Собибор. Взгляд по обе стороны колючей проволоки

(Из письма ученицы 8 «б» класса Пашинской школы Некрасовой Татьяны.

1 марта 1971 г.).

Назойливая мысль все время тревожит меня. Стоит ли ворошить прошлое?

Нужно ли это?

Стоит ли снова с болью в душе вспоминать тяжелые годы Второй мировой войны, трагически сложившиеся для миллионов людей не только Советского Союза, но и для многих стран Европы.

Читая сегодня газеты 1972 года, я вижу, что фашизм еще жив. Он постепенно выползает из своих нор, надеясь снова разжечь тот страшный огонь, который им удалось разжечь в тридцатых и в сороковых годах двадцатого века.

Под руководством Коммунистической Партии Советского Союза, в годы Великой Отечественной войны Советская Армия[285], и советский народ разгромили фашистского зверя.

Но все же небольшая кучка озверелых фашистов сумели скрыться от правосудия и притихли на короткое время.

В Федеральной республике Германия, партия ХДС/ХСС[286], фактически фашистская партия, начинает уже открыто устраивать сборища, как во времена гитлеризма, с призывом к реваншу и пересмотру существующих границ.

Недобитые фашисты воскресают, и некоторые из них открыто высказывают бредовые идеи о новом походе на Восток.

Осенью 1941 года, когда фашистская Германия уже напала на Советский Союз, гитлер[287] цинично заявлял:

«Я … отдал приказ без сожаления и жалости уничтожить мужчин, женщин и детей польского происхождения. Только так мы можем завоевать жизненное пространство. Польша будет обезлюжена и населена немцами…

… а в дальнейшем с Россией случится то же самое, что я проделаю с Польшей. Мы разгромим Советский Союз. Тогда грянет немецкое мировое господство»[288].

А 14 июня 1957 года, 12 лет спустя после разгрома фашистской армии, в городе Бремене[289] Федеративной республики Германии, бывший львовский и ростовский палач Оберлендер[290] в своем выступлении говорил:

«В России земля ждет нас, мы должны пустить там корни. Мы должны освободить не только 17 миллионов населения ГДР, но и 120 миллионов человек, населяющих европейскую часть Советского Союза и стран Восточной Европы. Мы должны внушать это нашей молодежи и готовить ее к этому».

Это было в 1958 году, и постепенно из года в год эти недобитые фашисты чувствуют себя все смелее и смелее.

Они мечтают вернуться к прошедшим 1941–1945 годам. Они мечтают опять просматривать кровавые отчеты, которые получали в период оккупации Советской Белоруссии.

Вот выписка из отчета об опыте уничтожения населения пункта Борки в Белоруссии за период с 22 по 26 сентября 1942 года обер-лейтенанта охранной полиции Мюллера от 29 сентября 1942 года[291].

«… 21 сентября 1942 года рота получила задание уничтожить населенный пункт Борки, расположенный в семи километрах к востоку от Мокран».

«… Привожу численный итог расстрела. Расстреляно 705 человек. Из них мужчин — 203, женщин — 372, детей — 130».

«… Количество отобранного скота может быть определено лишь приблизительно, так как на собранном пункте учета не производилось: лошадей — 45, крупного рогатого скота — 250, телят — 65, свиней и поросят — 450 и овец — 300. Домашнюю птицу можно было обнаружить лишь в отдельных случаях».

Еще одна выписка другого фашиста, командира роты капитана Пельса 30 сентября 1942 года, по уничтожению населенного пункта Заболотье:

«… Все население во главе со старостой было согнано в школу, а одна команда тотчас отправилась на расположенные в семи километрах от деревни выселки с тем, чтобы забрать их жителей. Прибывшая тем временем группа СД после тщательной проверки освободила пять семей из этой деревни. Все остальные были разделены на три группы и расстреляны на месте казни, которое было тем временем подготовлено мужским населением деревни. Казнь была проведена планомерно и без особых происшествий, если не считать одной попытки к бегству. Большинство жителей деревни сохраняло самообладание и шло навстречу вполне заслуженной судьбе, которая вследствие их нечистой совести не явилась для них неожиданностью. Казнь была закончена около 12 часов 00 минут».

«… Результаты операции следующие: расстреляно 289 человек, сожжен 151 двор, угнано 700 голов рогатого скота, 400 свиней, 400 овец, 70 лошадей. Вывезено хлеба: 300 центнеров обмолоченного и 500 центнеров необмолоченного. Конфисковано около 150 сельскохозяйственных машин с ручным приводом и многочисленный инвентарь».

В этих двух отчетах все точно, ничего не пропущено. Мы это помним. Но несмотря на террор в Белоруссии фашистским молодчикам было все труднее и труднее бороться с партизанским движением. Вот к примеру, одно из донесений о борьбе с партизанами генерального комиссара Белоруссии Кубе[292] рейхскомиссару Остланда Лозе[293] от 31 июля 1942 года.

«… Поэтому я был весьма благодарен, если бы г-н рейхскомиссар счел возможным приостановить поступление новых транспортов в Минск по крайней мере до того времени, когда окончательно будет снята угроза партизанских выступлений. Мне нужны 100 процентов войск СД[294] для борьбы с партизанами и польским движением Сопротивления, что требует применения всех сил СД, не очень больших численно»[295].

Но фашистам этого было мало. Они создали в оккупированных странах, главным образом, в Польше, концлагеря и лагеря смерти, хотя большого различия между ними не было. Люди разными методами все равно — уничтожались.

В фашистских концлагерях было уничтожено свыше десяти миллионов человек. Весь мир уже знает об этих концлагерях.

«Но существовали еще концлагеря, которые менее известны, чем Освенцим[296]. Майданек[297], Бухенвальд[298], Дахау[299] и Равенсбрюк[300].

Это Треблинка, Собибор, Белжец[301]. Объясняется это просто — они были строго засекречены: весь прибывавший туда «недостойный жизни материал»(так официально выражались эсэсовцы) немедленно умертвлялся в газовых камерах, так что живых свидетелей почти не оставалось.

Многих этих преступников уже нет в живых, но небольшая часть этих палачей еще гуляет на свободе, так как Федеральный суд Федеративной республики Германии считает, что они выполняли приказ фюрера[302].

Прошло более четверти века. Многие узники фашистских концлагерей, освобожденные Советской Армией, вернулись домой, к своим семьям, к мирному труду. Но вернулись далеко не все. Многие погибли во время побега или отдали свою жизнь позднее в боях за Родину и свободу. Многие сражались в партизанских отрядах и гнали фашистскую чернь до окончательной победы.

Земля вновь зарастает травой, ветер дочиста разметает пепел заживо сожженных людей. Весенние воды уносят с собой следы пролитой крови. Но следы кровавых преступлений фашизма сотрут ни годы, ни века.

Народы мира прокляли фашизм и все темные силы его порождающие. Об этом забывать нельзя. Это надо помнить всем и каждому. Чтобы никогда ничего подобного не могло повториться. Потому что человек создан для счастья и мира. А за радость жизни стоит бороться.

Советские люди не могут и не должны забыть преступления фашистской Германии, которая воевала не только с солдатами Советской армии, но и с советскими женщинами, стариками, детьми.

Люди моего поколения, пережившие эту войну, прекрасно сами это помнят. Нет семьи в любом конце Советского Союза, где бы не осталась зловещая отметина войны.

Наш народ многое сделал и дал во имя победы и справедливости. Наша молодежь, к счастью, не знает фашизм. Однако об этом никогда не следует забывать — ни тем, кто сам пережил все ужасы фашизма, ни тем, кто родился позже и не может представить себе всю глубину фашистской опасности.

Наша молодежь должна знать ПРАВДУ о фашизме — для того, чтобы это никогда не повторилось.

Есть преступления, которые не забываются. Время не может зарубцевать раны страданий и мучений народов.

Лагеря смерти — одна из самых трагических и чудовищных страниц Второй мировой войны.

Поэтому я написал эту документальную книгу о фашистском лагере смерти Собибор, в котором пробыл 22 дня.

Минский лесной лагерь

«Немцы (фашисты. — А.П.) обманывают себя, если они думают, что мы о чем-нибудь забудем. Бывает зима без оттепелей и ненависть без жалости. Мы растопчем змеиное гнездо. Мы придем к ним для того, чтобы они больше к нам не приходили. С нами тени замученных. Они встают их могил, выползают из яров, из колодцев, из рвов — старцы и грудные дети, русские и украинцы, белорусы и евреи, поляки и литовцы. Они все хотели жить, они любили солнце и цветы… Истерзанные, они говорят нам: «Помните!»

«Убийцы народов». Илья Эренбург. «Известия»1944 год.

В солнечный ясный день августа 1942 года нас, девять человек военнопленных в Минском «Лесном лагере»[303], рослый полицай повел по лагерю мимо длинных бараков, заполненных военнопленными, мимо хозяйственного двора, жилых помещений полицаев, и дойдя до подвала, который находился в стороне и, как видно, построен недавно для смертников, велел спускаться вниз. Двадцать четыре ступеньки вели в подземелье.

На этом длинном пути при спуске в подвал с «добродушной» улыбкой на губах полицай нам сообщает:

— Ребята, не волнуйтесь. Вы идете в преддверие Ада. Немного отдохните. Подумайте. А затем прямым сообщением в Ад. Из этого подвала нет другой дороги. А в Рай вас не пустят.

Открытая дверь вместе с нами пропустила проблески дневного света. Мы едва успели разглядеть лежащие на полу две-три доски и стоящую в левом углу в конце подвала парашу, как дверь закрылась. Прозвучал звук закрывающегося висячего замка.

Кое-кто успел захватить доски, остальные расположились на холодном сыром полу.

Нас окружала темнота. Глубокий подвал без единого окошка, отдушины. Действительно полицай не лишен был чувства юмора — «преддверие Ада».

На ощупь, медленно передвигая ноги, чтобы не задеть лежащего товарища, я подошел к стене и медленно опустился наземь. Вытягиваю ноги. Подкладываю руку под голову, пытаюсь уснуть.

В подвале мертвая тишина. Каждый занят своими мыслями.

Уснуть мне не удается. Сырость пронизывает тело, не дает сосредоточиться, обдумать происходящее.

Справа от меня кто-то зашевелился, тяжело вздохнул.

— Что будет? — тихо с украинским акцентом спросил сосед.

— Ты слышал, — ответил я, — дорога в Ад.

— Тебя как звать?

— Саша.

— Откуда ты?

— Я из Ростова-на-Дону.

— А я из Донбасса, — задумчиво ответил сосед.

— Как тебя звать? — спросил Саша.

— Борис. Борис Цибульский[304].

Мы замолчали.

— Ты знаешь, Саша, давай спать. Немного забыться — это хорошо.

— Пытался я. Не могу. Все думаю.

— А ты попробуй, полетай в облаках, — ответил Борис, — это помогает. Спи.

Я услышал, как Борис отвернулся от меня и через несколько минут раздался негромкий храп.

«Крепкий мужик», — подумал я.

Я пытался представить, какой он, но не мог. Все в голове смешалось. Я действительно отвлекся от своих мыслей и уснул.

Разбудили меня звуки знакомого цыганского романса, который пел Вадим Козин. «Серое хмурое утро, небо как будто в тумане…»… Полицаям эта песня, видимо, нравилась. Повторяли они ее беспрестанно. Безмятежное ленивое исполнение и сами слова настолько были чудовищны в нашем положении, что сжималось сердце. Вспомнился родной город, дом, семья… Все это было далеко и, казалось, ушло в недосягаемую даль.

Рука непроизвольно потянулась к карману, где хранился пакетик, состоящий из двух картонок, обмотанных несколько раз в бумагу. Между двумя картонками хранилась групповая фотография детей, среди которых с куклой в руках сидела восьмилетняя дочь Эллочка. Эта фотография получена из дома уже на фронте…

…В первых числах октября 1941 года немцам удалось прорвать на широком участке фронта, в районе Вязьмы[305].

В стремительном броске они продвинулись вперед на сотни километров.

596-й гаубичный полк 19-й армии с боями выходил из окружения[306].

В одном из боев тяжело был ранен в живот комиссар полка Михаил Петрович Тишков, который почти ежедневно успевал бывать во всех дивизионах, интересуясь жизнью не только солдат, но и их семейств.

Политруку 4-го дивизиона Пушкину и восьми солдатам, в том числе и мне, поручили вынести из окружения раненого комиссара полка. В нашей группе был политработник, начальник клуба майор Орлов, который до войны был директором Ростовского клуба «Всасотр»[307].

Несколько раз с боями наша группа пыталась проскользнуть мимо усиленных заслонов фашистских солдат, вооруженных автоматами, пулеметами и минометами. На исходе были патроны. В одном из боев немцы открыли беглый минометный огонь. Этим огнем был убит комиссар полка Тишков и один солдат. Нам удалось отойти назад и отнести в лес убитых товарищей.

Вечером, до наступления темноты, использовав вырытую траншею, мы похоронили комиссара и солдата, положив на холмик две солдатские каски.

Несколько раз наша группа попадала в засаду. Мы не имели возможности войти в какую-либо деревню, чтобы достать хоть немного продуктов. В заброшенных окопах мы находили патроны, которые в тот момент, несмотря на холод, были для нас дороже хлеба.

Обессиленные и истощенные, оставшиеся без патронов, мы попали в засаду, откуда вырваться нам не удалось.

Произошло самое страшное — плен…

Вот уже десять месяцев я попадаю из одного лагеря в другой. Неудачные побеги, поимки. Издевательства фашистов и полицаев. Избиения.

Вспоминается Смоленский лагерь[308], — где ежедневно умирало очень много людей. Умирали ночью, рядом с тобой лежащие. Умирали на ходу. Умирали в длинной очереди за баландой. Иные, получив баланду, шли в свой барак и по дороге садились отдыхать возле лежащего на дороге трупа. Посидев немного, падали рядом, даже не доев долгожданную баланду. Очень часто баланду готовили из шелухи гречки и голодные люди с жадностью ее поедали. Последствия были ужасны…

Пока мне удавалось пронести самое дорогое от прежней жизни — фотографию дочери Эллочки…

— Борис, ты спишь? — спрашиваю лежащего рядом Цибульского.

— Нет.

— Надо что-нибудь придумать, а то так лежать, думать все время, черт знает о чем, можно с ума сойти. Ведь мы не знаем, сколько нас еще будут держать: час, два, день, неделю…

— Что ты предлагаешь?

— Нужно что-нибудь говорить, всем, по очереди. О себе, анекдоты, разные истории, кто что захочет и тогда у всех развеются тяжелые мысли. Когда нас поведут на смерть, мы не будем такими мрачными, испуганными. Ведь это будет просто здорово! Не падать духом, Борис. Все равно не поможет. А им, паразитам, мы своим видом испортим настроение.

— Ребята, что приуныли? — крикнул Борис присев, опершись о стену. — Не в такие переплеты попадали. Давайте рассказывать, кто о чем хочет. Убьем время. А если кто и брехать будет, так все равно лица не видать, темно.

— Да ну тебя, — раздался мрачный голос из темноты. — И так тошно. А ты со своими разговорами. Сейчас могут открыть дверь и всех на расстрел.

— А ты не думай об этом, — горячо возражаю в темноту. Вот я, например, тонул, горел, с третьего этажа в лестничной клетке летел, и всегда выходил сухим. А вдруг и ты такой.

Расшевелились ребята, пошли рассказы, анекдоты, сказки…

Нас почти не кормили, раз в день приносили остатки баланды. Друг друга мы не видели, так как свет в подвал не поступал. Мы лежали на сырой земле и только по голосам узнавали, кто где лежит, и движущие тени нам показывали, что здесь прошел человек. Мы не знали счет дням. По баланде мы определяли, что еще одни сутки прошли, и по кричащему репродуктору, что это день, а не ночь. Прошло несколько дней. Обо всем было пересказано. Мы с Борисом боялись, что наступит день, когда не о чем будет рассказывать. Это страшно.

На девятые сутки мы услышали шаги по лестнице. Конечно, это не баланду принесли, слишком рано — еще пластинки не крутили. Неужели все. Быть может, и к лучшему. Борьба при таком состоянии бессмысленна. Истощенные, голодные. Быть может, фашисты специально перед расстрелом держали нас несколько дней в этом подвале, для того, чтобы человек, выйдя на свет, сразу потерял ориентацию, потерял человеческий облик и ко всему был пассивным.

Дверь медленно открывается, перед нами старый «знакомый» полицай, обещающий нам «адовое счастье».

— Быстро, быстро, — закричал полицай весь напрягаясь от крика.

Люди не спеша стали подыматься со своих мест. Им некуда было спешить. Некоторые просто не смогли встать.