Игра не для всех. Сталинград

— Потом…

Девушка на секунду замолчала, словно собираясь с духом, чтобы произнести это вслух, а заговорив, ощутимо вздрогнула всем телом:

— Потом на нас пошли танки.

Александр больше не решился расспрашивать девушку, вместо этого он аккуратно лег рядом с ней, очень бережно обнял и начал нежно гладить ее по голове, одновременно приговаривая:

— Ну все, все… Тебя там больше нет… Это ведь все не по-настоящему…

На пару минут в комнате повисла тишина, прерываемая тихими, успокаивающими словами мужчины, но тут Мещерякова отрывисто, быстро заговорила сама, стараясь выплеснуть из себя пережитый во сне ужас:

— Я была в блиндаже. Кажется, санитарном пункте. Вроде бы не одна… Когда начали стрелять, я хотела пойти к Роме, но мне запретили, сказали, что там слишком опасно… Начался бой, танки начали давить окопы, а два танка…

Тут девушка прервала рассказ, словно попыталась проглотить ставший в горле ком. Но спустя некоторое время продолжила:

— Два танка пошли прямо на нас. Там были наши военные… У них был командир. Он что-то кричал, приказывал… Они сумели забросать один танк гранатами, бутылками с зажигательной смесью, а вылезших из него немцев расстреляли, но… Немцы тоже стреляли. Из танков — пушек и пулеметов — уже потом из автоматов… Они ранили одного парня, совсем еще молодого, практически мальчишку. Я подхватила его под плечо, хотела помочь дойти до санпункта… Я бы сумела его перевязать, я уверена, что у меня бы получилось остановить кровь.

Тут Мещерякова в очередной раз прервалась, но Александр не спешил торопить Олю. Пауза затянулась, и он уже подумал, что девушка и вовсе не сможет продолжить рассказывать, но тут она вновь заговорила:

— Но когда я вела раненого к блиндажу, второй танк выстрелил из пушки в наших… Я слышала, как после страшно кричали тяжелораненые, я хотела вернуться к ним… Но немец наехал прямо на окоп и начал давить раненых гусеницами… Я упала, мне было очень страшно, очень!!! Потом поползла назад. Попыталась помочь подняться тому мальчишке, но он потерял сознание… Тогда я положила его к себе на спину, руки закинула на плечи, попробовала встать… Мне было очень тяжело, но я сумела сделать с ним несколько шагов… А потом почувствовала, как что-то очень сильно бьет в его тело сзади, он вскрикнул, мы оба упали… А потом показался танк, он загородил собой все и ехал прямо на нас, дядя Саша… Прямо на нас! Было очень страшно!

Сердце Александра сжалось от дурного предчувствия. Когда девушка вновь надолго замолчала, он долго колебался, но наконец, решился и, прочистив горло, с трудом вытолкнул из себя вопрос:

— Танк… Он наехал на вас?

Оля ответила совершенно бесцветным голосом:

— Не знаю… Я проснулась.

Больше мужчина ни о чем не спрашивал, а девушка ни о чем не рассказывала. Поделившись пережитым ужасом, она заметно успокоилась и вскоре задремала — а Александр, аккуратно умастив ее голову на подушке и заботливо поправив одеяло, поспешил к капсуле Самсонова.

Несмотря на то, что ученый и разработчик «Великой Отечественной» никак не мог повлиять на прохождение Романом игрового процесса, Александр все же мог отслеживать различные показатели. Например, такие как дата в виртуальной реальности, локация, уровень опасности… И сейчас уровень опасности находился в красной, критической для персонажа Самсонова зоне.

23 августа 1942 года. Декретное время: 18 часов, 47 минут. Район Сталинградского тракторного завода, 282-й полк НКВД.

Все же мне повезло — на дне траншеи, рядом с раздавленным окопом я увидел валяющуюся в стороне ручную противотанковую гранату конструкции Пузырева. Ранее я ими никогда не пользовался, но мне на помощь быстро пришел помощник, чей «голос» раздался прямо в голове:

Запал в нее уже вставлен. На ручке в ушко вставлен предохранительный шплинт — чека — на нем еще язычок из тесьмы. Отожми усики, вырви шплинт и бросай — в полете откидная планка отлетит сама, освобождая ударный механизм от иглы. Ударник мгновенного действия, срабатывает при малейшем ударе, так что будь осторожен при броске! И помни, что для РПГ-41 дистанция броска не превышает 10 метров, а метать ее нужно из укрытия — иначе заденет ударной волной и осколками!

— Нет здесь никаких укрытий…

Зло сцепив зубы — я увидел раздавленный блиндаж санпункта и торчащую из под его обломков ногу в солдатском ботинке (правда, мужскую) — я на бегу отжимаю усики чеки, одновременно крикнув Степанову:

— Женя, прячься в ходе сообщения, граната рванет будь здоров!

Самоуверенный экипаж танка оторвался от пехотного прикрытия, стремясь раздавить очередной, возможно последний узел обороны большевиков. Сейчас он азартно прет вперед, над ходом сообщения, обваливая края траншеи гусеницами — возможно, видит перед собой еще одну цель… Но зато немцы не видят меня. На бегу вырвав чеку, я приближаюсь к «тройке» даже меньше, чем на десять метров — и что есть силы, бросаю гранату на жалюзи, прикрывающие двигатель машины. Жалюзи защищены тонкой броней, толщиной не более десяти миллиметров, и усиленная граната РПГ-41 взрывается, едва коснувшись, пробив броневой лист и смяв решетку. Но коротко тормознув, машина продолжает двигаться — теперь она разворачиваясь в мою сторону, доворачивая башню…

После броска я сразу же прыгнул на дно окопа, и взрывная волна РПГ, способная сбить неудачливого гранатометчика с ног, одновременно зацепив его и осколками, проходит заметно выше над головой. Вскочив на ноги, тянусь к подсумку и достаю последнее свое оружие — ручную противопехотку Дьяконова, практически бесполезную против танка. Практически — потому что брешь в едва ли не самое уязвимое место немецкой машины пробита…

Все решают считанные мгновения. Для начавшего разворачиваться на месте танка я сейчас нахожусь в мертвой зоне для огня его пушки и пулеметов — слишком близко подобрался. А вот раздавить меня, раскатать гусеницами в траншее, завалив землей и придавив сверху массой в более, чем двадцать тонн, «тройка» вполне способна — и на маневр ей требуется совсем немного времени. Но что-то явственно загремело, захрустело в двигателе, машина дернулась рывком, теряя ход и даря мне лишние секунды. А моя ненависть, желание поквитаться с фрицами за возможно погибшую Ольку, дикий страх пусть и за бот, но являющийся фактически живым воплощением памяти о любимой — этих чувств хватило, чтобы буквально подбросить меня на ноги и заставить преодолеть последние метры до танка… Поставленная на боевой взвод «эргэдэшка» влетает точно в рваную брешь — с дистанции в один метр я не промахнулся! Немец же, сползший с траншеи на твердую землю, за следующие пару секунд заканчивает разворот ко мне — но тут в утробе танка раздался не слишком громкий, глухой хлопок подрыва ручной гранаты. «Панцер» дернулся в последний раз и замер на месте, а из-за башни вверх повалил черный дым — вначале тонкой струйкой, но она становится все более плотной с каждым ударом сердца…

Я бросил взгляд влево, вперед по траншее туда, куда следовал танк — и явственно вздрогнул. Буквально в пяти метрах от себя я разглядел бледную как смерть Ольку, залитую кровью — и неподвижно лежащего рядом с ней парня в изодранной на спине пулями гимнастерке. Широко распахнутые от ужаса глаза казачки показались мне мертвыми, отчего все внутри больно сжалось, но в следующую секунду она моргнула, а во взгляде промелькнуло узнавание… Я понял, что девушка жива, испытав при этом невероятное облегчение — вот только расслабился совсем рано. Из открывшегося в командирской башне и одновременно из бокового люков показались сразу два танкиста, вооруженных МП-40.

Густо ударили очереди, но я успел инстинктивно нырнуть вниз, под защиту бровки хода сообщения. Пули просвистели сверху, немцам здесь меня не достать — из автоматов. А вот гранатами добить запросто…

Справа, довольно близко от нас грохнул выстрел «мосинки». Один из танкистов начал стрелять на голос «трехлинейки», а вот второй временно замолчал. Угадав, что немец готовив для броска гранату, я резко распрямился, одновременно выхватив из кобуры ТТ.

Три патрона.

Первой пулей впопыхах смазал — она ударила ниже, срикошетив от лобовой башенной брони, но вторая вошла в грудь скривившегося от боли офицера. Слабеющими пальцами он выпустил «яйцо» с уже оборванным шнурком из руки, сил на полноценный бросок ему не хватило… Третья пуля ударила в плечо развернувшегося ко мне автоматчика, и ответная очередь прошла в стороне, лишь зацепив правую руку чуть выше локтя. Зашипев от боли, я вновь сел на дно траншеи, сжимая в ладони бесполезный теперь ТТ, вставший на затворную задержку…

Вновь ударил выстрел «мосинки», от танка раздался отчаянный вскрик, практически сразу следом негромко хлопнула М-39. Явственно заревело быстро разгорающееся пламя, охватившее всю корму танка, его языки принялись лизать башню; открылся люк механика-водителя.

Сняв затвор ТТ с задержки, я направил пистолет на показавшегося механа и злобно, властно выкрикнул:

— Хэндэ хох! Кам цу мир!

Немец на мгновение замер, зло и одновременно испуганно смотря на пистолет в моей руке; возможно, он бы и рискнул захлопнуть люк, нырнув обратно, или попробовал бы достать свой «вальтер» — но рядом со мной встал запыхавшийся, тяжело дышащий Степанов с трехлинейкой, так же уверенно смотрящей фрицу в грудь. Он что-то громко сказал, после чего вытянул вверх обе руки.

— Кам цу мир! Шнелля!

Мой немецкий без поднастроек — это конечно, что-то с чем-то. Но некоторые расхожие фразы я помнил еще с детства, и танкист, плотно стиснув губы так, что они вытянулись в тонкую линию, покинул танк, сделав первый шаг в нашу сторону. Видать все-таки понял!

Все изменилось в одно мгновение. Сзади послышались выстрелы приближающегося к нам немецкого десанта, пули ударили совсем рядом, фонтанчиками вздыбив земляную стенку окопа. Упал на землю механ, потянувшись к кобуре на поясе, а следом из танка рванули еще два члена экипажа — правда, оружие они оставили внутри боевой машины. Очевидно, горящий панцер вкупе с погибшим командиром и еще одним танкистом, а также предупреждение механа о держащих его на мушке большевиках сломило желание доблестных зольдат драться! Н-да… Вот только мы теперь оказались фактически в ловушке…

Грохнул чудовищно мощный вблизи взрыв — башню панцера сорвало с погон и отбросило в сторону, а пытающихся спастись танкистов буквально подбросило в воздух, оторвав от земли. Мы с Женькой успели нырнуть вниз, но все же испытали на себе сильнейший удар обжигающе горячего воздуха… А сверху раздался дикий крик вспыхнувшего от разлившегося бензина механа, бездумно бросившегося вперед и тут же свалившегося в окоп рядом с нами…

— Helfen Sie!!!

— Конечно дорогой, конечно, сейчас я тебе помогу…

Я рванулся к гансу, словно дикий кот к мыши, одновременно выдернув из поясных ножен финку с потертой рукоятью. Не раз меня выручал верный клинок, не подвел и сейчас, мягко войдя в тугую человеческую плоть в районе печени — еще раз и еще… Не обращая внимания на объятый пламенем комбинезон, я вырвал клинок из тела затихшего танкиста и нашарил в его кобуре так и не извлеченный «вальтер» с запасной обоймой (ну не успел его механ достать).

— Уходим!

Пять метров до все еще лежащей на земле Ольки я проскочил едва ли не за секунду, упав на колени рядом с казачкой.

— Ты ранена? Где?!

Но девушка ничего мне не ответила, со страхом и одновременно обреченной надеждой смотря мне в лицо. Однако внимательно осмотрев окровавленную гимнастерку супруги, и для верности проведя по ней рукой, я так и не обнаружил даже намека на рану.

— Сними с мертвого ремень, глядишь, что в подсумках есть — и ходу Женя, ходу!

Сам же я от души залепил крепчайшую пощечину девушке — так, что ее голова дернулась, а взгляд мгновенно стал ошарашенным и злым.

— Ну-ка бегом, пока нас здесь всех не положили!!!

Уйти мы не успеваем. Единственное место, куда возможно отступить — это танковые капониры, стоящие в двухстах метрах позади опорного пункта, но до них ход сообщений не протянут. Нам пришлось выбираться из траншеи на открытое пространство, где практически сразу пришлось залечь — немцы ударили в спину из карабинов и двух автоматов, а вскоре, я уверен, подключится МГ. А то и не один! Огрызнулись, как смогли: Степанов трижды, довольно метко выстрелил из винтаря, а я с задержкой метнул единственную «лимонку», найденную в подсумке убитого бойца. Немцы ответили бросками сразу нескольких «колотушек», на наше счастье легших в стороне.

Неожиданно из капонира по преследующему нас врагу ударили длинные очереди танкового «дегтярева». Стрелок, решившийся нас прикрыть или слишком неопытен, или, что вернее всего, контужен. А может быть и ранен… Все же его огонь подарил нам короткую передышку, за время которой мы в две перебежки, по три секунды каждая, преодолели метров где-то под пятьдесят. А потом звук движков уцелевших «троек» за спиной стал неотвратимо к нам приближаться…

Глава 4

23 августа 1942 года. Декретное время: 19 часов, 14 минут.

Район Сталинградского тракторного завода, 282-й полк НКВД.

Но рев моторов, а затем и сплошной лязг гусениц послышался и впереди нас. С обжигающей душу, отчаянной надеждой я уставился на две тридцатьчетверки, бодро катящих к позиции погибшей роты, и нестройную толпу рабочих с трехлинейками в руках, вышагивающих за танками в полный рост. Как на демонстрацию идут, бараны! И все же контратака истребительного батальона, имевшая место быть и в реальной истории — сейчас это все, на что мы можем надеяться. Других чудес уже не будет…

Т-34, чьи экипажи укомплектованы не кадровыми танкистами, и даже не курсантами, открыли неприцельный огонь сходу. Но эти неточные выстрелы заставили уцелевшие на нашем участке панцеры попятиться. «Троек» осталось всего четыре штуки — видимо, еще один зарвавшийся экипаж сгорел, давя гусеницами русских, неожиданно жестко огрызнувшихся бутылками с КС… Но немцы всегда умели воевать — хоть в атаке, хоть в отступлении. Пятясь, делая короткие остановки, они всего за пару минут разбили ходовую одной тридцатьчетверке, разули гусеницы другой и принялись методично расстреливать оба танка из четырех орудий. Бой идет на дистанции примерно в восемьсот метров, так что броня только выпущенных с конвейера машин пока держит удары германских бронебойных болванок. Но ключевое тут слово «пока»…

— Женя, слушай внимательно — берешь Олю и вместе ползете, не поднимая ни головы, ни задницы в сторону крайнего справа капонира. Потом попробуйте уйти к нашим, главное, двигайтесь в стороне от линии огня.

— А ты что?!

Впервые голос подает казачка, причем тон у нее очень недовольный — видать, еще не простила пощечины! Но одновременно в нем слышится и явная, неподдельная тревога, отчего в груди становится непривычно тепло.

— А я попробую прикрыть вас и помочь нашим чем-то посущественнее, чем эта пукалка!

Взглядом указав на кобуру, в которую убрал «вальтер», я легонько толкнул Степанова в плечо и, прямо посмотрев в глаза бойцу, коротко, властно произнес:

— Выведи ее отсюда, ясно?! Это приказ!

Евгений понятливо кивнул, начав забирать вправо и потянув за собой Мещерякову (все-таки про себя я по-прежнему вспоминаю ее девичью фамилию). Казачка мазнула по мне гневным и одновременно тревожным взглядом, в глазах ее читалась то ли мольба, то ли приказ — «сбереги себя»! Попробую Оль, попробую… Мне вообще-то умирать никак нельзя, да только как тут можно сберечься? Только драка, и только до победы — побежденным от фрицев пощады ждать точно не стоит…

Я сам насколько возможно быстро ползу к третьему, крайнему слева капониру, от которого еще совсем недавно подавал голос снятый с танка ДТ. Ползу насколько возможно быстро по недавно примятой гусеничными траками и солдатскими ботинками высокой траве, уже вновь тянущейся вверх, к небу. Жизнь берет свое… Прополз я наверное, метров под сто, но немцы итак сосредоточили огонь карабинов и скорострельных МГ на пытавшихся бежать вперед, но теперь уже залегших рабочих завода. Так что я рискнул, и за две короткие перебежки покрыв практически всю оставшуюся дистанцию до вроде бы уцелевшего танка. Вроде бы — потому что приблизившись, я увидел целых две пробоины в башне тридцатьчетверки.

— Ты кто?!

Голос спрашивающего сухой, надломленный. Отвечаю уверенно, максимально дружелюбно — особенно в сложившихся обстоятельствах:

— Я старший лейтенант Самсонов, 282-й полк войск НКВД. Ты нас прикрыл буквально пяток минут назад, спасибо!

— Ага… Вас же вроде трое было?

Вместо ответа я бегом преодолеваю последние метры до стоящего в капонире танка и падаю рядом с забрызганным кровью сержантом, все еще держащим у плеча телескопический приклад пулемета.

— Двоих я отправил к заводским пробиваться, а сам хочу прикрыть их. И заодно рабочим помочь. Тебя как зовут, сержант?

— Федя.

Невысокий, светловолосый парень как кажется, контужен. Отвечает он чересчур громко и заметно, что ему приходится вслушиваться в мои слова, чтобы понять их смысл. Да и взгляд у танкиста плывет…

— Ты кем в экипаже был?

— Механик-водитель.

Я понятливо кивнул. Бронебойная болванка, пробившая башенную броню, зачастую приводит к детонации боеукладки. Но если последняя пуста (или практически пуста), болванка вполне способна перебить экипаж, рикошетя от внутренних стенок. Судя по внешнему виду сержанта, его товарищей немецкие снаряды буквально разорвали на куски, и механу просто повезло уцелеть. Страшно представить, что сейчас твориться внутри машины…

— Слушай, Федь, а у вас еще снаряды оставались, не знаешь?

Парень страдальчески посмотрел на меня — как видно, возвращаться в танк он не хочет ни под каким предлогом, но внутренняя честность добросовестного крестьянского парня (выводы я сделал по его простому, добродушному лицу и крепких мозолях на руках) не позволила соврать:

— Я слышал слова командира — бронебойные все. Но мы брали еще осколочно-фугасные, на стрельбах не все отстреляли.

Прямо, доверительно посмотрев механу в глаза, я начал буквально на пальцах объяснять, что необходимо сделать:

— Федь, наши там гибнут — моя рота накрылась целиком, сейчас и рабочим достанется по первое число. Мы должны хоть как-то им помочь… Я стрелял из пушек, примерно знаю принципы наводки и зарядки. Если поможешь довернуть башню, мне большего и не надо… За экипаж твой отомстим! Ну же, ты ведь смелый парень, был бы трус — нас бы не прикрывал!

Я, конечно, могу и приказать, как старший по званию — но чувствую себя обязанным фактически спасшему нас танкисту. Да и потом, если это будет его собственное решение, механ наверняка станет лучше воевать. Однако после недолгого молчания он огорошил меня своим ответом:

— Так поворотный механизм башни — он слева от орудия. Наводчик всегда и доворачивал… Тем более у нас он ручной — нету электропривода.

Слышь, помощник, а ты чего молчал-то?

Уважаемый игрок, вы и не спрашивали.

Круто блин…

— Ладно, Федь. Тогда будь здесь, если что, прикроешь из ДТ.

Парень облегченно кивнул, после чего заметил:

— Товарищ старший лейтенант, я ведь курсовой пулемет снял, а там еще спаренный в башне остался. Дисков всего нечего было, у меня вот только два. Может тогда бросите мне оставшиеся?

Залезая в нутро тридцатьчетверки, в один миг превратившейся из боевой машины в братскую могилу, я едва сумел вымолвить:

— Посмотрим…

В ноздри практически сразу ударил тяжелый, удушливый запах сгоревшего тола, крови, распотрошенных внутренностей. Бойня, твою дивизию, настоящая, гребанная бойня… Пробираться наверх расхотелось, как только я увидел рядом с креслом механика-водителя оторванную кисть. А когда разглядел на кресле наводчика танкиста, практически порванного в районе живота, и чьи сизые кишки толстыми колбасками вывалились вниз на полметра, меня и вовсе обильно так, жестко вырывало. А когда я поднял взгляд — и еще раз.

Невероятным усилием воли, буквально зарычав от ярости и брезгливости, я пополз наверх, столкнув с сиденья тело убитого командира. Тот словно мешок, завалился набок, освободив испачканную кровью и нечистотами седушку… Тут же я разглядел и заряжающего, в груди которого зияет страшная дыра — сквозь нее виден пол… Но после картины воистину жуткой смерти командира танка, тело неизвестного мне младшего сержанта, показалось уже не таким и обезображенным. При этом мысленно я поблагодарил всех Святых, что четвертого члена экипажа в танке просто не оказалось — видать не радийная это тридцатьчетверка, а может, просто не было его сегодня на учениях, стрелка-радиста…

Глубоко выдохнув, вздохнув и снова выдохнув, я потянулся к казеннику орудия. Слава Богу, он оказался пустым — бери снаряд, да досылай, вот и весь сказ. Кстати, один осколочный я разглядел у тела мертвого заряжающего, еще три — в практически пустой боеукладке в задней части башни. Не густо… Но салют по погибшим танкистам дать хватит!

Дослав снаряд в казенник, я вновь глубоко выдохнул, преодолевая брезгливость, и сел в темную, кровавую жижу, растекшуюся по сидению. Положив правую руку на маховик вертикальной наводки, очень аккуратно, медленно навел орудие по высоте стоящих впереди фрицевских панцеров, затем взялся левой за маховик ручного привода поворота башни. Я принялся крутить его, еще медленнее, молясь, чтобы фрицы не заметили движения башни давно замолчавшего танка…

Наводи на борт ближнего. У него толщина брони сбоку тридцать миллиметров, как у «штуги». А на испытаниях, организованных на советских полигонах, осколочно-фугасный снаряд калибра 76 миллиметров, выпущенный из орудия Ф-34, проломил броневые листы именно этой же толщины. Осколки и куски брони гарантированно уничтожили бы экипаж… Так что наводи.

— Ну, коли не шутишь, попробуем…

Действительно, вражеские машины, расстреливая сейчас Т-34 заводских рабочих, развернулись к ним более толстой лобовой броней — и подставили мне борт. Правда, я уверен, что после первого же выстрела — особенно если удачного выстрела — немцы развернуться лбами ко мне… Но что мешает мне сделать этот выстрел по ненавистным «тройкам»?!