Игра не для всех. Сталинград

Аккуратно наводи. Это телескопический прицел ТМФД-7, для точного выстрела необходимо совместить перекрестье оптики с точкой наводки, при этом все шкалы должны стоять на нуле.

— Ну, прекрасно блин…

Я еще какое-то время провозился с маховиками наводки, совмещая перекрестье с бортом ближней ко мне «тройки», успевшей за это время дернуться вперед. Но крутанув маховик ручного привода поворота башни, я догнал панцер во время короткой остановки; мне пришлось даже привстать с сидения, чтобы не оторваться от оптики. И тут же в голове раздалось едва ли не отчаянное:

Все! Зажимай левую нижнюю педаль!

Я послушно нажал — и тут же гулко грохнул выстрел, а из казенника вылетела стреляная гильза.

— ЕСТЬ!!!

Как помощник и обещал, осколочно-фугасный снаряд взял тридцать миллиметров брони тройки, проломив борт и заставив вражеский танк замереть на месте. Мертво так замереть… И как я и ожидал, оставшиеся машины тут же развернулись ко мне…

Хочешь жить — беги!

Прозвучало достаточно убедительно для того, чтобы я как ошпаренный подскочил с кресла наводчика, схватил оба пулеметных диска, покоящихся в пазах у правого борта, и рванул наружу через башенный люк. Прыгнул вниз я уже одновременно с тяжелым ударом, сотрясшим тридцатьчетверку, а после падения меня окатила сзади тугая волна горячего воздуха — все-таки подрыв боеукладки произошел. Правда, учитывая наличие внутри танка всего трех осколочных снарядов, взрыв вышел не сильным, лишь чуть сбив башню набок. А нас с Федей спасло то, что дизельное топливо разгорается не так быстро, как бензин, и мы успели отбежать от погибшей машины на безопасное расстояние прежде, чем тридцатьчетверка превратилась в огромный факел…

— Ну, ты даешь, командир! Я и не верил, что сможешь попасть — а ты вон как, фрица уделал! Отомстил за наших…

Ярко горит один из заводских танков, но наводчик второй, вынужденно вставшей машины, сумел все же достать бронебойной болванкой одну из «троек», удачно закатив снаряд в район ее бензобака. Рабочая «лошадка» рейха практически мгновенно вспыхнула, а героический экипаж тридцатьчетверки продолжил часто стрелять, пытаясь достать и другие, активно маневрирующие панцеры. И пусть новых попаданий пока нет, для германцев, потерявших практически все танки, это стало последней каплей — «тройки» принялись пятиться назад. Возможно, «доблестные» воины «панцерваффе» (как и столь же «доблестные рыцари» Геринга, немецкие танкисты отметились на советской земле множеством военных преступлений) сослались на растрату боеприпасов. Хотя насколько я знаю, панцергренадеры имеют за правило отступать при десяти процентах потерь, тридцать процентов потерянных машин считаются у них катастрофой, но сегодня они лишись едва ли не девять десятых своих танков. Небывалое для нацистов упорство — обычно они стараются поберечь людей, этого у них не отнять…

За танками наверняка бы отступил и десант — но командир истребительного батальона, человек или не имеющий боевого опыта, или вспомнивший лихие штыковые гражданской, повел рабочих вперед. Именно так, как это любили изображать на картинах, да как представляли в своих фантазиях юнцы, наслушавшиеся романтических небылиц о несгибаемых героях революции — в рост, не кланяясь пулям, густыми цепями… Дураков надо учить — и немцы не преминули подтвердить квалификацию лучших в мире «учителей», сметя первые ряды истребительного батальона плотным огнем скорострельных МГ-34 и еще более скорострельных МГ-42. Еще один дурак обнаружился под самым боком: не имея даже стрелковой ячейки или, на худой конец, естественного укрытия, механ ударил из ДТ по вспышкам МГ. Причем бестолково ударил, длинными, рассеивающимися очередями. И на хрена я ему хоть диски отдал?! Знал бы, что патронов мало, так ведь экономил бы!

Ответные очереди машингеверов скрестились на открытой позиции пулеметчика едва ли не в ту же секунду, когда я сгреб его и заставил откатиться в сторону. Ругнувшись, услышав короткий вскрик боли, я и сам зашипел, когда слепая очередь вспорола землю всего в десятке сантиметров от локтя, затем замер… Вражеские расчеты вскоре вновь перенесли огонь на поле, где залегли рабочие, а десант стал спешно отступать под их прикрытием.

— Федя, что?!

— Нога…

Зацепило парню стопу, пуля пробила подъем. Вон как, повезло механу — рана-то конечно болезненная, пуля наверняка ведь раздробила много мелких косточек — но если не оттяпают стопу в госпитале, о фронте танкист забудет надолго. А там глядишь, и на нестроевую должность отправят…

…Рота Герасимова погибла фактически целиком. Да что там рота, накрылся считай, весь батальон старшего лейтенанта Мороза вместе с комбатом! Практически в полном составе выбиты и батареи зенитчиц — всех отличий от моего прошлого только в том, что немцы понесли бОльшие потери. Хотя помощник вон называет совершенно фантастическую цифру в восемьдесят три вражеских танка, подбитых в реальности батареями 1077-го зенап, курсантами 21-го и 28-го отдельных учебных танковых батальонов, целиком погибшим истребительным батальоном рабочих тракторного завода, да и собственно, моим «родным» 282-м полком. Но эта цифра вроде бы указана за два дня боев, и тут же считаются и панцеры, уничтоженные в схватке с зенитчиками и соседнего, 1078-го зенап, в числе которого также сражаются девушки-добровольцы… И все же я считаю, что 46 сожженных «троек», да еще пяток подбитых до кучи «ганомагов» на участке прикрываемых нами батарей — это лучший результат, который смогли добиться целых три рода войск, действуя в плотной связке и до последнего прикрывая друг друга.

От роты вместе со мной, Женькой Степановым и Олькой уцелело всего двенадцать человек, по удивительному стечению обстоятельств — легкораненых. В основном бойцов, которых не так сильно завалило землей от прошедших над их головами танков, и которых мы благополучно откопали после боя. К моему огромному удивлению, уцелел и смелый политрук — я-то предполагал, что сражавшийся до конца Двуреченских обречен на гибель в неравном бою. Однако на войне бывает всякое — вот и сегодня близкий разрыв гранаты, наградивший молодого, азартного воина веером мелких, не слишком опасных осколков, контузил Ивана. А фрицы, отступившие после ухода танков, не провели обязательного в другой ситуации «контроля» политруков и комиссаров…

По обрывистым рассказам уцелевших, а также собственным наблюдениям, я сумел восстановить картину штурма немцами опорного пункта роты. В общем-то, восьми танков против нас было за глаза — их атака разрушила казавшуюся стройной систему обороны в самом начале боя, лишив многих бойцов мужества и воли к сопротивлению. Увы, эффективно, на равных драться с пехотой мы еще были готовы, но остановить танки без ПТРД и легкой противотанковой артиллерии было нереально… Однако узлы сопротивления стихийно возникали вокруг волевых командиров, вроде нашего ротного и политрука, вокруг пулеметчиков, сражающихся до последнего. Нами было сожжено несколько панцеров, но фрицы умело окружали очаги обороны, прижимая бойцов огнем многочисленных автоматов, особенно эффективных в ближнем бою — МП-38/40 у мотопехотинцев из танковых дивизий гораздо больше, чем в полевых частях. Как всегда ударно молотили «косилки Гитлера», скорострельные МГ-34 и МГ-42 — а под их прикрытием немцы уверенно приближались к отстреливающимся ребятам и забрасывали наших большим количеством гранат. Не имея единого центра управления, фактически лишенные связи со сражающимися рядом товарищами, молодые парни, призванные из Поволжья, гибли, успев забрать с собой сколько-то фашистов… И что самое удивительное, но спасла нас именно бестолковая, безрассудная атака заводских рабочих и особенно экипаж Т-34, принявший неравный бой и заставивший отступить превосходящего врага. Моя собственная роль во всем этом показалась уже не столь и значительной, особенно на фоне всех тех, кто принял сегодня смерть…

Так кончилось 23 августа 1942 года, первый день боев за Сталинград.

Глава 5

24 августа 1942 года. Декретное время: 00 часов, 37 минут.

Район Сталинградского тракторного завода, 282-й полк НКВД.

Остатки батальона, которых набралось на целый взвод (точнее двадцать восемь бойцов и командиров, включая меня, политрука Двуреченских, и младшего лейтенанта Вадима Сиделева, взводного из соседней роты), ближе к десяти часам вечера вышли в расположение полка, закрепившегося на рубеже реки Мокрая Мечетка. Вместе с нами уходили уцелевшие батареи зенитчиц, их громоздкие пушки брали на прицеп трактористы с завода — свои машины они обшили листами броневой стали, так что получились у них настоящие бронетягачи. Отступил едва ли не уполовиненный истребительный батальон вместе с Т-34 спасших нас смельчаков — ремонтники успешно натянули сбитые в бою гусеницу. Ушел и единственный уцелевший танк курсантов — последние отстреляли все снаряды, после чего покинули машину, и получившая пробоины в башне тридцатьчетверка не загорелась… Отойдя за естественный оборонительный рубеж, все немного выдохнули — а добравшись до своих, едва ли не вповалку рухнули спать. Я только и успел, чтобы распорядиться на счет раненых…

Но поспать мне удалось всего два с половиной часа — нашел посыльный, направивший меня к хмурому, изможденному комполка. Ему уже успели оборудовать добротную, просторную землянку, но судя по красным глазам майора, спать он не ложился. Да уж и куда там… При виде меня на губах Митрофана Григорьевича появилась отдаленная тень улыбки:

— Проходи Роман, жду тебя давно. Чаю хочешь?

Чая я хочу, а то из пересохшего горла и слова вымолвить не получается, так что я лишь согласно кивнул.

Майор распорядился, зашустрил сержант связист, выполняющий роль денщика — и вскоре я обжигаясь, принялся осторожно, маленькими глотками пить из алюминиевой кружки щедро заваренный, мелколистовой грузинский чай.

— Рома, знаю, досталось вам туго. И Мороза жалко, боевитый был командир… Но сейчас самим бы уцелеть, тормозя фрицев. Как думаешь, остановим?!

Тон последнего вопроса перестал быть добродушным — нет, теперь он стал требовательным, отрывистым, жестким. Я неуверенно пожал плечами:

— Река преградит немцам путь, по крайней мере, бронетехнике. Она ведь вроде неширокая, но илистая — германские панцеры сходу не перемехнут, да и брод будут искать какое-то время. Если только кто из местных не подскажет.

При последних словах губы майора вытянулись в тонкую, жесткую линию, но комполка промолчал, продолжая меня слушать.

— Если сосредоточить зенитную артиллерию и наши противотанковые пушки в местах наиболее вероятных бродов, да из танкистов сформировать мобильную группу, способную оперативно подскочить к точке прорыва…

Грущенко отрицательно мотнул головой:

— Забудь про танки. Оба учебных батальона сейчас дополняют машинами, но они уже получили свои участки обороны. На нашем тридцатьчетверок не будет.

— А зениток?

Комполка неопределенно пожал плечами:

— Я попробую договорить хотя бы за пару батарей, но если одну разместят, то уже хорошо будет. Зенитчики только в 1077-м полку потеряли вчера целый дивизион, да и соседям из 1078-го пришлось несладко…

— Тогда мне нечего ответить, товарищ майор. Я атак таким массовым количеством вражеской бронетехники в жизни не видел, хотя повидал всякое. Когда немцы Парпачские позиции прорывали, там тоже жарко было. Но они вначале пехоту вперед пустили при поддержке штурмовых орудий и отдельной роты французских трофейных танков, а тут только на нашем участке как минимум танковый батальон дрался. В дивизии их всего три будет, но если немцы найдут место удобной переправы и бросят в бой оставшиеся машины, они нас просто раздавят. Буквально. Без сильного огня артиллерии не удержимся точно, да и про мобильную танковую группу, которую можно оперативно перебросить к точке прорыва, я все-таки рекомендую поговорить. Такая «пожарная команда» будет очень кстати.

Майор согласно покивал головой, но в тоже время как-то отстраненно — а после ткнул пальцем в расстеленную на грубо сбитом столе карту и начал нарезать мне боевые задачи:

— Никто не даст нам отсидеться за рекой. Получили приказ выдвигаться вперед. Вот смотри — высота 97,7, она располагается в район аэродрома ОСОАВИХИМа, высоту необходимо занять, пока там нет фрицев и удержать. У тебя осталось человек тридцать? Наскребем еще шестьдесят, тебя поставим командиром сводной роты. Задача — держать оборону. Вопросы?

Я как-то глуповато ответил:

— А как же речка?!

Грущенко невесело усмехнулся:

— А это будет резервный рубеж обороны. Но ты сам должен понимать — займут немцы господствующие впереди нас высоты, разместят на них тяжелую артиллерию, и позиции полка, да и не только полка, сравняют с землей. Никакая речка не поможет.

Нервно сглотнув, я уточнил:

— А что на счет артиллерии?

— Из дивизии обещали прислать к утру с десяток расчетов ПТРД. Выделю тебе две штуки, так и быть.

У меня по спине аж мурашки побежали:

— Товарищ майор, я занимаю ротой участок, значительно превосходящий по протяженности уставной. По сути рубеж обороны будет растянут в тонкую нить. Два расчета ПТР в этой ситуации — это капля в море.

Майор внимательно и жестко посмотрел мне в глаза:

— Тебе выделить единственную в полку батарею «сорокопяток»?!

— Учитывая, что бой будет за высоту, такое решение вполне логично.

Выждав короткую паузу, Митрофан Григорьевич жестко, категорично отрубил:

— Нет. Ты будешь держать северо-восточные скаты высоты, слева от тебя закрепиться второй батальон. Вот им я и выделю батарею — если что, «сорокапятки» отработают по целям в полосе ответственности твоей роты.

— Тогда дайте нам хотя бы батальонные минометы!

И вновь комполка отрицательно мотнул головой:

— Они в резерве. Могу подкинуть пару пятидесяток.

— Ну хоть что-то… Товарищ майор, надо договариваться с зенитчиками. Без нормальной артиллерии не удержимся. Четыре «сорокапятки» не остановят и танковую роту! И еще вопрос: кто прикроет меня справа? Первый батальон?

— Нет, справа участок обороны принимает сводный отряд моряков Волжской военной флотилии. А зенитчики мне не подчиняются. Они итак понесли большие потери, вряд ли кто решится перевести их пушки на передний край. Дам два станковых «максима» в придачу, о большем не проси.

Тяжело вздохнув, я все-таки ослушался командира:

— Митрофан Григорьевич, я вас сердечно прошу, обратитесь к генералу-майору Фекленко! Без зениток нас сомнут в два счета. Немцы ведь в 41-ом регулярно использовали свои «восемь-восемь» как противотанковые орудия, почему мы-то не можем?

Но комполка лишь отмахнулся:

— Идите, товарищ старший лейтенант, поднимайте людей, принимайте пополнение. Полевые кухни покормят вас горячим, бойцам выдадут сухпаек. Через час рота должна выступить в направление высоты 97,7! И приведите себя в порядок, вы командир войск НКВД или где?!

Вспомнив об изгаженной, испачканной форме, которую я просто не успел поменять, и от которой уже буквально смердит (главное, что отвратительный запах я почувствовал только после замечания Грущенко), я ответил чересчур резко:

— Есть!

После чего резко развернулся и едва ли не выбежал из блиндажа, снедаемый и внезапным стыдом, и раздражением из-за непомерно сложной поставленной задачей. Ее должны выполнять силы значительно большие, чем сводная рота!

В реальности высоту занял первый батальон полка, ныне уничтоженный. Но тебе итак сузили участок обороны.

— Могли бы занять его третьим батом, а сводную роту вывести в резерв!

Во-первых, приказы не обсуждаются, во-вторых, у третьего батальона свои задачи.

— И с каких пор ты такой умный? И когда перешли на ты?!

Вообще-то я скучал…

Голос помощника в моей голове затих, а я на мгновение замер, не понимая, то ли мне смеяться, то ли плакать — надо же, «скучал»! В этой игре видно не только боты обладают изрядной долей человечности…

Остаток ночи прошел в организационной суете и фактическом бардаке, который, увы, нередок в армии. Вначале я банально не мог найти, во что переодеться — ротный старшина погиб. Вроде бы и мелочь, форма-то, и не об этом должен прежде всего думать командир. Однако, когда от тебя крепко так тянет тухлятиной, в глазах подчиненных ты быстро теряешь авторитет… Как ни крути, а следить за собой приходится, иначе потеряешь уважение — а тут, как назло, такая блин засада. Нет, знай бойцы, где, и главное при каких обстоятельствах я умудрился «испачкаться», никто бы даже и не подумал дурного, однако же бегать по расположению полка и всем рассказывать, каков я герой… Это было бы как минимум странно.

Форму я раздобыл через политрука Двуреченских, имевшего полное право отправиться в санбат, но оставшегося в строю, что только упрочило мое к нему уважение. Крепко помог он и после, когда прибыло и пополнение из соседних батальонов: на пятьдесят человек подкрепления нам выделили только два ручных пулемета и лишь одного взводного командира. Плюс по минимуму патронов, и хорошо, если по гранате на брата… Рассвирепев, я бросился к комполка, но нашел начштаба капитана Белова, а Иван переговорил с комиссаром. Белов, выслушав меня, долго матерился, навел шороху во втором и третьем батальоне — и хотя я минут на сорок тормознул время выхода к высоте 97,7, зато получил еще два ручных пулемета и младшего лейтенанта Кириллова в придачу. Да еще и недостающее отделение бойцов… Отдельный пулеметный взвод третьего бата, из состава который мне должны были выделить станковые «максимы», я просто не нашел (!), а про обещанные расчеты ПТР никто толком и не слышал. Зато бойцам выделили патронов с запасом, по паре гранат и бутылке с КС на брата. Оббежав полк, тряхнув соседей и даже нагрянув к жителям поселка, окаймляющего тракторный завод, я раздобыл достаточное количество нормального шанцевого инструмента — в смысле простых штыковых и совковых лопат, а также некоторое количество кирок и ломов. Хорошее подспорье к солдатским саперным лопаткам, порой ломающихся о твердый, утоптанный грунт! Заодно почувствовал острую необходимость найти толкового, хозяйственного старшину… А вот заступничество комиссара, с которым и говорил Двуреченских, фактически спасло меня от жаркого гнева раздраженного и уставшего комполка, узнавшего о нарушение обозначенных сроков выхода и развертывания на рубеже обороны…

Все утро перед рассветом рота окапывалась, зарывалась в землю. Извилистый ход сообщения, окаймляющий северо-восточные скаты высоты, соединил стрелковые ячейки уже после восхода солнца. Тогда же подвезли завтрак — ну как завтрак: тыловики где-то достали целую гору арбузов (хотя говорить «где-то» все же неправильно, в окрестностях Сталинграда полей с бахчей очень много). Арбузы выдали вместе с хлебом, чтобы было сытнее, и натрудившиеся за ночь и утро бойцы с удовольствием грызли пахучую, хрустящую сочную мякоть, здорово утоляющую жажду. Два арбуза на четверых приговорили и мы — я, Оля, политрук Двуреченских и Женя Степанов, вошедший в мой ближний круг на правах одновременно и ординарца, и денщика, и телохранителя. А казачка, несмотря на пережитый вчера ужас, категорически отказалась покидать меня, и желанию жены я в итоге уступил — впрочем, тут не поймешь, где безопаснее. В бой вступят все защищающие город части, сведенные в боевую группу генерал-майора Фекленко, до недавнего времени бывшего начальником Сталинградского автобронетанкового центра. И где как закрутит, неизвестно, тут и помощник имеет весьма отрывочные сведения о том, как будет проходить сражение — как он объяснил, в данном случае у «ботов» противника, в чью программу заложены как алгоритм излюбленных действий командования вермахта, так и их основные тактические приемы, имеют определенную свободу выбора действий. Во как! А тут Оля все же под каким-никаким, но присмотром — если на то пошло, игровой клон возлюбленной вчера спас именно я. Можно было конечно под каким-нибудь относительно легальным предлогом отправить девушку в город (где, кстати, наконец-то началась спешная эвакуация гражданского населения). Да только нет у меня уверенности, что события массированного налета на Сталинград, имевших быть место в реальной истории 23 августа, не повторяться сегодня. Короче, Олька осталась со мной, в качестве ротного санинструктора.

За трапезой историей своей жизни поделился Ванька Двуреченских. Сам из нижнего Поволжья, будущий «комиссар» родился в обычной крестьянской семье, хлебнувшей лиха и в Гражданскую, когда на фронте сгинул где-то отец и дядя по материнской линии, и с грянувшим в начале 20-х голоде, унесшим жизни практически половины семьи, подобрав всех стариков. Ваня уверен, что если бы мама, красивая молодая женщина, успела бы родить до гибели отца не одного, а двух или трех детей, то сегодня он с нами бы не сидел. Но Двуреченских повезло быть единственным ребенком, рожденным от отца. Каких усилий его матери стоило выходить в страшный голод полуторагодовалого младенца, это отдельный сказ — но выходила ведь, несмотря ни на что! Позже она вновь вышла замуж — за Григория, крепкого, справного мужика, схоронившего в голод жену и младшенькую дочку, но вытащившего обоих старших сыновей. Ваня всю жизнь называл этого сурового, скорого на расправу, но по-своему справедливого мужика «батей», не питавшего к пасынку особых родительских чувств, но и не загонявшего того под лавку. В середине двадцатых мамка родила Григорию еще двух детей, сестренок и Ивана, и его старших сводных братьев, что сделало членов семьи пусть не полноценно родными, но все же связало всех их кровным родством. До того от старшаков Ваньке доставалось крепко…

Коллективизацию итак небогатая деревня Двуреченских встретила без особых потерь. По крайней мере, семью парня, хоть и имевшая относительно крепкое хозяйство, в «кулаки» никто не зачислил. Но грянувший после голод ударил по ней с полной силой, едва ли не забрав маму с младшей сестрой. Сводные братья в полный рост пахали в колхозе с «батей», и лежащих при смерти родных выходили Ваня и его старшая сестра, Светка. Они обползали все окрестные, небольшие пойменные леса в поисках орехов, грибов и ягод, ловили рыбу, ставили самодельные силки на птиц, охотились на небольших, жирных сусликов, заливая водой найденные норы. Из рыбы варили уху, вываривали практически до костей и мясо «дичи», обычно заливая очень большим количеством воды. Бульон получался не слишком жирным, но все же питательным, и выходило его много, что позволяло вдоволь напоить питательной жидкостью обессилившую женщину и ее маленькую дочку.

Выжившая благодаря сыну и старшей дочери мама положила всю себя на то, чтобы сын закончил школу, все десять классов. Доучивался он в Бальцере, который в мае этого года переименовали в Красноармейск — там у недовольного «бати», теряющего лишнюю пару рук работящего парня, жила родня. Но мама была непреклонна в желании выбить сыну билет в лучшую жизнь вне колхоза, где людям жилось откровенно впроголодь — и она своего добилась.

По окончанию школы служба в армии, где грамотный, старательный Ваня Двуреченских стал вначале комсоргом, а потом и вовсе поступил в только что открывшееся Сталинградское военно-политическое училище. По окончанию его младшего политрука Двуреченских направили в 19-ю стрелковую дивизию войск НКВД, из мобилизационного резерва которой и сформировали 282-й полк. Такой вот жизненный путь крепкого русского парня, едва не погибшего вчера под гусеницами панцера Т-3, а после от разрыва «колотушки». Как представить, сколько сил отдала его мама, чтобы парень из глухой приволжской деревушки выжил в младенчестве и выбился в люди… А ведь вчера все ее усилия едва не обратились в прахом — в буквальном смысле.

Хотя если вдуматься, за каждым из погибших на фронте — нередко глупо, нелепо и бестолково — стоят матери и отцы, которые сами прошли страшную гражданскую и выходили детей в одну из самых тяжелых для страны годин. Сколько любви и сил они вложили, чтобы ребенок вырос — да и чтобы банально выжил в голодные годы, в начале двадцатых, а затем и тридцатых? А после догонит его слепая пуля или упадет сверху бомба (мина, снаряд) — и порой не остается даже останков, которые можно было бы похоронить… Да и павшие воины, упокоенные в братской могиле — родители, чаще матери, получат похоронку, и все. А где могила сына, куда можно прийти хоть поплакать, проститься с нежно любимым ребенком, где она?! Оплывший от дождей холмик и покосившаяся табличка у места последнего боя — и это в лучшем случае…

Этих ребят ведь даже никто не отпел. И уже в мое время поисковики со священниками-энтузиастами находили останки и достойно хоронили православных воинов (поколение начала 20-х было крещеным), совершив над павшими последнюю службу…

Глава 6

24 августа 1942 года. Декретное время: 9 часов, 11 минут утра.

Высота 97,7, район Сталинградского тракторного завода, 282-й полк НКВД.

Где-то через полчаса после завтрака на сводную роту посыпались «плюшки», как принято говорить в моем настоящем. Во-первых, комполка все же сдержал практически все свои обещания — на высоту прибыло два полных расчета станковых «максимов» и два расчета бронебойщиков с противотанковыми ружьями конструкции Василия Дегтярева. Особенно я обрадовался неполному отделению расчетов ПТР, сразу нарезав задачи их старшему, сержанту Владимиру Аксенову:

— В бою хоть раз был?

Бронебойщик отрицательно мотнул головой, я же внутренне ругнулся.

— Толщина бортовой брони немецкого танка «Т-3»?

После короткой паузы немного напрягшийся сержант дал верный ответ:

— Тридцать миллиметров.

— Правильно! А лобовая пятьдесят. Теперь ответь мне, каковы табличные показатели бронепробиваемости твоего ружья?

Аксенов ответил уже более уверенно:

— За триста метров тридцать пять миллиметров брони, сорок за сто метров.