Только люби

А впрочем...я ведь должна была дать ему все, что захочет и где захочет в любое время дня и ночи. Значит, придется выполнять условия договора, хоть и отчаянно хотелось сказки и романтики.

Вздохнула, отзеркалив позу Стаса.

— Не думала, Беляев, что ты мне свидание зажмотишь, — покачала головой, грустно улыбнулась. — Но если тебе так приспичило, — дернула плечом и глянула на застывшего каменным изваянием Бродина. — Давай, Богдан, показывай свое укромное местечко.

Странно, но Стас молчал всю дорогу. В то время как Богдан на ходу рассказывал о попадавшихся нам на пути аттракционах. Только ничего я не замечала, смотрела себе под ноги. Вдруг стало невыносимо тоскливо, потому что сама испортила себе вечер. Но я так устала держать под контролем собственные эмоции, что все это вылилось в банальное подначивание. Глупо и можно было бы посмеяться, но отчего-то хотелось спрятаться в шкаф, укрыться с головой и выпасть из реальности на пару недель, чтобы в один прекрасный день выбраться из укрытия и понять, что каждый прожитый день был просто сном. Долгим и болезненным, но сном. Усмехнулась. Все это так же нереально, как благородство Стаса. Лучше сейчас принять правду, что все это он затеял, чтобы запудрить мне голову и быстрее развести на секс, который он получил бы в любом случае.

А так…решил показать, что он тоже может быть милым и заботливым. И что дальше?

Желание Стаса я ощущала даже спиной: раскаленное, словно угли йога. И моя кожа покрывалась мурашками, а на висках выступал пот, который я торопливо стирала тыльной стороной ладони. Я тоже хотела его, как бы ни пыталась от этого откреститься. Хотела и сама спровоцировала, а потом банально струсила. И вот теперь расплачивалась злостью Стаса и испорченным вечером.

Богдан же не замечал ни моей нервозности, ни возбуждения Стаса. Либо хорошо притворялся, потому что тарахтел без остановки. И когда мы оказались в уютной комнате матери и ребенка («хорошее» укромное местечко для секса, ничего не скажешь): светлые стены, персиковый диван, пара кресел и пеленальный столик, — маленькие молоточки отбивали чечетку в висках. Устало прислонилась к стене, прикрыла глаза, даже не пытаясь унять свихнувшееся сердце. Оно лупило в грудину с такой силой, что мне казалось, я слышала хруст костей. Но ребра оставались целы, а сердце продолжало нещадно гнать по венам отравленную Стасом Беляевым кровь.

— Что, Бабочка, решила мной поиграть? — злой шепот опалил кожу, а сильные руки рывком развернули лицом к стене и распластали по ней.

— Нет, — зашипев от боли, ожегшей щеку. Не понимая, о чем он? Какие игры? Но спросить никто мне не дал, как не постарался объясниться сам.

— Нееет, — удивленно протянул Стас, навалившись на меня всем телом, а ладонями пробрался под комбинезон, задрал футболку и сжал груди, отозвавшиеся на его ласку приятным покалыванием. Закусила губу, проглатывая стон. — Нет, значит, — скользнул по плоскому животу, нырнул во впадинку пупка и ниже, под резинку простых трусиков. Туда, где горячо и мокро. К самой сердцевине, где я вся как на ладони. Обнаженная похотью. — Ну и кому приспичило, а, Ева? — надрывно, тяжело дыша, собрал в ладонь мою плоть, сжал, все-таки выдирая из меня протяжный всхлип.

Наплевав на все, толкнулась ему в руку, жаждая его пальцы в себе. Длинные, красивые, которые сводили с ума с самой первой встречи. Умелые пальцы виртуозного музыканта. И сама не заметила, как комбинезон сполз по ногам на пол. Задрожала, когда Стас двумя пальцами раздвинул набухшие складочки, а большим пальцам надавил на клитор. Ноги подогнулись и если бы не его рука, удерживающая между бедер, рухнула бы на колени. И да, он снова прав...мне приспичило...мне сносило крышу...вот только разогнать всех своих тараканов вовремя я не сумела.

— Какая мокрая…Блядь, Ева…хочу тебя трахать…

— Да… — прошептала, больше не контролируя себя, вжимаясь промежностью в его ладонь.

— Что да, Бабочка? — сипло, потому что он тоже держался из последних сил.

Я чувствовала, как дрожали его пальцы, растирающие клитор и складочки, дразня и бросая меня то в жар то в холод. Ощущала подрагивание его члена, упирающегося мне в попку.

— Так что да, Ева? — и резко толкнулся в меня двумя пальцами, выбивая дыхание. Закричала, но он припечатал мой рот другой ладонью. Впилась в нее зубами, мотая головой, царапая щеку о шершавую стену. Все внутри горело и скручивалось спиралью, которую мог раскрутить только он.

— Ну же, Ева, скажи… — настаивал, всаживая в меня свои пальцы, резко, на всю длину. А я лишь мычала в ответ, потому что не знала, что говорить. Я слова забыла от дикого удовольствия, рождаемого его пальцами, ласкающими и берущими все, что я могла дать.

— Ева? — и резко остановился, а у меня по щекам слезы потекли от разочарования.

И лишь краем глаза видела, как он облизал свои пальцы, закатывая глаза от удовольствия. Те пальцы, что еще мгновение назад были во мне и блестели моими соками.

— Сладкая…какая же ты охренительно сладкая, Ева…

— Стааас, — позвала я срывающимся дыханием. И чувствуя себя бесстыжей развратницей, которой нужна была ее персональная доза секса. — Пожалуйста, Стас…

— Пожалуйста что, Ева? — насмешливо, двумя пальцами выкручивая набухший сосок. Выгнулась дугой, толкнувшись в его пах. — Трахнуть тебя, Бабочка?

— Да, Стас, пожалуйста…

Рывком развернул лицом к себе, прижал мою ладонь к своему паху.

— Хочешь его, Бабочка? Скажи!

Смотря в черные, что бездна, глаза, провела ладонью по всей длине, ощущая, как его член дернулся в моих пальцах…такой большой и красивый. Я помнила. И перед глазами яркими вспышками картинки из прошлого...

…Я сижу в кресле с широко разведенными ногами. Все напоказ: набухшие складочки, истекающее соками лоно и мои пальцы, ласкающие, играющие с твердым клитором…

…Он смотрит на меня космосом своих глаз. И тянет резинку штанов, которая без сопротивления соскальзывает с бедер, освобождая вздыбленный член…

…Как завороженная смотрю, как он обхватывает своими пальцами член у самого основания. Как проводит по всей длине, а на розовой головке блестит первая капля его желания…

… — Давай, Ева, трахни себя…Трахни себя для меня.

И насаживаюсь на собственные пальцы, глубже, сильнее, представляя, что это его пальцы во мне. Что это он ласкает меня языком, а не облизывает собственные губы. И смотрю, как он вторит моим движениям, энергично толкаясь бедрами в руку...

…Мы кончаем одновременно, громко крича. Стас сползает по стене на пол, сжимая в кулаке сперму, вытекающую сквозь пальцы. Сглатываю, ловя себя на мысли, что до одури хочу вылизать его ладонь…

— Хочешь, да, сладенькая? — насмешливо, щекоча дыханием ухо, возвращая в реальность.

Вздрогнула от этого обращения, ошалело посмотрела в черные глаза, где бушевало адское пламя, поглотившее мой космос.

— И я прямо сейчас поставлю тебя раком на этом диванчике и трахну так, что ты сидеть не сможешь, — его голос заставлял биться в истерике все мои инстинкты самосохранения и хотеть его еще сильнее.

Чтобы через мгновение разбиться на осколки от холодного:

— А потом верну твоему ушлепку, который уже завтра продаст тебя одноклеточным Звонаря. Помнится, приглянулась ты им, лапонька…

Глава 10.

Я бы его ударила, уже руку подняла. Но его глаза выжигали во мне черные дыры. Те самые, в которых все исчезало безвозвратно. И моя злость, приправленная обидой на его слова, исчезла в космической черноте.

Что-то было в его взгляде…

Раньше никогда не видела, чтобы так смотрели. Словно стоишь над ущельем, по дну которого растекалась лава. И нет пути назад, потому что за спиной все пылало адским огнем.

Вот что было в глазах Стаса. Необратимость. Когда нет пути назад, только вперёд, даже если впереди - пропасть, наполненная огненной жижей.

И я положила ладонь на его щеку, погладила, улыбаясь от того, как то страшное исчезло из его глаз, растворилось в звездах недоумения.

Он ждал, что я ударю?

И боль острыми клыками вгрызлась в ребра, пытаясь добраться до сердца, что жалобно стонало в груди. Ощутила, как по острым скулам загуляли желваки. Большим пальцем коснулась его твердых и таких вкусных губ, провела по ним, а потом растерла его вкус по своим губам. Облизнулась.

— Никому ты меня не отдашь, Стас Беляев, — улыбнулась шало, наслаждаясь вспыхнувшим в его космосе голодом. Мурашки толпой пронеслись по коже, и я вжалась в стену, пришпиленная его взглядом и руками, упершимися в стену над моими плечами. Но не отступила. — Я сама от тебя уйду. Вот истекут два месяца нашего договора и…

— Ты в это веришь? — хрипло, щекоча дыханием влажные губы.

Кивнула, боясь, что голос подведет; сдаст меня с потрохами. Я знала, что не смогу уйти от Стаса, потому что уже сейчас быть без него – значило оторвать кусок от себя, выдрать с мясом, оставив зияющую пустоту, в которой целых десять лет гулял ветер. И пусть он сволочь и мерзавец, только с ним я чувствовала себя в безопасности.

— Какая же ты наивная, Ева… — мягко, словно приласкал. Зажмурилась, наслаждаясь его теплом и запахом. осторожно втягивая носом горьковатый аромат парфюма, не в силах надышаться. Стас тихо рассмеялся. — Ох, Бабочка, я с тобой рехнусь…

Глаза распахнула, уставилась на него.

— Да это у тебя настроение, что американские горки, — фыркнула обиженно и тут же покачала головой. Взрослые люди, а ведем себя, как подростки обезбашенные. Детский сад, ей-богу.

— Американские горки, говоришь? — задумчиво осмотрел меня с головы до ног, огладил горячими ладонями бедра, вниз, рождая колкую дрожь каждым прикосновением, ниже, к ступням, на которых гармошкой сбился мой многострадальный комбинезон. Подцепил одежду и рывком натянул их на меня, спрятав под джинсой мою разгоряченную кожу. — Идем, Бабочка. Будет тебе свидание.

И по носу щелкнул, как будто и не было его злых слов пару минут назад. Вздохнула, застегивая кнопки на лямках.

— Но, — уже в дверях припечатал веско, — это последний раз, когда со мной ты носишь брюки. Только юбки и платья, Ева. Я хочу, чтобы ты была доступной для меня. Всегда и везде. Согласно договору, — добавил, нагло ухмыльнувшись, в одночасье становясь прежним наглым мальчишкой, получающим все по одному щелчку пальцев.

Похоже этим вечером логика мне отказала напрочь. Все, финита ля комедия: сгорели предохранители, отказали тормоза. Ну и черт с ней. Завтра буду слушать нравоучения совести, которая непременно нагрянет.

А сегодня...сейчас...затолкала поглубже не успевший очухаться стыд, выдохнула и, не разрывая взглядов, расстегнула комбинезон. Позволила ему стечь на пол по моим ногам, вышагнула из штанин и, оставшись в одной футболке и простых трусиках, оттиснула плечом Стаса, явно не ожидавшего от меня ничего подобного, обхватила ручку двери.

— Вот она я, доступная для тебя всегда и везде. — Распахнула двери, бросив через плечо: — Согласно договору.

И прежде чем Стас успел опомниться, рванула в молочные сумерки парка аттракционов.

Глупо? О да. Но я в своей жизни не совершала ни одной глупости. Я вообще ничерта не совершила стоящего. Разве что Даньку родила.

При мысли о сыне под кожей растекалось тепло.

Он звонил днем, спрашивал, как я вчера добралась домой. Улыбаясь заботе своего большого мальчика, ответила, что все прекрасно и его друг никому не дал меня в обиду. Правда после упоминания Стаса Данька долго молчал, чего за ним никогда не наблюдалась. А потом и вовсе заявил, чтобы я разводилась с отцом. И надолго выбил меня из колеи этими словами. А на вопрос, с чего вдруг такие заявления, ответил просто: «Я никогда не видел, чтобы ты так смотрела на отца, как на Стаса…»

А я никогда не чувствовала себя настолько живой.

Никогда не была простой глупой девчонкой, наслаждающейся жизнью.

Жила по строгому расписанию, всегда под прицелом: ни шагу без разрешения. Я из дома выйти не могла без отчета: куда, зачем и как надолго. И не приведи Господь пойти не туда или опоздать на пять минут, сразу шквал обвинений. Плохая жена, отвратительная мать, мечтающая сбагрить своего ребенка бабушке с дедушкой.

«Это твой крест, — слышу голос мужа. — И тебе его нести, так что будь добра закрывай спальню на ключ и не смей вешать малого на мою мать».

Остановилась, тяжело дыша. Запрокинула голову, смотря в расчерченное отгорающим солнцем небо. Теплый ветерок ласкал бедра, забирался под футболку, щекотал шею. И возможно эта глупость – мой протест против себя самой. Возможно. Но именно сейчас я чувствовала себя свободной и счастливой. Настолько, что хотелось кричать во все горло и смеяться до слез. Просто жить, отпустив на волю.

Горячие ладони обожгли живот сквозь футболку. Рвано выдохнула и едва не задохнулась от его аромата, такого дерзкого, горько-пряного. И такого родного, что хотелось только им и дышать. пропитаться им, как бисквит кремом, который этот нахал мечтал слизывать с меня.

— Провоцируешь? — хрипло, губами прихватывая мочку уха.

Качнула головой, в последнюю секунду проглатывая опрометчивые слова. Но они как назойливые пчелы, жужжат в висках, щекочут нервы.

— Ты хоть представляешь, как сейчас выглядишь, Ева? — зло, до боли сжимая бедра, вжимая меня в себя так, что я чувствовала его эрекцию. Выдохнула, а по коже табуном мурашки жалили, что назойливые пчелы. И там, где его пальцы сдавливали бедра – жгло нестерпимо.

— Как? — хрипло, потому что в глотке – пустыня Сахара без намека на спасительный оазис, а в крови чистый адреналин, сжигающий здравый смысл.

Слышу, как Стас втянул носом воздух. Как нервно сглотнул и потерся носом о мою шею. Замерла, предвкушая его ответ.

— Как конфета для диабетика: и хочется, и колется, но нельзя, потому что сдохнешь, едва попробуешь. Вот только я уже не жилец, Бабочка.

Сглотнула и развернулась в его руках, утопая в космическом взгляде, на дне которого кружили черные смерчи. Ладони скользнули по спине, плавя позвонки, зарылись в волосы на затылке. Облизнула вдруг пересохшие губы, приковывая к своему рту все внимание Стаса.

— Блядь, Ева, у тебя рот грешницы. Чистая похоть.

Надавил большим пальцем на нижнюю губу. И я послушно впустила его в свой  рот.

О нет, Стас, ты даже не представляешь, насколько я девственна именно там. И что тебе вряд ли привалит счастье в виде утреннего минета.

Но его палец нырнул  внутрь, прошелся по языку. И меня таким мощным разрядом прошибло, что я вцепилась пальцами в его плечи, с изумлением уставившись в его полыхающие страстью глаза. Сомкнула губы вокруг его фаланги, утягивая в жаркий плен. Кончиком языка постучала по мягкой подушечке и втянула, как самый сладкий леденец.

— Бляяядь, Ева… — выдохнул, оцарапывая кожу о мои зубки. — Хочу твой язычок на своем члене. Хочу загнать тебя в рот по самые яйца…Хочу, Ева. Как же я хочу трахнуть твой грешный рот.

А меня трясло от его слов и между ног пульсировало так сладко, что хотелось того же. Хотелось узнать, какой он на вкус. Поласкать язычком, а потом вобрать его как можно глубже и почувствовать судорогу его оргазма в своем горле. Хочу, чтобы он стал спасительным оазисом в моей выжженной пустыне.

— Но я не могу, — процедил сквозь зубы. — Я конечно мудак, но я обещал тебе свидание.

— Плевать, — прошептала, не узнавая собственный голос. Не узнавая саму себя.

Но мне тридцать семь. У меня взрослый сын и я имею права получить от жизни как можно больше удовольствия. Наверное, теперь я могу хоть немного пожить для себя. В это мгновение. В эту самую секунду, когда Стаса смотрел так, будто на него рухнул небосвод. Но самый мощный удар я оставила на сладкое. Перехватила его за руку и потащила туда, куда зареклась подниматься еще в детстве: на чертово колесо.

А перед самой кабинкой замерла и выдохнула, заливаясь румянцем.

— Только я не умею.

Да, мне тридцать семь, у меня взрослый сын и двадцать лет брака за плечами. Но я ни разу в своей жизни не делала минет. Попыталась однажды, но едва коснулась губами члена мужа, как меня вырвало. С тех пор при мысли об оральных ласках меня мутило. Да и муж не настаивал больше.

Но Стас, кажется, не понял. Замер, вздернув свою нереально тонкую бровь, идеальную и без намека на серьгу. Наверняка даже следа не осталось за десять лет.

Ты повзрослел, Стас, и так никогда и не надел мой подарок.

Взгляд невольно упал на широкое запястье в манжете рубашки.

Когда-то давно на его запястьях болтались причудливые фенечки. Он любил украшения и никогда не считал их чем-то постыдным или девчачьим.

Стас Беляев…всегда такой. Он делал все, что хотел. Всегда плевал на правила и никогда не позволял никому насмехаться над собой. И если ему нравилось носить браслеты – он их носил. Если он хотел «пробить» бровь – он просто шел в салон. Он приручал мир, чтобы заставить его играть по своим правилам. И всегда выделялся из толпы.

Когда-то давно я подарила ему золотой браслет ручной работы, за который отдала все свои сбережения: тройное плетение и узкая пластинка с гравировкой. Красивый, он бы идеально смотрелся на его запястье. Но я уверена, что он так и остался на ручке той двери. И обида так не вовремя скрутила сердце.

— Ева, — позвал, напряженно всматриваясь в мое лицо. И…потер правое запястье.

Поймала этот жест и не отпускала. Он всегда ненавидел часы, но на смуглой коже светлела тонкая полоска, словно там что-то носили. Сглотнула.

— Я не умею делать…минет, — запнулась на слове, как неопытная девчонка, и покраснела, кажется, до самых кончиков волос.

А Стас…шагнул ко мне, обхватил двумя пальцами подбородок, приподнимая.

— Повтори, — не потребовал, попросил.