АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 3

— Нет! — зашипел фокусник. — Не нужны мне твои паршивые медяки. Не отвлекай, видишь же — народ развлекаю.

По толпе прокатилась волна недовольных возгласов, горожане жаждали великого зрелища.

— Давай, фокусник, — кричал из толпы кузнец. — Прикажи шуту сделать пятьдесят сальто. Ты же нам минуту назад говорил, что он у тебя смерти не боится! Жрёшь и пьёшь тут за наш счёт, вон как усы лоснятся. Не примешь вызов — мы тебя за ворота вытолкаем!

— Да, да, вытолкаем! — поддакивали из толпы.

Фокусник прошипел себе под нос что-то на ше-ольском языке, пристукнул копьём по брусчатке и сказал:

— Что ж, акробат, раз толпа просит — изволь, любуйся!

Шут замер, ожидая команды. Фокусник вскинул руки и раздался хлопок, ещё один и ещё. Согбенная фигура в цветастых тряпках стремглав понеслась к прилавку, в воздухе зазвенели бубенцы — вот и первое сальто. Разогнался, прыгнул, кувыркнулся — второе.

Ладони фокусника отбивали мерный ритм, Шут был ловок и точен в движениях. Под чёрными усами фокусника гуляла недобрая ухмылка.

— Ату, ату его! — крикнул Жечка.

Акробаты вынырнули из темноты и оказались в шаге от фокусника. Четыре сына высоты крепко схватили кудесника за руки.

Не слыша хлопков, шут замер прямо в прыжке, всего мгновение и он полетел к земле вниз головой, раздался глухой удар.

— Что вы наделали, босоногие! — взвыл фокусник Он опустился на колени перед недвижимой фигурой шута.

Стражники, дежурившие неподалёку, нехотя заломали сынов высоты. Акробаты не сопротивлялись.

— Погодите! Всем успокоиться, — крикнул Дьекимович. Стражники шарахнулись, они не привыкли видеть командира стражи без чёрного мундира. — Ну-ка, фокусник, хлопни в ладоши. Как ты там делаешь, чтобы он через голову прыгал?

Фокусник встал, отряхнул колени и злобно посмотрел на капитана, нависнув над ним бурой тенью.

— Зачем вы надо мной издеваетесь, пан офицер? Вы же видели — он свернул шею.

— Хлопай, я тебе сказал! — капитан достал револьвер из-за пазухи.

Старик переменился в лице. Куда-то исчезла лихая улыбка, глаза потускли испугом, весь он как-то скрючился и будто бы стал ниже ростом.

— Хлопай! — капитан взвёл курок.

Старик выпрямился и засучил рукава. Хлопок… Шут зашевелился в грязи и медленно встал на ноги. От падения серебряная маска съехала в сторону, а под ней иссохшее лицо с торчащими жёлтыми зубами, в глазницах чернеет пустота, кожа землистого цвета покрылась трещинами. Мертвец…

— Смертоблуд! — взревела горластая баба из толпы.

— Мертвовод! — подхватил кузнец.

В шута полетели камни, на фокусника набросились с кулаками, а он, будто медведь, расшвыривал накатывающую живую волну. Бурые одежды на длинном теле изорвали в клочки, люди увидели бледную наготу и ахнули: под синюшной кожей бегали лица, с той стороны к ним тянулись руки, изнутри фокусника всё непрерывно шевелилось и менялось.

— Матушка… — всхлипнул Живодраг, глядя как из живота проклятого колдуна вытягивается материно лицо, пытается прорвать тонкую завесу плоти. — Матушка!

Старшина взревел вепрем. Выверенным движением он извлёк шашку из ножен, точный удар рассёк череп фокусника пополам, голова разошлась аккурат по пробору между длинными косами.

Раздался звонкий щелчок, трещина побежала вниз, ополовинивая тело. Изнутри струилась тьма, а из неё яркими всполохами улетали в небо серебристые искры. Пленённые души обрели свободу…

Фокусник таял как лёд, его бледная плоть превращалась в чёрный туман, который ленивым потоком тянулся к дыре канализационного стока.

— Квартерон! Это был квартерон! — Жечка не верил своим глазам. До последнего он думал, что атаман ошибся, но Войко снова оказался прав.

Жечка и Слободан шли вверх по Собачьему переулку медленно, никуда не торопясь. Всё кончилось. У обоих болели бока, у Жечки саднило под глазом — стражник прикладом заехал; эти ребята не упустят случая босоногому по роже дать. Капитан Адриан был не из таких, беспричинную жестокость офицер не одобрял. Он сказал, что не отпустит акробатов, пока те не расскажут ему про квартерона.

Жечке пришлось всё выложить про утомительную слежку, про то, как фокусник и его шут будто по волшебству исчезали посреди двора, а потом вырастали из темноты где-нибудь в пяти переулках к северу. Лишь чудом Слободану удалось заметить, как фокусник, забравшись в самую глухую часть города, прячет закоченелое тело шута на чердаке заброшенного дома, как ужом вползает в канализационный слив, скручиваясь и вытягиваясь, чтобы пролезть в дыру шириной с два кулака.

— Добрую работу сделали, Слободан. Капитан обещал пять гривенников, велел завтра зайти.

— Хорошие деньги! На братьев новых штанов купим, ещё много останется на солонину и рис!

— Ну-ну, мальчишка, не придумывай траты, пока монеты в руках не подержал!

Когда они были уже у самого порога Дома Высоты, раздался выстрел: громыхал атаманов карабин!

— Живо наверх! — крикнул Жечка. Но было поздно. Когда они добежали до спальни атамана, в воздухе ещё стоял пороховой дым. Возле постели Войко разметались ошмётки грязи, в воздухе пахло жжёным торфом. Атаман глядел в потолок ясными голубыми глазами, а на шее его остались чёрные отпечатки долгопалых ладоней.

— Небо святое… — страх укусил Жечку за самое сердце. — Добрался нечистый до нашего Войко… Довершил начатое…

* * *

Клан нанял жреца Неба. Крутлопузый мужик в голубом балахоне заявился через час. Зажёг в кадиле какие-то благовония, забормотал молитвы, над всеми дверными косяками и над каждым окном повесил по гирлянде из птичьих перьев и лапок бесов.

— Электрический свет ещё пару ночей не выключайте, нечистые его жуть как не любят. Уж простите, что так долго шёл. Нас тут всего пятеро на целый город, а с болота всё прут и прут. Прихо-клир я не могу, так что выкручиваемся, как можем.

— Понимаем, отец Иллирий. У самих работа неблагодарная…

— Что ж, тогда с вас восемьдесят медяков.

Увесистый кисет упал на пухлую ладонь жреца.

— Вот спасибо! Погребальную мессу заказывать будете?

— Спасибо, отец Иллирий. Сами управимся. Завтра утром похороним.

— Как хотите, — жрец пожал плечами и поспешил покинуть Дом Высоты.

Труп атамана завернули в промасленную парусину. Каждый из клана поклонился телу предводителя и сказал несколько слов на прощание. Кто-то отправился спать, кто-то вернулся к ночным бдениям. Эта ночь обещала быть спокойной, однако на душе Жечки скребли кошки. Он устал и решил отдохнуть, они со Слободаном это заслужили.

Хлоп-хлоп. Звонкие удары сотрясали темноту. Хлоооооп-хлоп-хлоп. Жечка проснулся, потряс головой, но звук никуда не делся. Акробат поднялся со своей лежанки и размеренным шагом двинулся к выключателю. Щелчок, и в коридоре загорелась жёлтая электрическая лампочка. Мягкий свет наполнил общую спальню и один из акробатов отвернулся лицом к стене.

Хлооооооооп-хлоп-хлооооооооооп- хлоп-хлоп!

— Эй, кто здесь? — в ответ лишь скрип ступе ней.

Жечка аккуратно спустился в спальню атамана и чуть не вскрикнул: Войко размотал парусину и стоял возле окна, заливаемый лунным светом.

— Войко! Что за бесовщина? Войко! — Жечка разбудил братьев, сверху доносилось возмущённое бормотание.

Атаман посмотрел на Жечку мутными, бессмысленными глазами, оттолкнулся от оконной рамы и полетел вниз. Жечка нырнул следом, он видел, как тело Войко парит к городской стене, приземляется, пугая молодых стражников.

Хлоп-хлооооооооп-хлоп-хлоп. Удары доносились из-за стены, сдавленно, но очень громко.

Жечка, перепрыгивая с крыши на крышу, знакомой дорогой добрался до городской стены, растолкал стражников и глянул вниз: голый атаман вприпрыжку двигался к болоту, а стоя посреди трясины, на перепуганных людей глядел фокусник…

— Уиииииэээээээииииии. — завизжал квартерон. Этот крик был воистину ужасен, так бы визжала сотня свиней, режь их мясник в единое мгновение. Челюсть чудовища отвисла до самой груди, провал рта зиял бездонной чернотой.

Тело атамана доковыляло до края болота, квартерон наскоком схватил его и утянул за собой. Трясина поволновалась, побурлила да и затихла.

Фокусник получил нового шута…

АНДРЕЙ БОРОДИН

КОЛОСС

КУДА УСТРЕМЛЁН ВЗГЛЯД ТВОИХ ПУСТЫХ НЕВИДЯЩИХ ГЛАЗ? ВЗИРАЕШЬ ЛИ ТЫ НА МЕРНОЕ ТЕЧЕНИЕ ВОД ВЕЛИКОЙ РЕКИ, НА ДИВНЫЕ САДЫ И ШУМНЫЕ ГОРОДА, ЧТО РАССЫПАНЫ ПОДОБНО СМАРАГДАМ И КАРБУНКУЛАМ НА ЕЁ БЕРЕГАХ? СОЗЕРЦАЕШЬ ЛИ ТЫ БЕСПРЕДЕЛЬНОЕ ПРОСТРАНСТВО ПУСТЫНИ, ПРИЮТИВШЕЙ В СВОЕЙ ОБИТЕЛИ НЕРУШИМЫЕ ПОКОИ ВЛАСТИТЕЛЕЙ ПРОШЛОГО? ПРОНИЦАЕШЬ ЛИ ТЫ ПОЛОГ ТЫСЯИЕЗВЁЗДНОЙ НОЧИ, РАСКИНУВШЕЙСЯ НАД ЦАРСТВИЕМ ТВОИМ, НАБЛЮДАЕШЬ ЛИ ЗА ПОБЕДОНОСНЫМ ПОХОДОМ САХУ, ЗРИШЬ ЛИ ДАРУЮШУЮ НАДЕЖДУ ПУЛЬСАЦИЮ СОТИСА?

ЧЕМУ. ВНЕМЛЮТ ТВОИ РАВНОДУШНЫЕ БИЕНИЮ МИРСКОГО УШИ? ДОНОСИТСЯ ЛИ ДО НИХ ТИХАЯ РЕЧЬ БЕДУИНОВ, РАССКАЗЫВАЮЩИХ ПРЕДАНИЯ ДРЕВНИХ ДНЕЙ У БИВАЧНОГО КОСТРА? ВЛИВАЕТСЯ ЛИ В НИХ ОГНЁВО-СЛАДОСТНАЯ ПЕСНЬ ДЖИННОВ, ЧТО ПОЮТ ОНИ ЗАБРЕДШИМ В ИХ ПРИСЫПАННЫЕ ВРЕМЕНЕМ ДВОРЦЫ СКИТАЛЬЦАМ ИЛИ ТО УТРОБНОЕ БОРМОТАНИЕ ГУЛЕЙ, ПРИ СВЕТЕ УСЫПАЮЩЕЙ ЛУНЫ РЫЩУЩИХ ПО РУИНАМ, ЗАБЫТЫМ ДАЖЕ СКОРПИОНАМИ? ИЛИ ЖЕ ТЫ ВНИМАЕШЬ ГУЛКИМ ЛИТАНИЯМ ЖРЕЦОВ, ЧТО СЛАВЯТ РОД ТВОЙ; ЛИТАНИЯМ ИСТЛЕВШИХ ЭОНОВ, ЧТО ДО СИХ ПОР ЗВУЧАТ В ШЁЛКОВОЙ ТИШИ БЕССЛОВЕСНОЙ ВЯЗКОЙ НОЧИ, ИСТОРГАЕМЫЕ ГЛОТКАМИ. ДРЕВНИХ КАМНЕЙ И СТРАНСТВУЮЩИХ БАРХАНОВ?

КАКОЕ СЛОВО ЗАСТЫЛО НА ТВОИХ НЕМЫХ ЭБОНИТОВЫХ ГУБАХ? ЧТО ЗА ТАЙНУ, В ПОПЫТКАХ РАЗГАДАТЬ КОТОРУЮ СФИНКС ПОЖРЁТ САМ СЕБЯ, ТЫ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯМИ НЕ РЕШАЕШЬСЯ ОТКРЫТЬ МИРУ? НЕ О НЕВЕДОМЫХ ЛИ РУКАХ, ЧТО СОТВОРИЛИ ТВОЙ ОБРАЗ, ХОЧЕШЬ ТЫ РАССКАЗАТЬ? НЕ О РАБОЛЕПНЫХ ЛИ СТОПАХ, ЧЬИ СЛЕДЫ НАВЕКИ ЗАСЫПАНЫ ПЕСКОМ? ХОЧЕШЬ Ай ТЫ ПОВЕДАТЬ О ТОМ, КОГО ВОПЛОТИЛИ В ТВОЁМ ИСТОЧЕННОМ ВЕТРАМИ ТЕЛЕ, КТО СОКРЫТ ЗА ТВОЕЙ ЗАСТЫВШЕЙ БЕЗЛИКОЙ МАСКОЙ, И КАКОВА ИСТИННАЯ СУТЬ, ЧТО СКРЫВАЕТСЯ ПОД ПОСЛЕДНЕЙ ИЗ МАСОК ТОГО, КТО НИКОГДА НЕ БЫЛ РОЖДЁН?

О ЧЁМ ДУМАЕШЬ ТЫ, ПРЕД КЕМ РАСКИНУЛАСЬ ВЕЧНОСТЬ? ВСПОМИНАЕШЬ ЛИ ТЫ С ТОСКОЙ КУРИЛЬНИЦЫ И ЖЕРТВЕННИКИ, СТЕКАВШУЮ ПО КАМНЯМ КРОВЬ И СИЯНИЕ ДРЕВНИХ ЗВЁЗД НАД АЛТАРЯМИ; КРАСОТУ, СТОИВШУЮ ЦЕЛОГО МИРА, И ЛЮБОВЬ, ИЗ-ЗА КОТОРОЙ РАЗВЯЗЫВАЛИ ВОЙНЫ. ДУМАЕШЬ ЛИ ТЫ С СОСТРАДАНИЕМ О МИРЕ, ЧТО СВЕРНУЛСЯ ГОТОВОЙ К БРОСКУ КОБРОЙ ГДЕ-ТО ВДАЛИ; МИРЕ, ЗАБЫВШЕМ О КРАСОТЕ И ЛЮБВИ, ОТРИНУВШЕМ ВСЕХ БОГОВ РАДИ ЕДИНОГО, ОТРИНУВ ПОСЛЕ И ЕГО САМОГО. ИЛИ ЖЕ ТЫ СМИРЕННО РАЗМЫШЛЯЕШЬ О ГРЯДУЩЕМ, О ТЕХ ВРЕМЕНАХ, КОГДА НЕ ОСТАНЕТСЯ НИ ЛЮДЕЙ, НИ БОГОВ, КОГДА ОБРАЩЁННЫЕ В ПЫЛЬ ГОРОДА ПРИСЫПЛЕТ ПЕСОК И ВЕТЕР ПРИНЕСЁТ ЕГО К ТВОИМ ЧЁРНЫМ НОГАМ ПОСЛЕДНИМ ПОДНОШЕНИЕМ БЕЗВРЕМЕНИЯ.

АНДРЕЙ МИЛЛЕР

МОНДРАГОН

Снизу, из переполненного лучшими умами и лучшими людьми государства зала, доносился неразборчивый многоголосый шум. Экипажи знатных господ и выдающихся учёных запрудили всю широкую улицу, что виднелась из окна кабинета: внимание к событию было чрезвычайным, даже по меркам Королевского научного общества. В котором, конечно, необычных и значимых событий случалось немало.

Ему, журналисту столичной газеты, это всеобщее возбуждение казалось отвратительным. Для низов общества глазеть на уродов, которых возили по стране жалкие бродячие цирки, ещё было пристойным занятием — хотя бы потому, что среди черни речь о пристойности обыкновенно не идёт. Но эта тяга к созерцанию противоестественного и пугающего, рукотворного попрания законов естественного мироздания, у людей благородных и образованных — откуда она? Не впору ли задуматься об упадочности и порочности элиты, если уподобляется она тем, на чьих плечах стоит — отказываясь ясным взором смотреть за горизонт, в пользу грязного и богохульного?

Ужели никого здесь не передёрнет от этого зрелища, как от запаха нашатыря? Очень хотелось верить: хотя бы кто-то отреагирует именно так, справедливо найдя «великое достижение науки» омерзительным. Тогда не придётся, взявшись за перо, описывать для газеты вульгарное всеобщее восхищение, смотря на каждую свою строчку с ненавистью.

— Вы что-то замолчали. Наше интервью окончено? Смею заметить, что внизу давно ждут начала, и…

Статный седой мужчина в безупречном фраке прервал этими словами размышления журналиста. В его пышной бороде, обычно смыкающейся с густыми усами, появилась брешь улыбки. Он сверился с золотыми карманными часами — хотя большие напольные и стояли совсем рядом.

— …и точно, нам пора: уже пять минут, как задерживаемся. Кажется, вам немного дурно. Я понимаю, ведь подробности рассказанной истории могут смутить каждого. Хотя журналиста, как мне думалось, в меньшей степени… вы каждый день пишете о грабежах и убийствах.

— Я не веду криминальной хроники.

— Ну, по крайней мере, вы определённо её читаете. Мистер Рэнквист, позвольте предложить вам немного выпить: это освежит голову. Да и мне, перед выступлением — не помешает. Сегодня необычная речь, и я сам чувствую себя слегка неловко. Столько лет в этих стенах говорили о чистой науке, а сегодня… такой удивительный синтез рационального знания с чем-то немного иным. С тем, что ещё предстоит осмыслить рационально. Я сам не до конца понимаю все нюансы. Знаете, мне кажется, в этом есть что-то от вашего, творческого ремесла: преуспеть, в полной мере не осознавая, как именно это удалось.

Немолодой учёный, конечно, уже предвкушал свой триумф: до него оставалось каких-то полчаса. Он налил в небольшие бокалы шерри, и поднял свой только после того, как журналист нехотя сделал то же самое. Напиток прошёл в горло с усилием, но унял лёгкую дрожь в пальцах, и помог выдавить из себя пару слов.

— Я полагаю вашу работу бесчеловечной.

— Бесчеловечной? — учёный вновь улыбнулся.

— Полноте, вы неудачно подобрали слово. Извольте назвать её чудовищной, или, может быть, даже богохульной: я нисколько не буду оскорблён, потому что наука уже сделала много чудовищного и богохульного. Всякий раз — исключительно на благо, в конечном счёте.

Пожилой мужчина быстро допил шерри, явно демонстрируя своим поведением, что не желает более задерживаться.

— «Бесчеловечно» — это плохое слово в данном случае, мистер Рэнквист. Как раз человечности-то всему, что сегодня будет описано и публично представлено, не занимать.

* * *

Ужас пришёл в жизнь племени, которая и до того никогда не была лёгкой, неожиданно. Никакие знамения не предвестили его, ничего не знали наперёд провидцы. Ни единого признака мрачного конца времён, о которых поколениями рассказывали друг другу в страшных преданиях, никто не заметил.

Возможно, все эти предания оказались на поверку ошибочными, и народ чивани жестоко ошибался относительно того, что его погубит. Что рассказывали в легендах о последних днях жестокого лесного мира? Сказки о том, как с неба польётся огонь вместо воды, пожирая деревья, зверей и плоть чивани. О том, что солнце перестанет поглядывать сквозь густые кроны деревьев, и только губительное пламя будет освещать всё сущее — на то недолгое время, которое останется для молитв богам о посмертном спасении. Но всё случилось совсем не так.

Хотя, возможно, никакой ошибки и не было. Просто крут жизни ещё не завершился, а в мир их вторглось совершенно иное, чужеродное зло. Если бы кто-то спросил самого Юкталя, он бы ответил, что верно именно это предположение. Боги не могли так жестоко обмануть народ чивани, пусть они никогда и не были милостивы к нему. Это уже слишком. Даже для богов.

— Это ещё не конец! — в слабой попытке самим себе внушить уверенность твердили некоторые. — Мы будем бороться!

— И как же? Как мы будем бороться? — в отчаянии кричали им другие.

В действительности, никто не представлял себе способов борьбы. С того дня, когда против течения Великой Реки пришло нечто для чивани чуждое и невообразимое, испробовали они многое. И силу, и молитву. Но каждый следующий день только приближал конец, всё более очевидный.

Шаманы сразу же заключили, что ужасное подобие лодки — несуразное в своих очертаниях, уродливо громадное и изрыгающее из себя пламя, явилось из царства демонов. Впрочем, никогда прежде не говорили они о подобных демонических созданиях. Хуже этого деревянного монстра было только то, что таилось внутри: монстры из плоти.

Юкталь впервые увидел их ещё до сезона дождей — и дивился, как его народу удалось прожить столько лун после нашествия. Слова для описания этих чудовищ подбирались с трудом: если то и правда были демонические создания, то оставалось лишь поразиться тому, насколько силы зла изуродовали облик существ, отдалённо похожих на племя чивани.

Бледным, как лунный свет, был покров их тел — неестественным, непохожим на нормальную кожу; как будто пришлых существ заживо освежевали, а после вывернули шкуры наизнанку, и вновь натянули на тела. Вытянутые, чаще до костлявости худые, странных пропорций фигуры: маленькая голова на длинной шее, короткие руки с какими-то обрубками вместо пальцев.

Будто всего прочего мало было, чтобы внушить чивани ужас и отвращение, пришлые чудовища отталкивали ещё и своими лицами: с глубоко посаженными глазами, с неуместной шерстью, словно у зверей. Но более всего поражало в их облике даже не это. Монстры не были созданы из одной лишь плоти: не полностью их тела оказались мягкими, источающими при ранении нездорового цвета кровь.

Почти у каждого часть тела будто окаменела: эти твёрдые наросты не напоминали какой-то знакомый Юкталю камень, но оказались настолько же твёрдыми. И даже более. В великом разнообразии форм вырастали они у кого на голове, а у кого на теле или конечностях; облик всех причудливых искажений тел роднила между собой только уродливость. После смерти эти наросты можно было отделить от трупа; с отвращением чивани бросали останки в огонь. Плоть пришельцев горела прекрасно, а твёрдые части лишь пуще искажались.

Каждый из незваных гостей с реки был изуродован этими неестественными элементами по-своему. Каждый был, при этом, силён и ловок — и ни один не знал пощады.

Но война с пришельцами, длившаяся много лун, ещё не стала настоящим кошмаром: пусть чивани гибли один за другим, а убить хотя бы одного врага удавалось им крайне редко. Худшее началось позже.

— Мондрагон! Мондрагон! — это было единственное слово, которое твердили чивани из отряда, однажды отправившегося в разведку вниз по реке.

Вернулись разведчики целыми и невредимыми, хоть их не чаяли уже увидеть в живых — но это только в том, что касалось их тел. А вот разумом повредились не слабее, чем враги внешне. Полное безумие, в котором только лишь слово «мондрагон» оказались они способны произносить.

По крайней мере, произносить внятно. В действительности, исторгали они из глоток самые разные звуки, и с каждым днём — всё более разнообразные: но нормальную речь эти крики и хрипы ничем не напоминали. Похожи становились голоса несчастных на речь чудовищ с реки, и этот факт посеял первые страшные подозрения.

Подозрения, которые очень скоро подтвердились.

Одни говорили, что разведчики принесли из стана врага страшную болезнь. Другие придерживались иного мнения, полагая, будто демонические создания отравили воду в реке. Так или иначе, не успела один раз состариться луна, как уже многие из чивани начали издавать такие же странные звуки. Поначалу они ещё сохраняли ясный разум, но рассудок их мутнел стремительно.

Разумеется, в несчастных увидели угрозу — и надумали убивать. Но шаман, уважение к которому не поколебалось его бессилием в борьбе с болезнью или проклятием, воспротивился этому:

— Кровью проклятых мы окончательно оскверним землю, на которой живём, и оскверним самих себя. Именно кровь наших врагов, отравившая воду и землю, причиной всему. Мы должны изгонять безумцев, изгонять их вниз по реке: а сами же станем истово молиться, и боги не сумеют остаться к тому глухими.