АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 3

Дальгон послушался. Он не мог знать, что Белый Аспид действительно готовится метнуть в него короткий, невидимый ахеронцу нож, спрятанный в нагрудных ножнах, но благодаря возникшей непонятно откуда подсказке, сумел увернуться от этого молниеносного удара.

Метательный нож с неприятным свистом пронёсся у него над головой. Ахеронец медленно отступал, стараясь вынудить противника стать лицом к солнцу. А голос его невидимого союзника продолжал нашёптывать ему странные вещи:

«Убей его. Он больше не человек. Им владеет сейчас страшная сила, могущество которой ты даже не можешь себе представить. Я помогу проникнуть тебе в его сознание. Гляди!!!»

У Дальгона словно появилась ещё одна пара глаз. Теперь он мог видеть, что его противник предпримет в следующее мгновение, все незащищённые места валузийца. Но, несмотря на это, он всё ещё не хотел убивать Ксана.

А голос продолжал:

«Не смотри ему в глаза! Он умеет подавлять противника взглядом! Не смотри!!!»

Но было поздно.

Дальгон, сумевший наконец занять выгодную позицию, на мгновение взглянул в лицо Белому Аспиду. И взгляд этот оказался роковым.

Круглые змеиные глаза Ксана с узким, словно извивающимся вертикальным зрачком, вцепились в разум ахеронца, стараясь подчинить его себе, изгнать из его души всякую мысль о возможности сопротивления, опустить саблю, открыться, подставляя под удар пламенного меча незащищённое мягкое горло…

И Дальгон, не в силах сопротивляться этому внезапному давлению на свой разум, на какой-то момент ослабил защиту. Меч Ксана ударил, точно кобра, однако, в самый последний момент ахеронец, уже не успевая поднять свою саблю, отшатнулся всем телом назад.

Острая валузийская сталь, миновав его шею и прочертив глубокую царапину на панцире, попала в стык двух металлических пластин, что прикрывали правую сторону тела Дальгона, вонзившись ему в бок. Из-под доспеха хлынула кровь.

Однако мгновенный шок от этого страшного удара одновременно освободил сознание ахеронца от злобной воли Белого Аспида. Дальгон словно очнулся от короткого сна. Рана причиняла невыносимую боль, однако, он вновь был самим собой… и ещё кем-то, кто помогал ему сражаться против обезумевшего валузийца. Чувствуя, что силы постепенно оставляют его, Дальгон превратился в боевую машину, на короткое время забывшую о боли и видевшую перед собой только одну цель — проклятого валузийца, сумевшего его ранить.

На какое-то время Дальгон словно стал чудовищным смертоносным вихрем, старающимся достать Ксана сквозь прикрывавшую его защиту меча и панциря, зная всё, что тот предпримет в следующее мгновение. Валузиец ударил снизу-вверх, стараясь попасть Дальгону в живот. Ахеронец отбил этот выпад, едва не выбив меч из рук Белого Аспида, и, пока тот пытался перехватить своё выворачивающееся оружие, Дальгон нанёс ему страшный удар, окончательно отбросив уже поднятый для нового удара меч Ксана, перерубив валузийцу шею.

Белый Аспид остановился, словно в изумлении, не понимая, что же произошло, а затем его голова, медленно отделяясь от туловища, скатилась на палубу корабля. Через мгновение ноги его подкосились, и обезглавленное тело медленно осело вниз, заливая кровью дощатый настил.

Но и Дальгон тоже чувствовал себя не лучшим образом. Теряя сознание от боли, он стащил с себя доспех, желая перевязать рану. Однако, увидев то, что сделал пламенный меч валузийца, Дальгон понял, что никакая перевязка его не спасёт — слишком быстро вытекала кровь, слишком глубоко проникла в его тело вражеская сталь.

В мыслях вновь возник Ксан. Бессмысленное нападение, необъяснимая кровожадность, — зачем? Ведь они практически договорились о вынужденном сотрудничестве. И этот голос в его сознании — откуда?

Словно в ответ на этот вопрос, в голове Дальгона вновь появились уже знакомые слова — образы, что помогли ему справиться с обезумевшим валузийцем. Но на этот раз казалось, что этот голос чем-то очень сильно встревожен. Ахеронец находился на грани потери сознания, однако непонятный пришелец, казалось, вовсе не был заинтересован в таком исходе.

Наконец, наступило некоторое прояснение. Дальгон услышал что-то, похожее на довольный вздох.

Чувствуя, что сходит с ума, он задал неслышный вопрос:

«Кто ты?»

К его удивлению, ответ пришёл тотчас же. Чёткий, ясный, он никак не мог быть порождением его собственного угасающего разума, произнося немыслимые, невероятные вещи, страшные в своей простоте.

«Я — маг с пиратского корабля. Вернее, я когда-то был им. Ваш колдун смог похитишь мою душу, заключив её в тот шар, что ты нашёл в обломках. Это — нечто вроде ящика с несколькими крысами, где в конечном итоге остаётся одна-единственная, пожравшая более слабых соперниц. Только здесь вместо крыс — души людей, преимущественно магов, как и я. Их было четверо… я остался один, а затем Сфера треснула после удара змея. Но это не дало мне свободы. Душа, насильственным образом извлечённая из живого тела, не может самостоятельно уйти в мир теней, обречённая скитаться здесь, не в силах отыскать путь в царство мёртвых, чтобы забавлять живого владельца Сферы. Но даже это не самое страшное, по сравнению с тем, что я увидел после того, как треснула Сфера. Ты помнишь то чёрное пятно на воде, рядом с кораблём?»

«Да», — точно так же неслышно ответил Дальгон.

Он уже был не в силах говорить, но разум его был как никогда ясен. В памяти вновь всплыл образ странного пятна, и вновь, как и тогда, он почувствовал мускусный запах и шорох бесчисленных чешуи невидимой змеи, продолжавшей преследовать его и сейчас, даже когда он не смотрел на это пятно.

«Я использовал против вашего мага заклинание вызова змей моря, найденное мной в одной древней книге. Поверь, мне не оставалось ничего иного — вы брали над нами верх. Заклинание было неоконченным. После того, как в ответ на мой зов владыка Эдждерху оживил наш корабль, заклинание, по-видимому, не перестав действовать, продолжало затрагивать всё более глубокие слои Незримого, призывая к месту боя и других его обитателей, вроде армии красных змеек.

В конечном итоге призыв этот, расходившийся, точно веер, во всё более глубокие слои Незримого, разбудил страшную, давно забытую силу, неведомым образом уцелевшую после гибели старого ада.

Тварь эта, подобно нынешнему мне, не смогла уйти с Зелии вместе со своими сородичами, освобождая этот мир молодой расе людей, пришедшей на смену её народу. Эта тварь — последний представитель исчезнувшего Змеиного народа. Будучи не в силах покинуть наш мир, она оставалась здесь в течении невообразимого времени — развоплощённое, голодное, злое, не способное самостоятельно перемещаться, бесконечно чужое сознание. И вот прозвучал Призыв…»

«И что?» — задал вопрос Дальгон.

«Тварь эта неописуемо, невыразимо чужда», — продолжал голос. — «Единственное, что связывает её с людьми — это желание проникнуть в царство мёртвых… в человеческий потусторонний мир, поскольку её собственного ада больше нет. Он исчез вместе с последним представителем расы Змеиного народа, ушедшим в невообразимые дали за пределами времени и пространства. Если бы не мой Призыв, эта тварь скиталась бы до скончания веков в сумрачном мире на грани жизни и смерти, бессильная проникнуть ни в мир живых, ни в царство мёртвых. Однако моё Слово дало ей возможность проникнуть сюда, в плоскость живых. И хотя это было не совсем то, чего хотелось этой твари, всё же она смогла покинуть своё сумрачное узилище. И теперь она будет стараться проникнуть туда, куда после смерти отправляются человеческие души.

Вот только цель этого проникновения несколько иная, чем у людей. Тварь эта поддерживает своё существование, поглощая без остатка души мёртвых. Миллионы лет одиночества и голода… и вот теперь такая возможность! Тварь овладела душой нашего капитана, когда тот выбрасывал в море останки погибших. Им ещё повезло… Валузиец — всего лишь потомок древних, ужасных экспериментов этих тварей, происходивших ещё во времена их земного владычества. Он похож на человека, но обделён бессмертной душой. То, что заменяло её, рассеялось как пар после его смерти, но невидимая тварь не погибла вместе с ним. О, если бы ты не был смертельно ранен! Все эти годы она не могла проникнуть в человеческое царство мёртвых, но вот теперь… Уходящая из тела душа, на короткий миг взаимодействуя с более ненужным ей телом, открывает канал, дверь, что пропускает бессмертную душу в иной мир. Сфера Поглощения не пропустила туда мою душу… Я хотел воспользоваться твоим сознанием, чтобы, когда придёт срок вместе отправиться к Небу, но сейчас… Не в силах самостоятельно открыть эту дверь, тварь хочет воспользоваться уходящей душой… душами, когда твоё тело больше будет не в силах удерживать нас в себе… Бешеный волк в стаде овец — это самое слабое описание того, что вскоре может произойти там… Я чувствую её голод… и ожидание… Она уже здесь!!!..»

Дальгон чувствовал, как его сознание словно заволакивает тяжкий багровый туман. Сквозь эту пелену до него уже не доходили слова Maia, превратившиеся в бессмысленные, ничего не значащие отрывки, исполненные чувства невыразимого ужаса. Постепенно и эти образы исчезли, сменившись странными, искажёнными картинами — мечущиеся, почти невидимые прозрачные тени, неслышные вопли.

А над всеми этими звуками и тенями Дальгон вновь явственно услышал короткий страшный шорох — точно рядом с ним вновь проползла чудовищная змея.

На мгновение сквозь этот шорох прорвался тонкий, отчаянный вопль, исполненный невыразимого ужаса — вопль проникшего в его разум колдуна, собиравшегося с его помощью освободить свою душу от бесконечных земных скитаний.

Дальгон знал этот вопль — так кричат люди, осознавшие, что существуют вещи, гораздо более страшные, чем обычная смерть. Так кричали медленно расчленяемые опытными жрецами, приносимые в жертву люди на кровавых алтарях Великого Кабана Харст-Гу, любившего лакомиться их тонкими энергиями…

Перед внутренним, гаснущим взором Дальгона, в сгущающемся багровом, а теперь уже почти чёрном тумане, вдруг растворилась светлая дверь, зовущая его к себе, освобождающая от тяжёлого, грязного и такого нелепого тела, лежащего на палубе искалеченного дракона.

И в этот последний миг Дальгон, словно обернувшись назад, почувствовал, как за ним неслышно, но уверенно движется тёмная, отвратительно извивающаяся тень колоссальной змеи, плывущая в окутавшем всё чёрно-багровом тумане, уверенно направляясь вслед за Дальтоном к светлому пятну прохода, отворённого в беззащитное царство Смерти…

ДЖЕЙ АРС

СПИРАЛЬ

Пётр Точилов сидел один в своём кабинете на Кутузовском проспекте, когда послышался какой-то шорох за дверью. Пётр был слишком занят уравнениями Тоберса Майера, чтобы обращать внимание на такие несущественные вещи, тем более, что во всем здании никого нет, кроме двух охранников на первом этаже. Вновь шорох. Густой и близкий. Точилов не отвлекался: он был сосредоточен на познании высших эзотерических истин, изложенных в научном трактате великого учёного, который смог уместить философию Алистера Кроули о течении времени в не менее сложные математические уравнения. Формула Майера представляла собой причудливое подобие египетских пирамид и спиралевидно закрученных, уходящих вниз геометрических фигур. Учёный в своей работе ставил под сомнение всеобщее отрицание существования материальной сущности времени, считая, что это некое живое существо. И хотя было доказано, что эта гипотеза ошибочна, сами уравнения и применимые к ним философские принципы Кроули не могли оставить Точилова равнодушным. Кто бы что ни говорил, а парень представлял, как закручивающийся завиток (совсем как спиралевидный узор морской раковины) уводит сознание в недоступные человеческому пониманию эзотерические глубины мироздания, и это было чрезвычайно увлекательно.

Вновь послышалось что-то похожее на вкрадчивые шаги. Точилов оторвал взгляд от тетради и посмотрел на дверь. Эту странность нельзя было отнести к чему-то обыденному. Это не было случайным треском или скрипом, какие можно услышать, лёжа в постели глубокой ночью. Это было что-то иное.

Пётр поднялся с кресла, медленно обошёл огромный дубовый стол. Отворил дверь. Как и ожидалось, коридор был пуст. Однако парень не мог проигнорировать тот факт, что дальняя дверь, ведущая в мужской туалет, была частично приоткрыта: из дверного проёма лился желтоватый свет, и это при том, что буквально полчаса назад Точилов ходил туда и гасил в этом помещёнии свет. Пётр предположил, что это мог быть кто-то из охранников, но тут же подверг сомнению свою догадку, ведь им удобнее пользоваться туалетом на первом этаже. По спине пробежал холодок, ему не нравились мысли о том, что на всем этаже он был один. Почему он уверен, что ничего этого не должно быть?

Что здесь не так? Телефон в правом кармане, и даже если что-то случится и связь вдруг оборвётся, всегда можно вернуться в кабинет, чтобы воспользоваться тревожной кнопкой. Сама эта мысль ободряла и до какой-то степени давала мнимое ощущение безопасности. Однако ровно до того момента, пока парень не услышал шум туалетного слива. Прежде он не чувствовал такого страха. Этот звук разбудил в нем нечто, что долго дремало, и теперь, пробудившись, оно дало себе волю. Пётр вообразил, будто цифры, выстроенные в замысловатые пирамидальные структуры, вдруг ожили и теперь выкладываются в порядке, превосходящем возможности лженауки. Само искажение вызвало образ длинного существа, восседающего на высоком троне живой сущности всего эфемерного, сущности времени, чудовища.

Чудовище.

В дверном проёме молодой человек увидел высокую чёрную фигуру, которая, как губка, поглощала искусственный свет.

Тень.

Она ушла, точнее, проплыла вглубь туалетной комнаты.

Тень.

Все это время она была здесь, обитала в коридоре, дожидаясь, пока Пётр отвлечётся от чтения, выйдет в коридор, чтобы заметить ее. Все это натолкнуло его на мысль, что появление тени как-то связано с числовыми выражениями Тоберса Майера, но самого отождествления этой связи не вышло. Тень и числовые значения трактата представляли собой обособленные, никак не связанные друг с другом события. И все же некое взаимодействие существовало между ними. Тонкая связующая нить между двумя взаимоисключающими константами. Возможно, что сама числовая философия Майера, отчасти взятая из научных трудов эксцентричного эзотерика, породила и вычленила это существо, во многом противоречащее общему представлению Точилова об устройстве настоящего мира. Тень существовала без хозяина, словно некто поработал волшебным скальпелем, отделив ее от законного владельца. Трудно сказать, что было страшнее: тень или ее впитывающая свет перетекающая форма. Пётр не последовал за ней. Ничто и никто не принудит его пойти следом за существом из мрака. Отступая, Точилов скривился от боли. Новый шаг дался ему с ещё большим трудом, чем первый. Он с ужасом понял, что повернуть назад уже никак не сможет.

— Хочу, чтобы ты пошёл за мной, — раздался в голове голос, напоминающий писк летучей мыши и скрип старых железных петель.

— А если нет? — медленно проговорил молодой человек, чувствуя, как страх душит все сильнее; даже мысль о том, чтобы вернутся в кабинет и нажать тревожную кнопку, исчезает.

Осмелился возразить тени и почувствовал, что душа не на месте. Правда, ощущал страх лишь телом, тогда как душа, чтобы спастись, была где-то далеко, может быть, даже покинула это измерение в поисках другого носителя, другого Петра Точилова, который не читал трактат этой ночью, который спал и видел сладкие сны.

Тем не менее, сейчас парень ясно видел и чувствовал закутывающий морок кошмара. Тень снова заговорила с ним:

— Не пойдёшь — не узнаешь самое важное, то, чего ты всегда хотел и жаждал! — теперь голос искажался, звучал повелительный тон древнего затаившегося зла.

Стоило попытаться.

Пётр не мог пошевелиться, мышечная память как будто истёрлась, и теперь им владели новые импульсы, которые управляли им словно какой-нибудь марионеткой в искусных ловких руках.

Точилов направился в сторону туалета, туда, где исчезла тень. Точнее, не исчезла, а ждала его где-то в глубине.

Само приближение к кабинке, где, предположительно, обитало зловещее, отзывалось в голове острым завораживающим чувством, будто весь рациональный мир исчез, растворился в мутном облаке, и теперь здесь и сейчас существует другая реальность. Молодой человек был близок к тому, чтобы взяться за ручку, открыть дверцу и увидеть существо.

— Я здесь! Что теперь? — осторожно и вкрадчиво проговорил Пётр. Он чувствовал, что это не его слова, он не хотел говорить это, но как-то получилось утвердить своё повиновенческое присутствие.

— Теперь открой! — повелел голос.

Точилов взялся за ручку, осторожно, очень медленно приоткрыл дверь. Он боялся увидеть силуэт, очертания чудовища, нарочно оттягивая этот момент.

Тени там не было, но существовала некая тёмная эфемерность ее присутствия, некая непреложная константа ее незримого, но твёрдо ощутимого всеми фибрами телесных чувств существования.

Пётр заглянул туда, где, как ему казалось, слышалось едва различимое шевеление — на дно унитаза. Там была чёрная спираль, оставляющая перетекающие мазутные пятна. Точилов всмотрелся: спираль меняла цвета. Таких цветов он прежде никогда не видел, таких ярких, маняще притягательных. Хотелось потрогать эту спираль, пальцами почувствовать её сияние и притягательную красоту. Однако что-то удерживало его от этого, что-то, что осталось вне влияния тени, крохотный кусочек разума, который просил ничего не трогать. И все же некий импульс проник в его правую руку, заставил коснуться неведанного.

В глазах резко потемнело, однако боли не последовало, могло статься так, что смерть застала Точилова врасплох, накрыла своим темным одеялом, принесла вечный сон.

* * *

Парень очнулся на мокром полу, от которого сильно пахло свежей хлоркой, и все вокруг будто было пропитано ею, даже воздух. Откуда-то издали слышалось чавканье, словно кто-то в тяжёлой обуви топчется на одном месте, а грязь пристаёт к подошвам и хлюпает под ногами. Пётр приподнялся на локтях: он был в большой комнате со старым болезненно-желтоватым кафелем. Под прокопчённым потолком одиноко висела сгоревшая лампа. Чавкающий звук слышался совсем рядом, но, даже всматриваясь сквозь густой сумрак, Пётр так и не понял, что его издаёт. Где-то в глубине комнаты заиграла невидимая флейта.

Точилов слышал музыку, но не видел музыканта; возможно, кто-то извне поставил магнитофонную запись. Эта атмосфера тяжёлого уныния и безысходности столь угнетающе действовала, что казалось, будто слизь, оставленная садовым червём, клокочет внутри, выбивается наружу в порыве желудочного спазма. Вьётся в голове. Сдавливает.

— Услышь! — прошипела тьма.

Пётр вновь почувствовал присутствие тени. Она следила за ним, и, вероятно, все это устроила именно она.

Парень встрепенулся. Услышанное заставило его отбросить тяжеловесную усталость, подняться на ноги.

— Где я? — едва ли не вслух спросил Пётр, понимая, что если скажет это громче, то наверняка потеряет себя. Страшно. Очень страшно находиться здесь. Слышать грустную музыку флейты, вдыхать едкий хлористый запах.

— У меня серьёзные намерения, — проговорило нечто из чернеющей глубины, столь тёмной и перетекающей, что Пётр уверовал в то, что спираль, ведущая из света во тьму, существует, что Гобере Майер прав. И он, Пётр Точилов, находится где-то в ее середине, почти завершает спуск.

— Кто ты? И зачем ты меня здесь держишь? Что тебе надо?

Пётр готов был задать ещё с десяток вопросов, но боялся услышать ответы, ибо внутренне знал, что открывшиеся знания приведут к дурным последствиям, столь жутким, столь обволакивающим, что сама жизнь и ее резкое обрывание покажутся лёгкой прогулкой вдоль береговой линии.

— Подойди ближе! — потребовал густой тягучий голос.

Пётр проследовал дальше. То, что казалось чавканьем, оказалось звуком, порождённым омерзительно-влажным перетеканием садовых слизней — если, конечно, увеличить его громкость до предела восприятия человеческого слуха.

И Точилов увидел.

Оно вылезло из огромной раковины. От непропорционально огромной головы вырастали и вытягивались два длинных рога. Чудовище улыбнулось, когда из почти безрукого тела вытянулись тонкие нитевидные щупальца и мягко коснулись плеч.

— Тебя ждёт дом! — сообщило существо.

Сказав это, массивное, похожее на гигантский шершавый язык тело поднялось под высокий потолок огромной раковины, обнажая чернеющий провал уходящего вниз прохода.

Дальнейшее виделось смутно. Будто в каком-то жутком гипнотическом сне.

Чувство глубокой вдавливающей пустоты. А потом ни чувств, ни импульсов, ни мыслей.

Кабинет. Пётр отчётливо видел его хозяина. Тот сидел в кресле, окружённый пламенем восковых свечей, древние фолианты расставлены в виде высоких массивных колонн. Здесь обитало нечто, что жило на протяжении многих тысяч веков.

В какой-то момент парень вспомнил, что когда-то уже бывал здесь. Вот только в каком качестве? Визитёра ли, пленника? Во многом последнее предопределяло уже сложившееся ощущение деструктивного беспокойства.

— Ближе, Пётр, подойди ко мне ближе, — медленный скрипучий голос. Старческий.

Точилов сделал всего один робкий шаг, и в тусклом мерцающем свете свечного пламени ему показалось, что он видит истинный облик хозяина.

— Где я? Что это за место? — говорить удавалось с трудом, воздух будто загустел, и теперь, открывая рот, Пётр чувствовал, как некие невидимые частицы оседали во рту, на языке, делая его тяжёлым, будто цементным.

— Вопросы, свойственные королям, — прокомментировал хозяин. Его иссохшая рука, что все это время неподвижно лежала на высоком подлокотнике, шевельнулась, от желтоватой пергаментной кожи едва заметно поднялись в воздух похожие на буквы частицы. — Но ты, мой друг, задаёшь их, как раб. Твой путь ещё неведом, он в самом начале. Ты ступаешь на начало спирали, уходишь все дальше вниз, чтобы проверить, насколько глубже… насколько дальше ты сможешь пройти и не потерять старую оболочку. Подойди ближе, Пётр. Узнай, что я хочу тебе сказать, узнай, что хочу тебе показать.

Делая ещё один шаг, Точилов увидел ветхий покров, возложенный на голову старика. Тот по-прежнему сидел без движенья, и только его голос заставлял верить, что все, что с ним происходит, настоящее, без доли какой-либо фальши.

— Узнай, Пётр, и ты увидишь, на что способен, когда решишься пойти дальше, чтобы изучить, — голова чуть шевелилась в такт движения скрытых тонких губ.

И в самом деле, трактат Тоберса Майера в столь подробном и тщательном анализе являл собой величие возложенного на человека бессмертия. Явления столь спорного и столь безумного, желанного, что изучение самой его сути могло привести к божественной близости. Уже тогда, в самом начале чтения Пётр не мог заметить движения и превращения живых организмов из примитивных в совершенные и обратно. Это и был цикл. Цикл, по которому можно проследить саму суть бессмертия.

Молодой человек сорвал с головы хозяина ветхий покров. Остолбенев от охватившего его ужаса, отшатнулся, зацепился спиной о стоящую позади книжную колонну, но та устояла.

Лицо хозяина искажала лукавая гримаса, по жёлтой пергаментной коже ползли отвратительные чёрные улитки. Старик сорвал одну из улиток, поднёс к лицу Петра.

— Одна из главных особенностей моего самого первого ученика: любопытство. И вот что с ним стало! Все они — мои доверчивые дети! Хочешь знать суть? Я тебе скажу. Она здесь! Вся суть! Внешняя оболочка имеет коварное свойство увядать, но кто, если не они, сдерживают мою старость? Не дают ей расползтись! Держат в строгой связке! — старик обвёл крючковатым пальцем собственное лицо. — Боишься? — раздался скрипучий смех, достаточно громкий. — Не бойся, Пётр, секрет бессмертия совсем рядом, просто дай мне руку, и я открою его тебе!..

ИЛЬЯ СОКОЛОВ

ПОЛАЯ ЛУНА

Твои шаги преследуют меня…

Сейчас всё ещё лето.

Луна — как обручальное кольцо. Как дуло пистолета.

Круг черноты внутри. Глазница пустоты.

Выходим мы на омертвелый пляж, а море выглядит зеркальною пустыней.

И на песке твои шаги теряют звук.

Мы смотрим в волны тёмные, нам даже кажется, что море оживёт — из глубины на сушу выйдет монстр, похожий на кошмар из отражений…