Он, она и три кота

— Можно сказать и так. Но сейчас муж все равно не дома. Дома — коты, а это куда страшнее мужа. Так что мне не страшно пригласить совершенно незнакомого молодого человека на рюмку коньяка. Прости, водку в нашем возрасте пьют уже по другим поводам.

Он кивнул.

— Я понимаю. У меня сейчас тоже в каком-то роде похороны. Старого меня. Но можно и коньяком помянуть…

Он хихикнул. Вот именно что хихикнул. На смех его не хватило.

— Коньяк всегда можно… Ты только маме позвони. Скажи, что в порядке и с другом решил посидеть, за жизнь перетереть.

— Зачем?

— Мама волнуется.

Они этого не понимают. Не понимают…

Глава 4.4 “Опасный коньяк”

— А мужа у вас все-таки нет, — вынес Савелий приговор, окинув взглядом мою квартиру.

Очень внимательным. И я вдруг тоже увидела ее чужими глазами — можно даже предположить, что глазами этого самого мальчика. Лешка бы никогда не согласился на белый цвет. Как и его дочь. Будучи женой и мамой, я тоже не сумела бы поддерживать частоту в белоснежном доме. Всю жизнь пуская слюни на картинки в журналах, я перекрасила стены, как только Оливка решила жить отдельно. Повесила жалюзи и полностью убрала из квартиры занавески. Мебель тоже стала белой, и даже кухонная — зато я взяла за правило сразу убирать со стола. В этом помогла ещё и перепланировка: квартира советского типа давила на меня со всех сторон, но если потолок не смогли бы поднять даже Атланты, то арочки в стенах мне прорубили простые работяги.

И теперь, развалившись на диване, я могла видеть весь срач, оставленный на кухне: зрелище не из приятных, поэтому с последствиями готовки я разбиралась моментально, даже если предполагалось ужинать в одиночестве. Так что за порядок в квартире мне никогда не было стыдно. Если только за шерсть. На полу еще с замужних времен лежала темная шахматка: я тогда ещё не знала, что у меня появится белый кот.

А вот Оливка предполагала, что скоро вернётся к маме и не позволила тронуть свою комнату — имела на это право. Я никогда не требовала квартиру в полную собственность: мы с Оливкой делили ее пополам официально, потому что отец переписал свою долю на дочь, когда я запретила покупать ребенку отдельную квартиру: нос не дорос. И так Лешка исполнял любой каприз дочери за красивые папины глаза…

Но о дочери в тот момент я думала меньше всего — тогда у нее был в личной жизни порядок. Может, не такой, как мне бы хотелось, но я решила раньше времени не влезать в шкуру тещи и молчала в тряпочку. Год, два, три… Столько не встречаются с парнем, если не думают о совместном будущем… Или мы с ее отцом просто были неправильными изначально. Но и о Лешке я тогда не думала, потому что хотела всего-навсего предложить молодому человеку рюмку клюквенной и час своего свободного времени для задушевной беседы — ничего более серьезного, абсолютно ничего…

Коты не вышли нас встречать: во-первых, в звонок не звонили, поэтому Люцию не было никакой необходимости нестись к двери в надежде, что это бывшие хозяева пришли наконец забрать его от непонятной тетки, и во-вторых, коты обиделись, что я уходя запустила робот-пылесос, которого оба ужасно боялись. Причем, Барсик начал привыкать к шуму и к тому, что кто-то, кроме него, пытается пролезть под диван, но сейчас трясся на спинке дивана с белобрысым за компанию — страх, как говорится, объединяет даже врагов. А сейчас их объединила обида на меня и интерес к гостю. Гости в моем доме были редкостью.

— От меня собакой пахнет, — смутился Савелий.

— Собакой их не испугаешь…

А вот переизбытком туалетной воды — да. В машине мой нос как-то не обратил на это внимание. Впрочем, меня это даже устраивало — уж лучше задыхаться всеми ароматами Франции, чем вдыхать один единственный аромат юношеских нервов. Но не котов — они за нами не пошли, и я не стала ещё сильнее раздражать их обоняние, зажигая цитрусовую свечку в центре обеденного стола. Я даже прикрыла баночку деревянной крышечкой и достала из-за зеркальной дверцы две рюмки, а из нижнего темного шкафчика бутылку клюквенной на коньяке.

— Муж у меня все-таки есть. Только приходящий. Ты сейчас в его тапочках и твой пиджак висит на его плечиках. И пить ты будешь из его рюмки, но не его коньяк. До Хеннесси ты еще не дорос. Мужик говорит, что приучаться к коньяку следует лет так с семи, по глоточку…

— Какой мужик так говорит? Ваш муж?

Я улыбнулась, глядя, как мой юный герой остался стоять, отодвинув стул с живой подушкой — когда белобрысый только успел прибежать? Плохо иметь два входа в кухню и ни одной двери.

— Будь этот мужик моим мужем, мы бы с тобой не встретились.

Я согнала кота и отодвинула для Савелия второй стул в надежде спасти его черные брюки от белой шерсти. Сама же села напротив и потянулась к бутылке — ничего, я тут за старшую. А Люций решил, что он за главного и запрыгнул ко мне на колени. Но хоть на стол морду не возложил.

— Это слова Хеннесси. Первая работа моего мужа — фирма, которая в девяностые выпивку иностранную поставляла в город. Он был у меня очень смышленым товарищем, не по годам, хотя, признаюсь, в семнадцать выглядел старше, чем ты сейчас… Не в обиду…

— А я не обижаюсь, — все же надул губки мой юный гость.

— Вот и не обижайся…

Я налила в рюмки грамм пятьдесят сладковато-терпковатой розовой жидкости и продолжила говорить:

— Он исполнял работу адъютанта его превосходительства: тогда еще представители иностранных фирм не по фейстайму общались с российскими коллегами, а живьем. И вот когда месье Хеннесси решил познакомить богатую петербургскую пьющую публику со своим коньяком, чтобы кто-то случайно не обпился «Камю», мой парень вспомнил, что я учу французский, ведь расположение француза можно сыскать лишь общаясь с ним на родном языке. Впрочем, консул Франции в то время предпочитал русский, потому что родился в семье иммигрантов из Российской империи. Вот так я и стала в один прекрасный вечер почти что официальной помощницей адъютанта его превосходительства. Возможно, я даже сделала бы карьеру в той фирме… Но вот незадача, вместе с коньяком месье Хеннесси подарил нам зеленый свет на незапланированную беременность, потому что учиться пить крепкие алкогольные напитки ответственно действительно надо начинать лет так с семи, потом будет уже поздно. Пей, это достаточно слабый алкогольный напиток…

Савелий поднял рюмку. Я — свою. Ну, тост будет?

— А я в пять лет водки выпил, так что в семь лет коньяк — это по-французски, а не по-русски.

— Родители налили? — рука чуть дрогнула, но я рюмку не опустила.

— Дядя. Не мне. На даче дело было, во дворе. Мы носились вокруг стола, была самая жара. Я схватил стакан со стола, выпил и упал. Так рассказывают. К вечеру проснулся. Думаю, не врут…

Я усмехнулась — нет, почему же… Я верила в его историю. Почему бы не верить? Просто… Просто мне сделалось как-то не по себе…

— Ты смотри с половины градуса не усни тут.

Он усмехнулся. И мне совсем сделалось плохо.

— Что я тогда с тобой делать буду… — добавила нервно, уже даже без вопросительной интонации.

— А что бы вы хотели со мной сделать?

Глава 5.1 “Не Надежда”

Сейчас, готовясь к душещипательной беседе с Оливкой, я крутила пальцами коньячную рюмку прямо, как тогда… Нет, не с Лешкой, а с Савкой, думая, что ответить на малость непристойное предложение товарища, годящегося мне в сыновья. С Лешкой же мы разлили дорогущую янтарного цвета жидкость по обычным рюмкам. Ну, не совсем обычным — хрустальным конусам из какой-то там коллекции энных застойных годов развитого социализма, которые нашли у его мамы. Кто же знал, что мы выкинем из песни слова и, напившись допьяна, все же дойдем до дивана…

Первый раз у нас случился по трезвому и настолько тщательно планировался, что в последний момент мне захотелось отказаться. У нас вышла экранизация другой песни, уже Ирины Аллегровой: я беру ключи от квартир подруг, чтоб с тобою побыть вдвоем… Только ключи у подруги взял Лешка. У подруги своей мамы… Нет, с одной стороны, это даже хорошо, что он не собирался трепаться обо мне с друзьями… С другой — быть настолько откровенным с чужой взрослой женщиной…

— Чего ты хочешь? На даче холодно, а снимать номер в гостинице — это совсем дешевка…

Нам даже ванночку финского мороженого с шоколадной крошкой оставили: ну да: бабе бы цветы подарили, а дитям слишком жирно — им мороженое, сливочное, ну, а что? Все верно! Им очень хорошо заелась обида за то, что все все равно получилось по-дурацки, да и не могло, наверное, иначе, ведь у нас обоих это было впервые. Зато теперь Лешка действительно мог называть меня своей девушкой. До женщины в то время мне еще было расти и расти…

В общем-то этот момент я оттягивала почти что полгода, чтобы не заморачиваться с Новогодним подарком. Да, я так Лешке и сказала… с опозданием. Сначала я просто отнекивалась… Сначала… Вернее, с конца лета. Он, видимо, уже в шестнадцать знал, что нельзя мешать любовь с работой и честно доработал со мной до последнего дня без всяких поползновений. Нет, словами он ко мне лез. Как я потом поняла, из ревности. Почти каждый наш рабочий вечер заканчивался игрой в покер. Биржа труда обязала работодателя держать нас от звонка до звонка, но из-за картишек мы иногда задерживались в офисе и после шести. В группе было всего два мальчика — ну, хорошо еще, что не один! И Филя — сейчас я понимаю, что у него был чисто спортивный интерес научить меня играть в покер — оказывал слишком много знаков внимания моей скромной персоне, постоянно делясь какой-нибудь личной информацией: я даже знала, что два раза в неделю он спит на двери. Да, не просто на полу, а снимает с петель дверь и спит на ней… Сейчас я без смеха не могу вспоминать, как мы велись на всякую муру, из ящика и желтых газет, не хуже взрослых.

Лешка тогда еще не провожал меня до дома, только до метро, но и за десять минут ходьбы бегом он умудрялся залезть мне в душу в перчатках криминалиста в надежде отыскать в Надежде улики против Фили. Нет, там ничего нельзя было найти даже с фонариком, а фонари уже темными августовскими вечерами горели вовсю. Мне нравился не Филя, а простофиля Лешка. И вот в предпоследний день судьбу свою Лешка решил испытать не под фонарем, а среди бела дня, прижав меня к разрисованной нецензурщиной стене в темной арке одного из знаменитых наших питерских дворов-колодцев.

Будем считать, что я растерялась, поэтому ответила на поцелуй. Не сознаваться же, что ждала его целый месяц, а то и все два, как манны небесной! Поцелуй показался мне жутко мокрым, хотя во дворе-колодце стояли последние теплые денечки почти что взрослого бездачного лета. Может, это лето хочет стать заодно и удачным… Поймать первый поцелуй, словить первый кайф от крепких мужских объятий, почувствовать горячую ладонь на такой же раскаленной груди и вспомнить… Что под пиджак поддета майку без лифчика… Вот, выходит, в чем дело… Не в самой Надежде, а в ее одежде!

Хоть убейте, не помню, что он говорил в начале, но в конце поцелуя я уже понимала, что ему нужно больше… от наших отношений. Я хлопала ресницами с потекшей водостойкой тушью, которая была настолько гипоаллергенной, что щипала глаза: из последних сил пыталась сообразить, когда наши с ним отношения вообще начались: два месяца назад, месяц, неделю, вчера, сегодня, только что? С места в карьер — ну, это по-лешенски… Церемонится он только с рекламодателями, а меня с самого начала гонял от телефона к чайнику и обратно. Но я сама ду… виновата — смотрела ему в рот. А сейчас этот вот самый рот этим вот самым языком, который пару секунд назад еще пересчитывал мне зубы, чтобы ненароком не споткнуться о молочный, предлагает взрослые отношения…

Я не послала Лешку: просто сказала, что мне всего пятнадцать и что я вообще ничего еще не хочу, что было неправдой: я хотела и многого с тех злополучных мокрых туфелек. И, наверное, это недоверие к собственным словам отразилось тогда в моих испуганных глазах, и Лешка решил сильнее надавить на больную мозоль — на грудь, которую уже прилично измял, как теребил газету, когда нервничал, ожидая звонка от клиента. Мне было чуть-чуть больно, немного непривычно и очень даже интересно, но… Я продолжала отнекиваться.

— Тебе совсем не рано. У тебя какой? Уже второй?

— Первый…

— Я про размер груди…

— Я тоже…

Какими же мы были маленькими и глупыми… А сейчас мы взрослые и по-прежнему глупые. Я динамила его из страха, что он тут же меня бросит. Свято верила, что если приручу его сначала полуласками, парень не сможет без меня жить и никуда не уйдет… Какой я была дурой… А сейчас вообще чувствовала себя полной, круглой и озабоченной собственной сексуальной жизнью, которую не в силах была отодвинуть на второй план перед ребенкиными проблемами. А у Оливки явно проблемы — взрослые дочери не возвращаются к мамам. Свободные и богатые, как она сама назвала нас!

Может, кто-то и назвал бы меня богатой, но свободной я не была. От себя — вот уж точно!

Глава 5.2 “Шаг вправо, шаг влево”

— Мам, ты что, без меня поужинала?

Оливка завалилась со своим котом на диван как была в офисной одежде, по привычке вытянула — или, по ее же словам «протянула» — ноги и уставилась на обеденный стол. В арке, точно в рамке картина маслом, красовалась моя почти что допитая рюмка клюквенной настойки и рядом с ней высилась почти пустая бутылка.

— Нет, жду тебя…

Я повернулась к шкафчикам за тарелками, и дочкин громкий вопрос угодил мне выстрелом между лопаток:

— Ты что тогда, на голодный желудок пьёшь?

— Я разве пью? — не обернулась я и захватила из ящичка вилки с ножами. — Я нервничаю…

— Мам, в чем дело? — шагнула Оливка к столу вместе с котом, но я выставила вперёд руки, полные столовых приборов.

— Кота на место и руки мыть! — скомандовала таким тоном, чтобы дочь не думала тащить кота за стол.

Соломон имел наглость лезть ей в тарелку. Пока я не вижу, пусть делает, что хочет, а у меня аппетит отшибает при виде такого сотрапезника.

— Не игнорируй мой вопрос! — все же не проигнорировала просьбу Оливка.

Его Величество Засранец был отправлен на диван. Чужой. Не свой. Не в ее комнату, где она освободила для него в шкафу целую полку. Не знаю, но меня раздражал ее питомец — наверное, потому что многое знал про свою хозяйку, но молчал. С ней заодно!

— Ты игнорируешь мой, я игнорирую твой… вопрос! — выдала я довольно грубо, чувствуя, как закипаю, чего прежде не позволяла себе с ребёнком.

Но Оливия больше не ребёнок. Давно не ребёнок. И две взрослые женщины на одной территории жить не могут… Не подминаясь друг под друга. Но почему затыкаться должна именно я? Кормить, убирать и прочее?

Я поставила на стол сырое-яблочную запеканку в лаваше. Мягкую, таяющую во рту, безумно любимую Савкой. Ну, это было открытие последнего года: быстро, сытно и вкусно. С двумя мужскими ртами я начала уставать от разнообразной готовки. А с одним дочкиным — от количества сжигаемых нервов на масле, щедро подливаемом ею каждый день в огонь моих сомнений в правильности выбранной позиции невмешательства.

— Мам, ты сколько выпила?

Я подняла глаза от стола, на котором все стояло ровно и красиво и не было теперь ни рюмки, ни даже бутылки.

— Ты почему спрашиваешь? Тоже хочешь выпить?

Оливка сжала губы, и потому ее ответ прозвучал плевком:

— Нет! Пытаюсь понять, чего тебя так несёт?

— Меня? Интересно в какую сторону: вправо или влево?

Я села. От нервов дрожали ноги. Мне сделалось не только морально, но теперь и физически плохо.

— Или тебя не устраивает, что твоему коту тут место указывают? Что ещё тебя раздражает?

Оливка так и не села на стул и сейчас оперлась на столешницу двумя руками:

— Это, кажется, я тебя раздражаю.

— Не ты! — и все же я ткнула в дочь пальцем. — А твоё поведение. Взрослый человек не вваливается ночью в дом другого взрослого человека с котомками и котом, не отвечая на закономерный вопрос: что случилось?

Оливка села на стул, открыла рот, но слов пока не нашла: может, те и летали в воздухе, но она явно заглатывала не те.

— Я сказала тебе, что мы с Сашей расстались. Не сказала разве?

— Нет, ты не сказала. Ты просто ввалилась среди ночи ко мне в дом, вот, что ты сделала. И не отпирайся!

— Отлично! — Оливка снова всплеснула руками. Очень драматично. Она, кажется, действительно не видит ничего криминального в своём поведении. — Я говорю тебе сейчас: мы с Сашей расстались.

— Почему?

— Почему… — не сделала она паузы, передразнив мой тон, — … ты требуешь от меня подробностей?

— Мне не нужны подробности. Мне нужны факты! И не надо заливать про квартиру, которую ты оставила ему, пока он не снимет жильё. Играть в хорошую за чужой счет очень легко!

— Поэтому я и просила тебя ничего не говорить папе. Я не хочу, чтобы он выставлял его из квартиры.

Оливка повысила голос. Я заговорила ещё громче:

— Я имела в виду себя! И с какой стати твоему папе выставлять Сашу? Он что, не может войти в положение молодого человека? Или пару лишних штук делают его бизнесу погоду? Почему ты не могла открыто поговорить с отцом?

— Да потому что я не могу открыто говорить с человеком, который меня бросил! — выпалила дочь.

Эврика! Наконец-то она прокололась.

— Так все-таки Саша ушел…

Я не успела даже поднять голос до вопросительной интонации, так скоро Оливка перебила с запалом:

— Я про твоего бывшего мужа говорю!

Я замерла, а потом сжала кулак, но не стукнула им по столу, только свела вместе лопатки.

— Твой отец тебя не бросал. Ты не знаешь, что значит, когда бросают детей. Он ушёл от меня.

По губам Оливии скользнула саркастическая ухмылка:

— Ты постоянно защищаешь Алексея Михайловича, потому что он тебя содержит? Потому что за десять лет ты так и не нашла в себе мужества стать независимой? А если он перестанет платить? Что ты будешь тогда делать?

Я сжала губы. Хотела б молчать, но не могла:

— Почему ты так говоришь со мной? Я вообще-то твоя мать.