и многое позволялось: например, выдвигать обоснование необходимости для проведения тех или иных мероприятий, рекомендуемых ими же. Не было чем-то зазорным, если в процессе самообразования и самопознания кто-то обретал способность менять убеждения и отказываться от своего прежнего мнения по тому или иному вопросу. «Основная часть имеет от 1 до 10 высококвалифицированных штатных экспертов, крупные центры активно приглашают внешних специалистов для экспертиз. Определенная доля центров работает на принципах кооперирования и не имеет штатных сотрудников. <…>

Идеологию экспертных центров можно сформулировать следующим образом:

1. Им предназначается ключевая роль в научных и деловых коммуникациях. Здесь хранится и создается информация для принятия решений.

2. Это — составная часть информационно-исследовательских организаций. Эксперты работают одновременно в среде информационных организаций и поддерживают тесный контакт с коллегами предметной области.

3. Основу информационной технологии центров составляют экспертные системы.

Экспертные информационные центры — это, по сути, исследовательские организации, работающие на информационном подходе» [2.16.СС.16–17].

Как таковым первым «мозговым центром» СССР считался Институт мирового хозяйства и мировой политики (ИМХиМП). Существовал он с 1924 г. по 1947 г. Организационно входил сначала в Социалистическую, потом, по мере продвижения вперед к «светлому будущему», в Коммунистическую Академию. В начале 1930-х преобразован в академический. Возглавлял его академик Е. С. Варга. Перед ликвидацией насчитывал 120 сотрудников. Занимался исследованиями по текущей конъюнктуре, по истории и теории экономических циклов и кризисов, последнее увязывали с возможными революционными подъемами, а также изучением международных отношений, в плане назревания угрозы войны.

Другим известным «мозговым центром» являлся Всесоюзный Институт Системных исследований Государственного Комитета по науке и технике при Академии Наук СССР. С момента основания его директором был Джермен Михайлович Гвишиани, действительный член Академии Наук СССР, заместитель председателя Государственного Комитета по науке и технике СССР, председатель Совета Национальной Ассоциации содействия Римскому Клубу, иностранный член Шведской академии инженерных наук, действительный член Американской и Международной академий управления, председатель Совета Международного института прикладного системного анализа. Его отец — генерал НКВД, выдвиженец Л. П. Берии. Само имя, которое он дал сыну, означает: ДЗЕРжинский-МЕНжинский. Жена — Людмила Алексеевна Косыгина-Гвишиани, единственная дочь нашего премьера, директор Библиотеки иностранной литературы. Муж его сестры — Е. М. Примаков.

До основания института Д. М. Гвишиани, естественно, работал в другом месте — начальником международного отдела Государственного Комитета по науке и технике. Одним из его подчиненных был полковник О. Пеньковский, работавший на английскую и американскую разведки. После разоблачения шпиона пострадали все, кто ему протежировал, но только не Д. М. Гвишиани. С 1980 г. и до неопределенного времени работал в институте Е. Т. Гайдар. Вот как он вспоминал потом о своем первом рабочем месте: «Этот институт был создан в 1967 году заместителем председателя Государственного Комитета по науке и технике Джерменом Гвишиани, который и стал его директором. По идее институт должен был представлять собой советский аналог „Рэнд корпорейшн“: объединив способных экономистов, математиков, системщиков, философов, специалистов по организационным структурам, развернуть серьезные теоретические исследования и решать самые сложные задачи государственного масштаба. Место Джермена Гвишиани, зятя Косыгина, в формальной и неформальной иерархии советского общества того времени обеспечивало институту хорошие связи, а следовательно, и относительную идеологическую автономию. <…>

Нашу институтскую лабораторию возглавляет профессор Вадим Павлюченко. <…> В нашей лаборатории работали Владимир Гарсимович, Олег Ананьин, Петр Авен, Вячеслав Широнин, Марина Одинцова. Основная сфера исследований — закономерности развития социалистического хозяйственного механизма, сравнительный анализ экономических реформ социалистических стран.

Во ВНИИСИ исчезла привычная по экономическому факультету двойственность — жесткое разделение того, что можно обсуждать открыто, и того, о чем можно думать, но ни в коем случае высказывать вслух в официальной обстановке научного семинара. Здесь можно обойтись без „кукиша в кармане“, обсуждать самые острые теоретические проблемы без оглядки на идеологическую „чистоту“ суждений» [12.С.30].

Другое интеллектуальное подразделение — Группы консультантов при ЦК КПСС. В самом начале 1960-х гг. в Международный Отдел и Отдел по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран ЦК КПСС были введены должности консультантов. Впоследствии из них были сформированы подотделы, в 1965 году их переименовали в группы консультантов при Отделе. Консультант был приравнен к заведующему сектором, а заведующие группой консультантов — к заместителю заведующего Отделом. Потом институт консультантов появился в Идеологическом и других Отделах ЦК КПСС [3.СС.79–85]; «В сентябре 1966 г. в Отделе пропаганды решением ЦК была создана группа консультантов, на которую, по аналогии с такими же группами международных отделов, и были возложены задачи политических и теоретических документов. <…> Главные требования, которые предъявлялись к кандидатам в консультанты, — всесторонняя эрудиция, способность творчески мыслить и грамотно, в меру живо и ясно излагать мысли на бумаге» [9.С.109].

В разное время сотрудниками этого аппаратного подразделения являлись: В. А. Александров, Г. А. Арбатов, А. А. Беляков, Н. Б. Биккенин, А. Е. Бовин, О. Т. Богомолов, Ф. М. Бурлацкий, Г. И. Герасимов, В. В. Загладин, Н. П. Коликов, Р. И. Косолапов, Е. Кусков, И. Д. Лаптев, Ф. Ф. Петренко, В. Проваторов, Н. В. Шишлин, Р. П. Федоров, А. И. Черняев, Г. Х. Шахназаров.

Теперь их характеризуют как «…группку квазиинтеллектуальных приспешников, которая в качестве мозгового протеза брежневского руководства лишила страну способности использовать гигантский потенциал» [2.17.СС.5–6].

Неформальный кабинет при Л. И. Брежневе. На его наличие, называя его то «теневой», то «узкий», деятельность и состав указывает только один источник. Включают туда министра внутренних дел СССР Н. А. Щелокова, управляющего делами ЦК КПСС Г. С. Павлова, первого заместителя заведующего Отделом организационно-партийной работы Н. А. Петровичева, заведующего Отделом науки и учебных заведений С. П. Трапезникова [2.18.СС.10,27].