Мертвые мухи зла

Идейка была проще подметки. Баскаков и Острожский вступят в контакт с офицерами академии, пошуруют и сто из ста найдут одного-двух сочувствующих. Царишке. И его бабью. Далее — самый изощренный нажим словами, а если понадобится — воздействие на тела и души. Физическое.

— Пы-ытать, что ли? — осторожно спросил Ильюхин.

— Если для дела Владимира Ильича мне потребуется выпустить кишки свату-брату, папе-маме — я, верь, улыбнусь и хряк! Хряк! — взъярился Юровский. — И ты, понял? Ты тоже — хряк!

— Так точно. А потом?

Вот ведь псих… А вроде бы состоятельный человек, делец, фотограф… Буржуаз. А туда же… Обижено их племя, ох обижено, и в этом бо-ольшой просчет царизма…

— А потом они сядут вот за этот… — ткнул пальцем, — стол, или за любой другой, возьмут деревянную гимназическую ручку с пером № 86 или каким другим и напишут все, что мы им продиктуем. Но — по-иностранному, понял? Сугубо! Побег, то-се и так далее. Царишка вздрогнет, а его баба от радости наложит в трусы и на все согласится, понял? А мы их — шлеп-шлеп, а письма в газеты! И весь мир узнает, что эти преступники, трусы и подонки, насильники и кровопийцы хотели сбежать. Да не тут-то было! А? — Он с хрустом потер ладони, а обомлевший Ильюхин вдруг почувствовал, что теряет нить разговора. «Однако… — пульсировало в мозгу. — Такому изощренному уму мы с тобой, товарищ Феликс, что противопоставим? Пук-пук и пшш с дурным запахом, вот и все! Тут думать надо…»

Уже на следующий день Баскаков и Острожский уведомили, что кандидатура найдена. Встречу решили провести в Ивановской церкви, на кладбище, попозже, после полунощной. Когда Ильюхин вошел в храм, его уже ожидали. Батюшка с отвисшим брюхом, перетянутым широким кожаным ремнем по подряснику, молча провел в алтарь и удалился.

— Вот те и на… — подмигнул Ильюхин немолодому уже господину в светло-серой армейской шинели без погон. — Алтарь все же… Я, вашскобродь, рассматриваю сей факт как самое безграничное уважение к революции, а?

— Так храм оставленный — все храм… — загадочно ответил пожилой и наклонил голову. — Вашскобродь? Угадал, матрос. Бывший полковник Савицкий. В академии преподавал французский. Вас устраивает язык галлов?

— Нас все устраивает, — буркнул Ильюхин, обидевшись на незнакомое слово. Да ведь не переспрашивать же. — Вас уведомили о целях и задачах?

— Господа офицеры были откровенны. Что ж… Мне следовал генеральский чин еще пять лет назад. Но он… он, этот, — не соизволил! Понимаете, не соизволил! Полковничек… — В глазах блеснула холодная ненависть. Объяснили… Надо написать письмо с приглашением к побегу. И ответить, если последует ответ, уж простите за тавтологию.

Надо же… Сыплет словцами, как горохом. Знаток хренов…

— А для чего это все?

— Это ваше дело, то-оваристч. Меня не путайте. Нагадить Николаю Романову — мой исторический долг! А вы ведь тоже не сахаром желаете его усыпать? Ну и то-то…

Ильюхин покачал головой:

— Как же вас так быстро отыскали? Академия все же… Ну и ну!

— Просто отыскали. Они ходили по этажам и громко спрашивали: «Господа, кто ненавидит Романовых? Кто ненавидит Романовых?» Все брезгливо отворачивались, а я их потом в переулке и догнал. И все шито-крыто! Полковник потер руки. Должно быть, от удовольствия. — Просто все… Потому что проста натура человеческая. Проста, как два сосуда, соединенные горловинами. Наверху — нектар, внизу дерьмо. А чаще — наоборот…

— Вы теперь идите, — сказал Ильюхин. — Вас уведомят — куда и когда. И о чем конкретно. Писать, значит. Помните, товаристч полковник: один взгляд на орла двуглавого, одно слово не туда — и во блаженном успении вечный, значит, покой…

Полковник надел фуражку прямо в алтаре и отдал честь:

— У нас с вами теперь другие алтари будут. И другая честь.

— Служим революции, — отозвался Ильхин.

Поутру съел яичницу; Татьяна была тише воды и ниже травы, металась по горнице, словно заправская жена и умильно заглядывала в глаза:

— Чай крепкий или лучше водочки?

Он ерзал: чего это с ней? Но упрямо согласился на чай.

— Знаешь, что? — она нервно мяла передник, — я все думаю, думаю… Время — сам знаешь. Доброго человека найти — легче собственное дерьмо сглотнуть. А ты мне нравишься. И когда мы… это… Понимаешь, женщина она завсегда чувствует противоположного мужчину: нравится она ему или как… Так я убежденная, как в революции: я тебе самое-самое оно. Молчи. Так вот: такая встреча — перст пусть и не божий, бога нет, но — товарища Ленина — точно. Бери меня, а я — тебя!

От этой речи и, главное, от ее сути Ильюхин начал терять сознание. Однако… Она ведь по инстанциям попрет, она не отступит. Как быть?

— Чего ты хочешь?

— Венчаться и агусеньки!

— Ты что… уже… с начинкой? Беременная, что ли?

— За этим дело впереди, а ты как, согласен?

— Так ведь бога-то и нету? — нашелся он. — Куда же венчаться-то? Это чистая контрреволюция выходит, нет?

Она потерянно молчала.

— Ты, девонька, определись — по какую ты сторону от кучи хлама, иначе сказать — от баррикад! Венчаться… Это надо же такое… — закрутил головой.

Она сложила руки на груди, взгляд стал недобрым, глаза потемнели, глазницы смотрелись покойницки, как у черепа.

— Умный… — ткнула ему указательным пальцем в лоб. — Я не отступлюсь. Сегодня же пойду к председателю совета Белобородову и попрошу совета. Что он скажет — так и будет!

Пересекая площадь («Американская» была под взгорком наискосок), обреченно думал: «Спекся ты, ревматрос Ильюхин. Потому — что может посоветовать плоскомордый Белобородов? А только то, что советвласть своим пером и печатью все и скрепит, не хуже попа!»

У входа увидел Кудлякова, тот психованно замахал руками и закричал истерично:

— Где тя носит, матрос? Голощекин, Белобородов и прочие отправились на станцию, предыдущую, понял? Поезд с царем туда приползет! Юровский уже на стреме! А комендантом назначили Авдеева! Он уже обживается, с командой злоказовских, понял? — И, заметив, что Ильюхин не понимает, кто такие злоказовские, — объяснил: — Это фабрика такая или завод — черт ее разберет… Так хозяина зовут или звали, уж и не знаю. Его рабочие наняты в охрану!

— Так куда мне?

— В дом гражданина Ипатьева, Николая Николаевича, он же — Дом особого назначения по содержанию, понял? О тебе Авдеев предупрежден, имеешь право на все! Задача: внимательно присмотреться. Двери, окна, забор, доски, посты, митральезы, провода электричества и телефона. Определить слабые места, и план, план, понял? Чтобы он у тебя вызрел в лучшем виде! Присмотрись к семейству. Пообщайся с ними и с их слуготней. Кто знает… А может, кто из этой челяди и родит надобное нам? Мы ведь только по заданию, и, значит, несколько равнодушны. А им — жизнь терять, они где-то на уровне последней кишки не могут не чувствовать. Давай…

— Я так понимаю, что Юровский, Голощекин и прочие, кто заряжен на ихнюю смерть, — не должны догадаться о наших намерениях?

Кудляков расцвел.

— Я в тебе не ошибся! Подметки рвешь? Сделай так, чтобы жизнь и работа в ДОНе шли, как и принято между нами, партейцами, садом-ладом. Мы члены одной партии, и вера у нас общая, значит. «Ве-есь мир насилья мы разроем…» — запел негромко, со слезой, и Ильюхин истово подхватил:

— «… до основанья, а затем — мы наш, мы новый мир построим…»

Они не видели Юровского и Лукоянова, те только что вышли из дверей «Американской» и стояли в ожидании — то ли автомобиля, то ли кого-то из сотрудников. И вдруг Ильюхин услышал, как вещие слова подхватили и начальники, и шофера, и даже извозчики.

— «…кто был ничем — тот станет всем!»

Кто-то верил в эти слова, кто-то их боялся, но все равно произносил, и подумал Ильюхин, что не по-земному чистое и светлое наступает и овладевает душами и сердцами, но вот овладеет ли…

В этом он почему-то засомневался.

А «Интернационал» плыл-разливался по улице, проникая во дворы и окна, поднимаясь над крышами домов и свидетельствуя городским обывателям непреложное равенство всех и вся пред правом на жизнь и счастье, только вот…

Только вот Юровский и Голощекин — они же инородцы? Разве согласится русский человек с тем, что песенка эта уравнивает с исконными и коренными пришлых и случайных? Получится ли?

Ох как сильно недоумевал об этом чекист Ильюхин…

К дому Ипатьева, он же ДОН, шел в приподнятом настроении. Мысли ползли лениво и переплетались причудливо. То припев главной рабочей песни звучал, то вдруг вторгался голос Юровского и что-то проникновенно объяснял о бесчисленных и кровавых романовских преступлениях. Странно, но ужасы эти никак не возбуждали Ильюхина, и он даже удивлялся своему равнодушию. «Ладно, — думал, — вот сейчас мы на них посмотрим, а тогда и решим…» Что он собирался «решать» — спроси его сейчас об этом — да хоть кто — не ответил бы. Так, словечко, и все.

Между тем позади остался Главный проспект, обозначилась в глубине справа колокольня собора, слева же, постепенно приближаясь, возник косогор с деревом, а за ним, просветленно, ДОН. Странное прибавление к пейзажу привлекло внимание: был здесь третьего дня, и ничего — дом как дом. Теперь же вдоль фасада и сбоку возник забор из неструганых досок огромной высоты: он скрывал все окна. Плотники, чем-то перепуганные, торопливо собирали инструмент и исчезали. «Едут», — догадался Ильюхин и ускорил шаг.

Он подошел к особняку в тот момент, когда два открытых автомобиля медленно повернули с проспекта направо и остановились у ворот в заборе. Начала собираться толпа, послышались крики: «А чего их за народные деньги кормить! Прямо и принародно порешить!»

— Граждане, товарищи! — закричал из автомобиля пухловатый с усиками, и Ильюхин узнал Голощекина. — Революция, товарищи, это прежде всего гуманность и еще раз гуманность к поверженному врагу!

— А чего это за мудреное слово? — насмешливо выкрикнула женщина лет тридцати в рабочей одежде. — Не мудри, Шая!

— Точно, Шая! — поддержал с хохотком молодой мастеровой. — Ты с нами по-русски давай, а не на своем тарабарском, или там каком?

— Это он на своем наречии царя спасает! — закричали в толпе. — Ты, Шая, хучь и комиссар, а продался!

Голощекин выскочил из автомобиля, рванул рукоять маузера:

— Чрезвычайка! Чего вы смотрите? Вы чего этой контрреволюционной массе позволяете антисемитизм разводить?!

Чекисты в кожанках двинулись на толпу, та попятилась.

— Р-рра-зой-дисссь… — зычно выкрикнул Голощекин.

««Шая…» — ухмыльнулся Ильюхин. — Хоть засмейся…» Между тем прибывшие уже выходили и, поводя плечами, переминаясь с ноги на ногу, делали какую-то странную гимнастику — после долгой скованности, должно быть. Царь был заметен, и его Ильюхин сразу узнал. Разве что тогда, на «Диане», выглядел он и бодрее, и моложе. Теперь же, уставший, с явными мешками под глазами, в серой солдатской шинели без погон и ремня, он производил даже не жалкое, а, скорее, жалистное впечатление. И царица была мятая, старая, медлительная. Но вот… кто же это, кто? У Ильюхина вдруг замерло сердце и покатилось сначала в пятки, а потом и дальше, на мостовую, под ноги толпе. Высокая, стройная, широкой кости (эта кость в любой одежде проступает невозбранно), с длинной шеей и удивительно красиво посаженной головой с достаточно тщательно сделанной прической, выступающей из-под легкомысленной шляпки (это рассмотрел особенно хорошо!), и светлыми, широко расставленными глазами, плечами, будто у бюста из музея (а что? бывали и в оных) — она была так щемяще хороша, так замучена, так беззащитна, что Ильюхин сразу ощутил спазм и острое желание не то заплакать, не то разрыдаться по-настоящему, а потом броситься к ней со всех ног и сказать: «Ничего не бойся. Потому что я отдам за тебя жизнь — если что. И даже просто так — если велишь».

— Граждане Романовы могут пройти в дом, — донеслось до Ильюхина; он проводил взглядом Николая, Александру и их дочь, потом понаблюдал, как скрываются в воротах слуги с чемоданами и узлами, и решил было уходить пусть осядут, умнутся, а там видно будет, как вдруг некто в защитной гимнастерке, шароварах такого же цвета, с казачьей шашкой на боку помахал рукой и крикнул:

— Эй, товарищ!

Ильюхин ткнул себя пальцем в грудь, как бы спрашивая: меня ли? И тогда незнакомец улыбнулся и кивнул. Подойдя к воротам, Ильюхин разглядел лицо этого странного полувоенного: стрижка короткая, светло-русый, усики тщательно подстрижены и выглядят вполне по-офицерски.

— Ильюхин? А я — Александр Авдеев. Ты, значит, Сергей?

— Так точно. Ну, будем знакомы?

— И не только. — Авдеев повернул голову в сторону парадного, и Ильюхин вдруг заметил, что «Саша» уже далеко не молод. Лет сорока, самое малое…

— Вот что… — Авдеев достал медный портсигар и вытащил папироску, начал нервно мять. — Тут такое дело… Нам с тобою надобно немедленно и приступать…

— При… — повторил Ильюхин, теряясь. — А… к чему?

— Скорее, к кому… — невесело обронил Авдеев. — Я щас выведу двоих. Это князь, генерал-майор свиты Долгоруков. И дядька царевича, матрос царской яхты «Штандарт» Нагорный. Ты стой и жди, а я щас пойду посоветуюсь с Голощекиным, там, может, еще и прибавка выйдет… — И ушел, зачем-то подмигнув Ильюхину левым глазом.

«Быстро тут у них… «Выведу»… — повторил слова Авдеева и сразу ощутил, как ползет по спине вязкая струйка… — Знакомое словечко. Тут надо бы добавить — «в расход» — и все станет на место. Ладно. Назвался кузовом вот и полезай. А если они «щас» — как этот выразился — выведут… ее? Ладно. Тогда — шесть патронов им, седьмой себе. Н-да… Глупо. А ей чей-нибудь первый достанется. Нет. Здесь надобно думать и присматриваться. С кондачка такой аврал не возникает…»

Авдеев вернулся с тремя: один в генеральской форме без погон, два других — в матросской. На лица Ильюхин не смотрел — почему-то страшно стало.

Авдеев между тем приказал узникам сесть на заднее сиденье, Ильюхину на промежуточное, сам сел рядом с шофером. На вопрос генерала: «Куда же нас теперь?» — ответил без запинки: «В Ивановскую тюрьму, это недалеко и для вас ненадолго. Поехали!»

Автомобиль тронулся, выехал на Главный проспект и повернул направо. Вскоре слева обозначился не то парк, не то сад, над деревьями возник шпиль колокольни, и Ильюхин догадался, что приехали на кладбище.

— Вы же говорили, что… в тюрьму? — растерянно спросил генерал.

— Я и говорю… — Авдеев двигался быстро, мелким шагом, Ильюхин обратил внимание, что шашка «Саше» не мешает. — Вот она, слева. Мы просто идем другим путем. — И Авдеев опять подмигнул Ильюхину.

Поднимались в гору.

— Но, позвольте, — снова начал генерал, — тюрьма — вон где, а мы идем мимо, мимо… Климентий Григорьевич, да скажите вы им!

— Где служил, братишка? — улыбнулся Нагорный. — Куда идем-то? Кингстоны открывать? Нет?

Ильюхин промолчал. Глазастый. Матрос матроса сразу видит…

Между тем Авдеев свернул действительно влево, к тюрьме, здесь могилы были старые и давным-давно заросли непроходимыми кустами.

— К бою, товарищ Ильюхин… — Авдеев рванул из кобуры револьвер и, не целясь, выстрелил в Долгорукого. Нагорный стоял недвижимо, второй матрос мелко перекрестился и прошептал отчетливо:

— Седнев я. Делай свое дело, братишка. Куда мы денемся…

Ничего не соображая и подчиняясь вдруг непостижимо возникшему зову и музыке — она этот зов сопровождала и была так знакома, так знакома… вытащил Ильюхин свой офицерский самовзводный и дважды надавил на спусковой крючок. У Нагорного вышибло левый глаз, и ударил тугой фонтан крови, Седнев сложился пополам, не охнув, без стона.

— Умеешь… — вгляделся Авдеев, пряча револьвер. — А то я до конца сомневался: одно — поливать из пулемета безоружную толпу, совсем же другое — глаза в глаза. А, товарищ Ильюхин?

— Не терзайся, Шура… — отозвался Ильюхин. — Нам теперь с тобою пуд дерьма скушать надо, не так ли? Ты готов следовать воле и целям Феликса?

— Не был бы готов — не стоял бы здесь, рядом с тобою! Я понимаю, Сережа: они трое как бы ни в чем и не виноваты, разве что… Э-э, говно! Да ведь если мы не подтвердим в глазах Шаи, Лазаревича и урода Белобородова своей преданности — чем мы поможем Феликсу? Ну и то-то…

Повернул Ильюхина к себе, вгляделся:

— А ты уверен, что Феликсов план — здоровье, а ленинский — гроб?

— Теперь уверен. Прозрел. — Сжал кулак. — В России — 150 миллионов. Так — половине кранты. А эдак — только четверти. Почувствуй разницу, товарищ. А если на полную откровенность — посмотрел я сейчас на эту девушку… — Ильюхин закрутил головой. — Да хоть по какому плану — ее-то за что?

— А там еще три дочки на подходе. И мальчишка, — остро взглянул Авдеев.

— То-то и оно… Чей был приказ, чтобы этих — в расход?

— Мой, — прищурился. — Ради того, чтобы нам доверяли Юровский, Голощекин и прочие…

— А… Свердлов? Он как? Ну — в нашем деле?

— Свердлов без Ленина — ни шагу. А по натуре он — говно. В проруби.

Обратно домчались за три минуты. Авдеев остановился на пороге.

— Зайдешь? Поедим, то-се…

— Не теперь…