Уход на второй круг

Клац — скрип металлической дверцы почтового ящика.

И негромкий шелест внутри. Конверт — Парамонов сто лет не получал бумажных писем. Парамонову вообще никто не писал. Некому было писать.

— Круто… — пробормотал он, узрев внутри конверта несколько банкнот с изображением Леси Украинки.

Клац.

И дошло.

Благодарность. Вместо нормального «спасибо». Или это и есть спасибо? Или «извините за утро».

Клац.

И он погасил в себе приступ подступающего бешенства. Знал, как это делается. Умел, практиковал. Иначе с отдельными индивидуумами рисковал просто не справиться. А ненависть к человечеству давно уже была им приобретена — почти профессиональный навык.

Теперь к общей какофонии добавились крайне негативные чувства к соседке со второго этажа. Всего лишь. Забить. Забыть. Идти на работу.

Смена в двадцать четыре часа притупляла и бешенство, и любые другие чувства. Их он просто отключал. Превращался в машину с фонендоскопом на шее — ходил, говорил, выдавал на-гора знания, необходимые на вызовах. Но не чувствовал. Ни бешенства, ни сожалений, ничего.

Переступал порог, переодевался, выдыхал в пересменку, когда вызовов было не очень много. Встретил Татьяну Ивановну — старую знакомую, с которой работал первые пару месяцев. Она смену сдавала. Махнула ему, кажется, тоже почти не имея на то сил. И ушла переодеваться. Домой. Спать. Возраст сказывался. Но губы, накрашенные красной помадой, всегда улыбались, хоть двенадцать часов в смене, хоть двадцать четыре.

Заглянул в аквариум. Расписался в документах. Ушел смотреть машину. В эту ночь он с новеньким шофером, имени не помнил. Петрусь заступает в восемь. До восьми еще продержаться. Илонка вечно опаздывает, а перед самым выездом звонок из аквариума оповестил: сегодня один, звезда смены заболела. В каком-то смысле он выдохнул — никто не станет жужжать под ухом. Хотя и трудно, когда один.

А потом с первым же вызовом понеслась душа в рай.

«112 на Касияна 11, 22. Головокружение, перестал разговаривать. Предположительно инсульт».

Это чтобы жизнь медом не казалась. Предыдущие две машины уехали со станции к пациентам с ОРВИ.

— Валера, семьдесят пять минут на все.

Да, Валера — новенький водила. Мальчишка, очень серьезный, лавирует в потоке автомобилей, не желающих пропускать. Умница.

На вызове действительно подтверждается инсульт. Дальше по инструкции. ЭКГ, катетер, таблетки, капельница. Поиск негров по соседним квартирам — больной мощная туша, и они с Валерчиком не потянут вдвоем. А бабуля, мать пациента, в состоянии только хныкать — чего с бабы взять?

И поездка в больницу — теперь окружающие машины вызывают тихое бешенство у Валеры, и он негромко матерится сквозь зубы. Светомузыка на крыше скорой нифига не помогает.

«112, Парамонов, ты там скоро? На Даценко вызов, вы, вроде, близко».

«Лен, ты? Полчаса дай».

«Поняла, отбой».

На Даценко отправляют другую бригаду.

А их маршрут — сдать недвижимость в приемник.

Потом начинается рутина — один за другим вызовы на гипертонию. 200 на 100.

«Прокапайте его чем-нибудь, ему на работу утром» — алкаш его диагноз. Такое только сцепив зубы. Парамонова колбасило от такого.

Старушка под восемьдесят — крепенькая, шумная, красная, как помидор. И туда же, давление.

Онкология. Эти вызовы Глеб не переносил органически. От них прорывалось то, что держал под замком. Эти тихие разговоры, испуг в глазах родственников, шепот: «Она утром даже в сад выходила, как же?» Так же. Обыкновенно. После такого тянуло курить и валить поскорее.

А потом мама звала обедать — Ленка со станции объявляла тридцать минут перерыва. И Валера радостно улыбался: «Так еще ничего, протянуть можно».

Но ночь не тянулась, бежала. Мчалась вперед, не оставляя ни сожалений, ни воспоминаний.

В восемь сменился водитель. Прискакал Петька и стало немного бодрее. Он застал Парамонова во время очередной пересменки спящим на диване. Тридцатиминутка на сон.

— Кофе! — объявил Петька, водрузив на столик перед Глебом стаканчик. — А вечером пивас!

Глеб открыл один глаз и криво усмехнулся.

— Не боишься, что Аня из дому выгонит за пивас с Парамоновым после прошлого раза?

В прошлый раз пивом не обошлось. Загул был конкретный, и Петькина жена уехала к родителям на неделю. Он потом долго ходил поклоны бить.

— Не выгонит! — почти шепотом с загадочным выражением на простецком лице важно сообщил водила. И тут же заорал: — Она в роддоме!

— Уже? — подхватился с дивана Глеб.

— Ага! Девка! Три сто! Мы понемногу, а то завтра ехать с утра.

— Поздравляю, ювелир! Ювелир усмехнулся и отпил кофе из своего стаканчика.

— Мне еще манеж собирать. Запретила, пока не родит. А хрен его, как оно делается.

— Рукожоп вульгарис. Вот вечером под пиво и сообразим.

Вечером под пиво они много чего сообразили. После двадцатичетырехчасовой смены мозг взрывался цветными пятнами, расплывающимися перед глазами. Алкоголь даже в незначительных количествах это дело порядком усугублял, а мысли неслись, не цепляясь одна за другую, но залетая в голову с одной стороны — и вылетая из другой.

Конец смены был ознаменован кишечным отравлением с температурой у ребенка. Настаивали на госпитализации, родители были против. Мать — сущая мегера. Нахрена скорую вызывали: дайте ему чего-нибудь, чтобы температуру сбить!

— Мегера! — восклицал Петька, устроившись на полу будущей детской с отверткой в руках и поставив рядом с собой пиво. — Ну правда, уже четыре раза звонила, проверяет, дома ли! Мегера натуральная!

— Баба как баба, — отмахивался Глеб, листая — внимание! — инструкцию к манежу. — Похлеще мегеры бывают.

Вспомнилась вчерашняя. Будто вечность назад. Худющая, глаза сверкают, и странно теплый цвет волос. Не русый, не светлый, не рыжий. Каштановый, что ли?

«Имбирный водопроводчик».

В кармане джинсов все еще поскрипывал конверт с деньгами вместо спасибо.

— Может, на Свету перекинется — успокоится немного? Все-таки гормоны.

— Света — это назвали?

— Не, еще не… Ане не нравится. Она типа думает.

— Кому что вообще нравится? — мрачно подтвердил Парамонов и отхлебнул из бутылки пива. Устранил течь. Сделал какой-никакой ремонт труб. Хату сторожил. Вспомнил на свою голову. И отмахиваясь от зудящего, злого воспоминания, снова посмотрел на Петьку: — А покрепче ничего нет?

— Чтоб ты мне прям тут уснул? Не-е-е-е, я-то не против. Да и забирать из роддома послезавтра только. Но манеж-то сегодня собрать надо, завтра теща явится контролировать.

— Ладно, лесом, — усмехнулся Глеб.

«Похмелишься».

И совала так, с гадливостью. Может, из тех же побуждений и в почтовый ящик швырнула — взяла на себя труд отблагодарить. Сколько там? Пробухать все нахрен?

Свежая мысль после суток в смене.

Откуда она вообще взялась в голове? Сейчас, когда прошло столько времени и столько жизней? Впрочем, ответ на этот вопрос он и без того знал. Машина с кипятильником через шею выключалась. Включался Глеб Парамонов. Сонный, злой. Задавивший в себе ярость. Теперь она становилась тихой, но кипучей, больной. Ждала выхода, подавляемая столько времени.

Девчонка еще. Кто дал ей право — эдак свысока? Почему каждый считает себя в праве? Тим звонить и спрашивать. Осмоловский — периодически воспитывать по старой памяти. Вера — Вера… лишать последней опоры. Все, что имел, потерял. Шансов выкарабкаться ежедневно лишал себя сам.

— Ты б отпуск взял на пару недель, — прервал он зуд в голове. — И так фиг отдыхаешь, а тут начнется.

— Вот на работе и буду отдыхать.

— Не та у тебя работа, чтобы отдыхать.

— Слушай, может, тебе все-таки такси вызвать? Чего-то ты серый прямо.

— Не, на метро доеду.

— Как знаешь.

Обрывки фраз в голове не задерживались — как и мысли влетая и вылетая.

К одиннадцати титаническими совместными усилиями манеж был все-таки собран. В начале двенадцатого Парамонов выполз из Петькиной квартиры. Петька же к тому времени всерьез уговаривал его остаться — метро до полуночи. Глеб только отмахивался.

И не знал, от чего развезло сильнее: от выпитого пива, от суток на ногах, от той чертовой ракушки, которую, скорее всего, к утру увезут в морг, или от разраставшегося в душе дикого ощущения, что с бродячей собакой у него больше общего, чем с любым человеком.

Одинокие — то там, то здесь — полуночные пассажиры. Успеть до закрытия станции. У девчонки наушники ярко-зеленые торчат из распущенных голубых волос. Мальвина — без азбуки. С дорогущим киндлом среди ночи.

Дорогожичи. Елены Телиги. Девятиэтажка среди хрущевок-недомерков. Неожиданно гулкие среди ночи шаги по асфальту — будто заставляющие звучать стены и деревья сухой и прозрачной осени. Прозрачной даже сейчас, среди мрака и фонарей, рассеивающих его.

Крыльцо, подъезд. Тусклый желтый свет лампочки без плафона. Ключи. И хруст конверта с Леськой Украинкой в кармане. Руки сами собой сжались в кулаки.

Через мгновение он обнаружил себя звонящим в дверь квартиры на втором этаже — точно такой же, как у него, квартиры.

За дверью было так же тихо, как и в подъезде, без признаков жизни и движения. Но позвонить снова не успел. Когда Глеб занес руку к кнопке, то услышал негромкое «Кто там».

— Идиот снизу!

— Уходите! — ответила Ксения не сразу.

— Я твою квартиру сутки сторожил, стюардесса. Думаешь, свалю?

— Обязательно доплачу за охрану.

— Ну попробуй. Можешь прямо сейчас выйти и доплатить! — он еще не перешел на ор, но в голосе отчетливо слышался потенциал для этого перехода.

— Идите к черту! Ночь на дворе.

— Я сейчас опять взломаю твой замок!

— А я вызову полицию в этот раз.

— Ну, вызови! Нормально после твоего чертового конверта!

— Уходите по-хорошему.

— Я лучше дождусь по-плохому! Интересно же!

— Ну и ждите.

Снова стало тихо. Настолько тихо, что эта самая тишина приобретала объем, двигалась, вибрировала снаружи, внутри, запульсировала в висках. Глеб тихо выдохнул и ругнулся себе под нос.

Ушла. Дура. Тварь. Вдавил кнопку звонка, что было силы. И понимал — хрен она откроет. Такие не открывают, не впускают, перекрывают воздух — медленно, нарочито медленно. Повидал разных. Таких, со стальными яйцами, на дух не переносил.

Прижался лбом к двери, тяжело опершись на нее. И шандарахнул по ней со всей дури, так, что огнем опалило ладонь.

— Открывай, сказал! — заорал Парамонов на весь подъезд. — Открывай, разговор есть!

Дверь распахнулась, словно от заклинания.

— Совсем охренел? — раздался свистящий шепот очень близко от его лица. — Глаза залил — стрелок на часах не замечаешь?

— А ты людей не замечаешь, да?

— Ты постарался не остаться незамеченным!

— Пришлось. Впустишь или так и будем на пороге? Ксения воинственно запахнула халат и отошла в сторону.

— Соседей жалко, — буркнула она, когда он проходил мимо.

Яркий свет прихожей после тусклого подъездного на мгновение ослепил. Или это все та же смена? Или вся его собственная жизнь, навалившаяся в одно мгновение, — ослепила? А когда очухался — наткнулся взглядом на зеркало. И правда серый. От усталости или от ненависти?

— Ну, замок врезала, молодец! — гаркнул он, стремительно оборачиваясь к соседке. — Оплачивала как? Картой? Или лично в руки Мистеру Проперу вручила? Или из окна конверт сбросила? Хотя… о чем я? У него работа, он нанимался. С ним по-человечески!

— Что за бред? — возмутилась Басаргина.

— Разве? — Парамонов сунул руки в карманы брюк и навис над ней. — Не могла нормально сказать — у меня вчера день свободный был до вечера. Думаешь, если я с твоей квартирой до этого носился, потом бы отказал? Знала же где живу, почему в ящик, стюардесса?

— Это претензия?