Футурист Мафарка. Африканский роман

– Таким храбрецам, Муктар, как ты, – все позволено!.. Иди!

Тогда гигант стал на колени и, подняв руки к небу, произнес молитву. Потом он поклонился Мафарке и перешагнул через вал. Все наклонились между просветами зубцов.

Рыжий ужас тек потоками лавы с боков солнца, затопляя площадь. И солдаты чувствовали, как он скользит и струится ледяным потом по их спинам.

– Брат! Брат! – кричал Магамал, крючковатые пальцы которого заливались кровью, так крепко он схватился за зубец.

– Что с тобой, Магамал?.. Говори!.. Почему ты так дрожишь?

– Мафарка, я хочу пойти за этим человеком!

– Нет, ты должен остаться здесь, подле меня!

– Мафарка, мои ногти горят от желания разорвать щеки этих негров!.. Надо, надо мне спуститься!.. Я хочу идти туда!.. Все мои внутренности влекут меня туда!.. Мое сердце, свободное от любви, наполняется до краев, свирепой храбростью!..

– Нет, нет, мой брат! Ты уже во власти бреда! Надо увеличить в стократ ценность твоей храбрости, обуздав его мудрым расчетом! Твой час еще не пробил. Дай уйти этому человеку, которому осталось жить только несколько дней. Он спешит к смерти!..

– Но, видишь ли, Мафарка, я тот, каким ты был когда-то, скажи! Разве ты не нашел ничего другого, кроме отвратительной любви к опасности?.. Значит, только мертвые могут выполнять славные деяния?!..

Тем временем ужас наклонял все торсы поверх вала. Все хотели видеть Муктара. Но бугры стены еще прятали его. Все топтались от тоски, задыхаясь в страшном беспокойстве. Наконец тот появился, роковой и нагой, более величавый, чем последняя колонна рушащегося храма среди вертящейся толпы пламени и дыма. Утес, о который бьется пенистая волна псов.

Вдруг Муктар ринулся к негритянскому вождю. Тот ждал, застыв на огромной лошади, покрытой попоной из зеленых и вонючих кож. Походка Муктара была горда и благородно ритмична. С поднятой головой, с глазами, устремленными на ослепительное солнце, он равнодушно потряхивал сероватой собакой, приклеенной к его спине, подобно огромной улитке.

Черная собака повисла на правой руке вместо щита. Моментами, корчи этого отвратительного животного придавали Муктару вид сокольничьего.

Ужас и смятение все больше и больше волновали воинов-арабов, склоненных над валом по мере того, как уменьшалось пространство между двумя грозными противниками.

Когда Муктар достиг тени большой лошади, он одним движением поясницы стряхнул псов, которых нес на себе, согнул колени и прыжком бросился на негритянского вождя. Прыжок был так стремителен, что тот был сброшен с лошади под тяжестью нападающего. И они оба исчезли под новым приливом лающих псов.

В это время Мафарка поднял свою правую руку, крича:

– Магамал!.. Стой, Магамал!.. Победа за нами!..

Когда последняя голова жираффы согнулась, дрожа всеми мускулами, – у подножья крепости было только большое желтоватое и грязное озеро, откуда торчали конвульсивные морды.

Вдали, в облаке пыли, продолжительный лай…

Стоя в амбразуре, Мафарка, голый до пояса, задыхался от победной радости между гигантскими военными жираффами, как адмирал среди высоких мачт флота. Смотря с тоской за гавань на великолепие заката, он грезил о том, чтобы задремать на пышных облаках, пурпурных подушках, наваленных в кучу на ковре моря.

И он протягивал руку, чтобы взвесить на могучей ладони чудесное солнце массивного золота; солнце, которое какой-то невидимый бог предлагал ему, как награду за победу.

Потом, возвысив голос, он пропел молитву:

– Ты здесь возле меня, я в этом уверен!.. Ты покровительствуешь мне, летящий бог, бог быстроты и неистового спазма!.. Бог пота, хрипа и агонии!.. Бог в форме X, молниеносный волчок, жужжащий на верхушке времени! Зрачок с поволокой! Детский рот, который лепечет бледные истины!.. Окровавленная колесница войны, увлеченная на склоны твоим весом, который топчет крупы твоих голубых кобыл! Бог в кровавой колыбели, которого душат вонючие сосцы кормилицы!.. Я чувствую, я чувствую твою руку, твою отеческую руку из свинца, расплавляющегося от доброты на моем плече. Это ты даровал мне победу! Я благодарю тебя!

«Аллах! Вот, я становлюсь на колени и обнимаю твои ноги! Где они? Везде! Они везде на кривой мира! Я прячу лицо мое во прах и я лижу эти зубцы, ибо твои ноги без сомнения в этот момент покоятся на них!

«Я умоляю тебя принять горячий и сладкий запах, который поднимается ото всех этих трупов! Ласкай и пекись твоими большими золотыми руками об их гниющих животах, чтобы ускорить освобождение их душ! Вдыхай ядовитый пот этих пылающих тел, которые открылись для крепких поцелуев смерти, чтобы обрадовать белые глаза родины! Это их последняя жгучая и осипшая просьба, их последнее бешеное хрипение героического отчаяния, поднимающегося к тебе!

«А вы, воины, татуированные ящерицами, простите мне, что я вас пережил, собирая, как зеркало, все лучи славы!.. О, неведомые мертвецы, простите мне, что я таким образом обогатился вашими усилиями, укрепляя мои легкие вашим великим и смелым дыханием!..

«О, не сердитесь на меня за то, что я – такой недостойный наследник всего божественного света, чье будущее вы соткали своими яростными жестами! Я вас всех похоронил в своем сердце, всех, великих, знаменитых и скромных, всех, чтобы моя сторукая, стоустая память навсегда вас приветствовала, воспевала и благословляла!.. Аллах! Аллах! Аллах!»

Награда за победу

Тем временем слух о победе уже полетел с вечерним ветерком, овевая восхитительной прохладой ревущие внутренности и легкие города.

Отовсюду, по идущим вверх тропинкам и улицам, пьяный от радости, взволнованный, потрясенный безумными надеждами и растерянный город растекался в счастливой болтовне, придвигаясь к валу, чтобы приветствовать защитника Телль-эль Кибира.

Мафарка ждал граждан, стоя рядом с братом своим, Магамалом, на внешней террасе цитадели, в час, когда солнце наклоняется, чтобы пить из свежих источников моря.

У розового вечернего света была тяжелая и мягкая прозрачность ароматного масла, которое прохлада выставляла своими женскими руками на большом теле города, этого уставшего бойца.

Мелодический вечер, вечер телесной усталости и опасности, которая медленно успокаивала грозную мускулатуру крепостей, еще сокращенных от буйности, и привскакивающий валовой остов.

Все жители, опьяненные пышностью праздничных нарядов, собрались на площади Файум, чтобы торжественно вручить победителю королевскую корону.

В этом приливе всепоглощающего энтузиазма было решено, что молодые девушки города должны были явиться в тот же вечер к Мафарке во главе процессии и отдаться его желаниям, будь это хотя бы минутный каприз.

Они уже приближались, одетые в платья желто-кенареечного цвета, отлично сидевшие на фигуре и оставлявшие шею свободно-открытой. Девушки несли ветви цветущей вербы, но скорее их голоса опьяняли атмосферу нежной, сладкой и пленительной мелодии, в которой, казалось, все певчие птицы расплавили свои вокализы, чтобы привести в восторг возбуждающую и божественную теплоту этого летнего вечера.

Самые богатые из девушек ехали замысловатой и скачущей рысью на ослах, украшенных черными попонами с длинными разноцветными косичками и тесемками и c хомутом из голубых жемчугов. А отцы девушек, c длинными кольчатыми бородами, в тюрбанах из голубого газа, смотрели на них издали, сидя на высоких верблюдах, покрытых зелеными шелковыми тканями, сплошь вышитыми раковинами. Точно утесы, покрытые водорослями в текучей радости зари.

И Мафарка смотрел издали на эту волну, осыпанную лепестками, которая колыхалась между оранжевыми стенами поднимающихся передников и, казалось, извлекал из них звон лиры и влажные аккорды бенджо…

Его грудь наполнялась мучительным и кислым ароматом славы.

– Не покидай еще меня, суровое солнце, солнце энергии и жестокой силы! Вот ты отрываешь от моего тела, один за другим, клыки воли, которые были вделаны в мою плоть… Это твои лучи красной лавы текут в моих жилах…

«О, море огня, не убегай же от меня далеко!.. Иначе я буду только гавань, засыпанная песком, я буду ничто, если ты выйдешь из моей груди, о, солнце!..

«Ибо ведь видишь ты: моя душа боязлива… Она не умеет приять эту подавляющую радость, и я чувствую, что задыхаюсь под наплывом восхитительного сладострастья!»

Когда молодые девушки были собраны в пестрые букеты на ступеньках террасы, Мафарка почувствовал на своем лице переменчивую ласку томного веера из перьев, колеблемого невидимой рукой.

Они мерно качали цветущей вербой, словно желая отогнать дурные сны от уснувшего ребенка. Их волосы, окрашенные в цвет лавзонии, были заплетены в тугие косы, которые поддерживались монистами, сделанными из маленьких золотых монет, чей кристаллический звук сопровождал небрежные движения девушек, похожие на движения пловца. Сладкий прилив и отлив желания смущает и пугает их черные зрачки газелей и качает их гибкие станы.

Мафарка вдыхал их девственный аромат, который проникал в его душу через тенистый портик воспоминаний и бежал по коридорам вен и по натянутым канатам нервов. Веер их голосов и жестов ласкал короля идеальной свежестью. Он ощущал в глубине своего сердца женскую руку с грациозными и острыми пальцами, которые понемногу сжимались.

– Магамал! Магамал! Где ты?

И Мафарка с радостью почувствовал под своей рукой лихорадочный жар лица брата, в то время, как он наклонился вперед над расцветшей и трепещущей жатвой весенних девственниц.

Они поднимались поспешным и тесным, но робким потоком, прячась одна за другую. Каждая выталкивала вперед соседку, выталкивала с гримасами и ловкими кривляниями, которые давали возможность оценить упругость и эластичность ее грудей. Потом, вдруг они прятали глаза в безумных травах волос, смеясь ароматным смехом.

Так изгибаются от радости полевые цветы под игрой солнца и ветра, которые скачут весной, как прекрасные школьники, отпущенные на волю.

Над грандиозной свитой Мафарки распускались в вышине неправдоподобные минареты, профиль которых усложнялся галереями, колоколенками, арабесками и колонками. Они походили на гигантские голубые ирисы, касающиеся облаков своей золотистой гусеницей, которая воспевает кисловатый запах любовного пота и знойного целомудрия.

– Мы пришли к тебе по капризу и безумию, ничего не зная и ничего не желая!.. Наши щеки порозовели от испуга, ибо мы никогда бы не осмелились прийти к тебе… О, нас ведет не любовь и не любопытство! Но вечерний ветер толкает нас друг за дружкой к твоим ногам, словно маленькие волны на морском берегу… Не брани нас! Ведь это наши родители приказали нам, а мы послушны!..

В самом деле, их томный жест производил чудеса, потому что там и сям в голубом небе, украшенные ромбовидными изображениями, острия зеленых минаретов покрывались живыми и мелодическими венчиками, а купола мечетей в пурпуровых пятнах, казались рассеченными, как свежие арбузы.

– У нас есть плоды, сорванные для тебя, и груды цветов, чтобы оживить твои ноздри, сожженные ветром битвы, ибо ты освободил город. Ты умеешь побеждать лучше, чем всякий другой воин, твоя сила ужасна, твоя грудь крепче вала!.. Мы не знаем этого… Нам так сказали… Мы никогда не видали тебя… Ты всегда был на самых высоких башнях!.. Конечно, ты презираешь нас за то, что мы такие хрупкие, бесполезные и робкие!.. Твои большие глаза пугают нас!.. Но, если ты хочешь взять нас в свои объятия, всех, одну за другой, и поднести нас, как розы, к своим губам, мы позволим это… И это будет приятно нашим родителям… И нам тоже… немножко…

Вдали, голубая толпа передников колыхалась бесчисленной и сжатой массой вокруг домов, которые словно качались от их толчков; качались своими террасами отягченными народом, как дагабиэ во время нильских праздников.

Там и сям большие минареты, неся высоко-высоко на своих кругообразных балкончиках гроздья живых фруктов, колебались, как мачты, и рядом с ними купола мечетей надувались, румянясь, как паруса между последними лучами, этими красными канатами, протянутыми великим бурлаком-солнцем.

И, казалось, весь город тихо скользил в большом райском Ниле, под лазурью, пропитанной фиолетовой прохладой… О, великолепие вечера, изумленного своей собственной красотой и обреченного умереть!..

Мафарка с восхищением чувствовал, как этот голос, колеблющийся по прихоти света, входил в его сердце с качанием колыбели, жалобным кваканием руля и стонами блоков.

Высоко, в небе, голоса хлопали крыльями с улетевшим отрядом огненных журавлей и c гибкостью голубей, летящих и держащих розу в клюве.

Вдруг Мафарка испытал тягостное чувство, заметив, как дрожит под его рукой лицо Магамала.

– Магамал, что с тобой?.. Почему ты дрожишь?..

– Брат, не беспокойся об этом… Это летний вечер леденит мне спину. Но пение этих девушек мне приятно.

– Почему же ты так побледнел?.. Магамал, мой возлюбленный Магамал, час твоего счастья пробил только что… Иди к своей супруге и подольше отдохни на ее сердце!.. Вот авгурский поцелуй, который дает тебе во имя Аллаха, Мафарка!

Не отвечая, Магамал позволил поцеловать себя. Он медленно прижал губы к щеке брата. Мафарка вздрогнул от ожога этого поцелуя и грустным взором следил за любимым юношей, который удалялся, побледневший, и исчез, как легкая тень.

Потом взгляд короля замедлился на чудовищных крупах жирафф войны, выделявшихся на меди заката, принимавшего мало-помалу бронзовый оттенок.

Зенит казался жестким и выпуклым, как огромный свинцовый щит, в то время, как на востоке, у последнего предела песков, горы драпировались в светящийся порошок: воинственную и летающую душу пустыни. Мафарка пристально разбирался в своих честолюбивых замыслах, очерченных ясно, как эти верхушки цвета жженного кофе, которые резко выдавались на бледном западном небе. Мало-помалу небо повсюду смягчалось, переходя от оттенка желтой меди к желтой влажности бананов, чьи желтые ветки с плодами качались над его головой; кадило, в котором горел чудесный сахар.

Тогда чувственное желание вечера, коснувшись сначала ноздрей, а после губ короля, напомнило ему о лакомых молодых девушках. Кротким жестом он велел им приблизиться; но они пели, от всего сердца, без памяти, забывшись, запрокинув назад голову, полузакрыв глаза, чтобы лучше впивать дикий запах торжествующего и победного самца-властелина.

– Приблизитесь и придите в мои объятия, чтобы я мог вкусить вашу ароматную девственность!..

В этот миг, благодаря волшебству африканских вечеров, небо вновь зажглось, точно солнце делало вид, что возвращается. Скрытная, розовая и синеющая окраска украсила пейзаж, который кричал от наивной радости.

Молодые девушки сейчас же замолчали, чтобы послушать голос света, являя свои зубы, белые и мелкие, как чешуя сосновой шишки.

Тогда Мафарка заговорил вкрадчивым и бархатным голосом, который, казалось, был еще смочен идеальной кротостью материнского молока.

Летящий ветерок иногда срывал с губ короля, жестких и грубых, мелодические лепестки. Вокруг Мафарки девушки склонились, прижавшись стройными выгнутыми телами, причем, задние старались просунуть голову через передний ряд, и, словно висели, подобно бананам, на вкусном стебле его голоса.

– О, я беру вас всех!.. И я охотно буду ласкать умело и сладостно ваши тела, освободив их от шелковистой коры. Я предугадываю, что они жгучи и хорошо предназначены для тонких и буйных любовных драк. И мое тоже, несмотря на то, что оно вынесло столько ударов сабель, несмотря на столько ночей, скорее раздавленных, чем проспанных, на камнях… О, я знаю, я знаю, как надо любить и ласкать…

Он ходил, говоря это. Просторный и гибкий ритм его шагов очаровывал молодых девушек, которые кудахтали от удовольствия, следя за образными жестами, которыми Мафарка очерчивал контур своих идей. Это был неизреченный рай, который они видели цветущим на губах короля, среди пожара его взглядов; они грезили растянуться под заманчивой тенью его длинных ресниц.

– Я знаю, что для того, чтобы заставить вас извиваться от удовольствия надо щекотать вас повсюду, повсюду… пятки и пахучие гроты ваших подмышек, которые зовут любовь криком, как псы при апрельской луне. И шутки тоже! Я знаю массу шуток!.. И забавных историй, которые заставят вас запрокинуть головы на подушки!.. Да, да! Когда я вам их расскажу, вы схватитесь обеими руками за круглый живот и обнажите ноги и замашете ими, как при прощании перед отъездом; и они замкнутся, как клешни краба над своей добычей! В августе, когда в окна врывается желтый цвет и острый запах тоски; когда жар жужжит вам в уши мушиным голосом! Жужжит: – Слишком мало, слишком мало быть голой! Надо освободиться от жгучего шелка и материй, которые покрывают ваши, распухшие от нестерпимого зуда, груди… О, я знаю, что надо делать!..[52]

«Как видите, я вас не презираю… Я вас люблю и понимаю вас всей культурной жаждой плоти, которая вскопана глубокими, высохшими и черными колодцами… Но вы будете несчастны потом! Ибо высшее, чего я жажду, это желание убить вас!.. Что вы можете требовать от живого кинжала, каким являюсь я?!.. Ах, лишиться сегодня вас до первой ласки, после первого беспомощного состояния ваших страстных и растопившихся зрачков!.. Ах, лишиться вас таких, каковы вы есть, целиком закрытых корою стыда!.. Но я мечтаю, увы! о неизбежном удовольствии сорвать эту кору с вас длинными полосами, как обнажают огромный тропический плод!..

«Остановиться здесь: вот мучительное опьянение! Вот мед моего желания!. Но предрешено, что вы будете разорваны моей свирепой силой, оцарапаны и вспаханы, как колеи, зубчатыми колесами моего огненного, эгоистичного и хищного сладострастия!..

«Я хочу вас всех, о, сочные девушки моей победы!. Девственницы с глазами спелой жатвы! Девственницы с глазами выигранной битвы! Награда за пролитую кровь! Великолепный дар моего любимого города!..»

В этот момент дурашливый старик приближался, c трудом протискиваясь сквозь шумящий водоворот толпы, которая раздвигалась при его проходе. У него была походка гиппопотама. Его нос, на котором возвышался фиолетовый рог, и его широкая каштановая одежда, отягченная драгоценностями, делали его похожим на носорога.

Не вздрогнув, Мафарка тотчас же узнал Биобудана, верховного шейха и главного советника Бубассы. Чего ему бояться этого подлого и раболепствующего льстеца?

И большими мягкими шагами ягуара Мафарка приблизился, среди опьяняющего расцветания девушек, и поклонился с непринужденной элегантностью, приняв среди тишины скипетр, который ему протянул дрожавший старик.

И стоя на террасе, Мафарка скрестил на своей голой груди могучие руки, под нажимом которых задрожали его нагрудные звучные щиты.

– Аллах! Аллах! Аллах! – пропел он. Я благодарю, великий народ Телль-эль-Кибира, за предложенный мне скипетр и за живые, благоухающие цветы!.. Слава умирающего солнца возрождается в моей триумфальной заре. Вы будете тенями, брошенными моей; бронзовою волею перед лицо раскаленного солнца!..

«Вы будете отныне повиноваться мне без принуждений, как тени повинуются солнцу!.. Во имя Аллаха, я приглашаю всех великих города на праздник коронования, в Чрево Кита!.. Весь народ в этот вечер будет есть за моим столом, который продолжится от залы, где буду я, до вала укреплений и повсюду на улицах города!»

Белые дома окрасились в лиловый цвет под небом чайных роз, где муэдзины замолчали, оставив голубые дыры. А между тем финиковые пальмы, наполовину окунутые в полумрак дворов, качали в вышине свои ослепленные султаны, плававшие в счастии.

Чрево кита

Уж наступал вечер, когда Мафарка достиг галопом переулка, который бежит зигзагом по спине высокого мыса до крепости Газр-эль-Гузан, чья меловая масса возвышается там, в красноватых сумерках, как гигантская улитка, высоко неся голову маяка с его проворными рогами света.

Последние лучи солнца укрылись на небе и на море; небо и море имели влажную и звучную глубину раковины, потому что негр, лежавший там, играл на флейте, чтобы убаюкать и рассеять дрему рассыпанных эхо.

Казалось, он выдувает из своей трубочки слезы, наполненные воздухом, которые отрываются одна за другой и поднимаются вверх, отливая в пространстве цветами радуги. И жалобная мелодия склонялась в лазури, иногда укладываясь на ложе жары или качаясь на качелях ветерка. Но нежность вечера не могла смягчить сердце Мафарки, который, сидя в седле, ускорял ударами шпор галоп своего коня. Мостовая была так липка и грязна, что Мафарке приходилось изо всех сил натягивать поводья, чтобы, конь не проскользнулся между угрюмыми коленями кубических домишек.

Они опирались друг на друга, опустив ноги в пенистую волну и подбоченясь, как рыбаки, которые тащат из воды сети. Казалось, что черноватый переулок вибрировал, танцуя, как канат, протянутый под шумными телами домов.

Их усилие было неутомимо, потому что они, может быть, чувствовали на конце каната нечто широкое, обширное и богатое, как море.

Мафарка двигался между тоскливыми ожиданиями стольких жалких дверей, уханье которых удваивалось с трепетанием первых отраженных звезд, которые создали иллюзию чудесной рыбной ловли.

А тем временем от низа стен отделялись тени, ползущие, к Мафарке, как предательские черепахи, о которые Эфрит чуть было не споткнулся пару раз; так клейки и скользки от рыб, чешуи и водорослей были их щиты.

Кислая и приторная вонь отвратительно смешивалась в его носу с идеальным ветерком, бредущим с моря. Так катаральный хрип бессильного старика портит дыхание девственницы.

Таинственное беспокойство овладело понемногу Мафаркой, усиливаясь по мере того, как он входил в почтенную крепость Газр-эль-Гузана, работы его отца Раз-эль-Кибира, короля африканских королей.

Грозные ряды стен дразнили море вечным прибоем пены, под верховной волей ночного маяка, который раздирал дальнюю темноту светящимися ножницами, навеки свидетельствуя гений своего созидателя.

Мафарка почувствовал, как содрогаются его внутренности, когда он узнал земную печать этого полубога, который зародил его самого когда-то, может быть, в вечер победы над соединенными королями пустыни.

Это его отец задумал план этих изумительных подземелий, вырытых в граните мыса. Он сам руководил постройкой этого фантастического Чрева Кита, созданного для того, чтобы приглашать туда вассалов и предлагать им насладиться зрелищем агонии королевских врагов, гибнущих под зубами голодных рыб.

Радостная жестокость господствующего разума, которая равняла свою молниеносную волю с точностью оплодотворяющего солнца.

Что касается его, сына, не смог бы ли и он когда-нибудь возобновить над Африкой равновесие этой могущественной души? Какие предсказания читал он в форме облаков, плавающих над морем?

Мафарка не остановился на этих изысканиях и, оставив направо спиральный путь, который поднимался к маяку, и, не поджидая свиту факелоносцев, он устремился влево, в закрытую дорогу, спускающуюся уступами и скачками к подземелью.