Он, она и три кота

Как там у поэтессы: сама не знаю, победила ль, побеждена ль… У меня в дополнение к ногам, промокли еще и подмышки. «Рексона» выдерживает только телевизионную сдачу на права, а на права равноправного партнера по летней работе от молодежной биржи труда пресловутый антиперспирант сдать не смог.

Сейчас я тоже чувствовала влагу там, где не нужно, и проклинала белую блузку: взрослая тетка, черт тебя дери… Ну чего ты нервничаешь — это же приятно, когда тебя считают девушкой того, кто годится тебе в сыновья. Может, я сейчас выгляжу совсем неплохо: спала же всю ночь и все утро, пока Барсик с Люцием развлекались в туалете…

— Ой…

Я даже не поняла, как поймала букет. Так же неожиданно, как и выпавшую из плаща папку. Секретарский талант не пропьешь! Теперь бы кто б меня чем-нибудь по башке огрел, чтобы я ржать перестала… Надо же было сесть в лужу в тот редкий день, когда в Питере не было дождя, даже по прогнозу. Это коты спрогнозировали ненастье. Эй, хвостатые мужики, вы это там… так не шутите…

Глава 4.1 "Диванное происшествие"

Коты обживали купленный Оливкой диван, а я привыкала к мысли о том, что на моей личной жизни поставлен крест. Жирный. Ну, а чего я хотела? Дети как раз-таки и выступают этими самыми необратимыми последствиями бурной личной жизни.

— Ну, ты что-нибудь выяснила? — услышала я из трубки Лешкин голос на следующий день после нашей встречи в кафе.

Ни здрасьте, ни до свидания…

— Знаешь, я собиралась задать тебе тот же вопрос. Ничего не выяснил?

Секундная заминка и смешок: грустный, я даже глаза его представила, щенячьи… Именно такими он просил у меня первого секса. И я отказала. Сейчас мне тоже хотелось его послать — и очень грубо.

— Я вижу ее только вечером, и весь этот вечер она возится с котами, а у тебя есть целый рабочий день, чтобы пригласить сотрудницу в кабинет и выяснить кое-какие обстоятельства ее личной жизни. Слабо? — добавила после затянувшейся секунды, которую Лешка не планировал сначала брать на размышление, потому что начал мычать.

— Слабо, — огрызнулся он в итоге так зло, что я даже почувствовала щекой слюни его ярости. — Как я могу лезть с откровенными разговорами к ребенку, который уверен, что я бросил ее мать ради молодой дуры?

— Снова делаешь проблему на ровном месте! — теперь плевалась я, а все почему… Потому что Барсик яростно вопил в Оливкиной комнате, опять что-то, наверное, не поделил с белобрысым…

— Я? Это ты устроила для тещи показательный бракоразводный процесс. Я всю жизнь пляшу под твою дудку… Но сейчас дудки. Я никуда не полезу… Я уже сходил с ней в кафе за кофе и между делом спросил, как у Саши дела… Она ответила, что у него все окей, то есть я твоими стараниями для ребенка пустое место. Я просто работодатель, которому надо мило улыбаться. Я даю тебе сроку три дня, чтобы вывести дочь на чистую воду. Иначе я скажу Оливке всю правду о нас.

Он замолчал. Я тоже не находила слов. После тринадцати лет он мне угрожает?

— Так и скажешь: доченька, давай-ка я тебе квартирку сниму, а то у меня сперма из ушей лезет, так и скажешь?

Снова секунда и все… Лешкин голос перешел в угрожающий шепот:

— Нет, у меня не стоит уже который день… Меня растоптали как отца. Ноги об меня вытерли. Ты не понимаешь, нет?

Я понимала. Понимала, потому что чувствовала себя так же.

— Леша, — мой голос был тихий, и я очень надеялась, что фоном моему оппоненту не идет сейчас кошачье соло. — Мне тоже обидно. Ты не представляешь, как… И более того, я не понимаю, почему она ко мне пришла. Почему вообще она ушла, а не Сашка, ведь за съем их квартиры всегда ты платил…

— Ты сейчас о деньгах или о чем? Совсем сдурела, что ли? — окрысился Оливкин папочка еще пуще. — Я… Ты… Мы… Из-за своих выкрутасов мы просрали дочь, понимаешь или нет?

— Не утрируй…

— Я не утрирую! Это у тебя, Надя, все просто, все предельно просто… Это ты меня в говно с головой окунула, а не я туда по собственной воле влез… Я тебя всю жизнь облизывал, как верный песик, а ты всегда кота какого-нибудь предпочитала! Тебе с ними хорошо спится, а, хорошо?

— Нет! — почти заорала я. — Эта дрянь… Не Оливка, но и она тоже, приучила своего Засранца просыпаться с будильником. Будильник у нее поставлен на половину седьмого. Так она валяется до семи, а этот великий Соломон вменил себе в обязанность все это время мявкать, изображая невыключенный будильник, чтобы хозяйка снова не удрыхалась!

— Что ты от меня хочешь? — продолжал орать Лешка. — Пусть приходит к десяти, я ее не гоню к девяти… Или я должен тебя, бедную пожалеть, что дочка тебе жить мешает? Я тебе жить мешал. Все мы тебе жить мешаем…

— Тебя что это сегодня понесло? Кухарку сменить пора, а то желчь из тебя так и плещет!

Я даже перекричала Барсика. Пошла его проведать: трется, дурында, у дивана и орет, но уже тише. Квартиранта не видно. Может, с Люцием по пакетам на кухне шарится?

— Ну хватит орать! — толкнула я кота рукой и попыталась увести из чужой теперь комнаты.

— Я не ору! — послышался Лешкин ответ.

— Это я Барсику. Опять к дивану тащится. Может, ему красный цвет не нравится? Говорила Оливке купить нормального цвета, а она заявила, что это же ее диван, и она хочет красный. Ее, слышишь? Она у меня перманентно…

— У тебя есть три дня, чтобы выяснить, как из перманентного состояния сделать временное…

— Леша, ты мне угрожаешь?

— Как хочешь, так и называй это! — и отключился.

Я бы тоже с удовольствием отключилась — на кровати, лицом в подушку, а лучше в объятиях Савки, но и ему я сказала больше не приходить… Он начал мямлить, что может срываться в обед, но я серьезно сказала, что это Вселенная решила помочь нам расстаться.

— А если у нас не получится расстаться? — буркнул он так же зло, как только что кричал на меня Супрядкин. — Что тогда? Ты познакомишь меня со своей дочкой?

— Сумасшедший… — и я сбросила Савкин звонок так же нервно, как сейчас сделал это Лешка.

Все мужики с ума посходили! И Барсик, мой спокойный Барсик, туда же… Снова принялся кидаться на диван. Да, его тоже не устраивает переезд Оливки. Он вообще ее недолюбливает из-за подселения Люция. А теперь она решила бедного кота совсем добить — сама притащилась со своим Засранцем. Да еще первым делом вынесла на помойку его любимый диван. Ее-то котище днем почти не спит, а диван был любимым спальным местом у сладкого Барсика, которого теперь все обижают и не додают ласки.

Я хотела взять на руки своего обиженного на весь мир котика, а Барсик взял и выкрутился, чуть не оцарапав меня, и снова набросился на диван.

— Это как со стеной говорить — бесполезно, — сказала я в полный голос, и мне тут же отозвалось из дивана жалобное мяу…

Боже ж ты мой! Белобрысый! Я отодвинула диван — никого. В ящике, что ли… Так и есть — выскочил и мимо меня. Видимо за Барсиком, который, сообщив мне про диванное происшествие, намылился на кухню за наградой. Но Люций опередил его. Однако, пробегая мимо, лизнул Барсика в морду, а потом обшипел — для проформы.

Ох, мужики усатые, толстолапые… Вы меня доведете… Прямо захотелось напеть веселый перефраз юности: послушай, все еще будет, и Кучму Ельцин полюбит… Ну как я с вами со всеми одна справлюсь?! Как?! Вы же все не только друг друга не любите. Вы и меня не любите. Никто из вас!

Глава 4.2 "Кошачья благодарность"

Одной рукой я гладила несчастного белобрысого пленника дивана, а другой — листала детский фотоальбом Оливки: половина глянцевой, половина матовой бумаги, в зависимости от того, кто носил пленку в фотоателье, я или мама, с которой мы тогда жили все вместе, потому что Лешкина теща не пожелала доверить ни дочь, ни внучку Лешкиной матери. Да и черт бы с ними со всеми… У нас была личная усатая нянька — с мягкими лапами, по имени Соня, но соней моя серая дворовая кошка не была: она бдила младенца и днем, и ночью — боясь, наверное, пропустить момент, когда этот кричащий комок унесут обратно, откуда принесли в один несчастный ненастный день, но его не уносили и не уносили. Более того, ребенок незаметно подрастал, стал ползать всюду за кошкой, хватать за хвост, потом начал гоняться по всей квартире, пытался скинуть с занавески, когда усатая нянька решала посидеть высоко, поглядеть далеко…

Сейчас перед глазами блистала фотка Оливки в подушках — она тогда только-только научилась сидеть, но уже по-хозяйски складывала на Соньку ноги. Показывала всем два зуба и язык — да заодно Кузькину мать несчастной кошке, держась за ее ухо, а Сонька на фотографии аж зажмурилась и явно не от удовольствия. Сейчас я чувствовала себя в кошачьей шкуре — Оливка и в двадцать три года тянула меня за ухо, и я, встав на цыпочки, чтобы не так больно было — а дочь переросла меня аж на пять сантиметров — шла у ней наповоду.

— Ну и как мне засранку разговорить? — спросила я Люция, но тот только ближе подвинулся к стулу: конечно, тоже только о себе думает.

Поэтому я подумала о себе сама и перестала его гладить — рука ныла: ненасытный, хотя ему ласка не особо и нужна. Тут дело принципа: чтобы Барсику меньше досталось. Засранцу Соломону ласка от меня не нужна — живет с кредо: я вас не трогаю и вы меня не трогайте. А белый может и цапнуть за ногу. Без предупреждения. Ну, явного… Он-то по его мнению месть вынашивал долго, таил обиду, ища благоприятный момент, когда эта баба ни сном, ни духом… А потом мило так удивлялся: ты что, типа, сомневаешься, что получила за дело?

Барсик к белому индивидуалисту вечно подлизывался. Дружить пытался. Свою подушку даже отдал, а тот уже целый год воспринимает все, как должное, точно избалованный ребенок. Барсик его и лизнет, чтобы помириться-подружиться, а Люций, повезет, если не обшипит бывшего единоличного хозяина квартиры… Барсик, правда, начал сдачи давать: пару раз по морде лапой съездит, и Люций отстает… На какое-то время. Жаловаться не бежит — знает, что у меня всегда серый прав…

— Ну чего тебе надо?

Обошел мой стул и встал слева: эй, ты, твоя левая рука страницы листать не устала, так что гладь меня, нечего отлынивать от женской работы…

Глажу, глажу всех — а меня никто: любовные игры не в счет. Было б это только для меня, ни один бы не пришел. А конфетку забрали, оба сразу обшипели: что Лешка — хотя к этому я привыкла, что Саввка — надеялась, что молча свалит в туман. Нет, зачем ему куда-то валить, девушку себе искать, напрягаться ухаживать… Взрослая любовница для молодого человека — просто находка! Это я нашла себе приключеньице на одну точку и совсем не пятую, а ту, что принято обозначать заглавной буковкой…

— Да надоел! — оттолкнула я белобрысого и встала из-за стола. — Иногда лучше жрать, чем приставать к бабе!

В холодильнике лежал его персональный вафельный стаканчик с ванильным мороженым. Интеллигент кошачьей наружности ел молочное лакомство исключительно из рук и никогда из миски. Но прежде чем снять с половинки стаканчика фольгу, я взяла половинчатую бутылку клюквенной на коньяке. Да, классик прав, что во всех бедах — особенно женских — виноват коньяк, да будь он проклят. С него и начался мой роман с Савелием.

Впрочем, это всего лишь настойка, и она меня не настолько настроила на связь с юным любовником, чтобы не пережить разлуку. Да, внизу живота временами предательски пощипывало, но я вернусь к нормальной жизни, как только выставлю взрослую дочь за дверь. В нормальной жизни у меня точно не будет Савки, а может и Лешки тоже, если дочки-матери затянутся слишком надолго.

Плеснув в пузатую коньячную рюмку розовой жидкости, я вернулась к столу и к альбому, вооружившись стаканчиком мороженого. Коту — мороженое, бабе — свободу, но не совести. Совесть мучила жутко. Нет, я не считала развод ошибкой, но я не хотела, чтобы дочь знала, что я обманом женила ее отца на женщине, которая по договоренности с ним просто должна была родить ей братика.

Оливке было десять лет, но она восприняла свадьбу отца с чужой женщиной как нечто само собой разумеющееся — даже не задала вопросов, а почему рожаю ей братика не я? К счастью! Тогда я не знала, что ей ответить, как не знаю и сейчас.

А Лешка скажет просто: твоя мать — эгоистичная сучка. Да, наш брак начал трещать по швам, когда дочь пошла в первый класс, а десятилетний кризис мы не пережили. Вернее я — мужики, они плывут по течению. Это женский брак, что дышло: куда крутанула мужскую шею, то и вышло…

Оливка позвонила сообщить, что стоит в жуткой пробке. Я напьюсь — наклюкаюсь клюквенной — к ее приходу так, что сама все расскажу. Может, и пора… Она взрослый человек. Это мы сейчас оберегаем маленького Богдана от правды про брак его родителей. Хотя, черт бы с ним, его сестра была двумя годами младше! Двумя с половиной даже!

И если все тайное все равно рано или поздно выплывет наружу, то, вполне возможно, пришло время сказать всем правду. Мы уже теряли один раз родителей своим желанием родить ребенка, не окончив институт. Сейчас мы, кажется, все окончили и всего добились сами. Во всяком случае, предлагаем помощь родителям, а не берем от них. Оливка вот еще берет. Богдану еще расти… А мне… Мне, главное, выйти сухой из воды с Савкой… Про мокрые трусики никто не должен знать.

— Ну, доволен?

Люций лизнул мне благодарно руку. Может, конечно, просто промахнулся языком мимо мороженого. Это моя женская натура все стремится выдать желаемое за действительное. Ну, а куда ее денешь, эту натуру… Женскую…

Глава 4.3 "Одна свадьба и одни похороны"

— Хочешь выпить? — спросила я Савелия, когда бросила белоснежный букетик невесты на заднее сиденье своей машины.

Изначально думала донести до урны, а потом испугалась, что за нами следят папарацци и решила попридержать подснежники или ландыши — или и то, и другое плюс ленточки и кружавчики — до домашнего помойного ведра.

— Хочешь выпить?

От неожиданности моего предложения мальчик захлопал глазами совсем как малыш.

— Если, конечно, ты пьешь один. Я-то за рулем…

— Я вообще не пью… — начал он оправдываться скороговоркой, нервно пристегиваясь ремнем безопасности. — Ну, не совсем не пью… Но точно не один и не сейчас. И вообще это же не сегодня все случилось…

Словесная обойма закончилась, и мальчик сдулся, весь ссутулился, и я еле удержала руку при себе: очень уж захотелось похлопать его по спинке. Не переживай, малек, все будет путем… Путем-дорогою… И найдешь ты себе новую «дорогую»… Надеюсь, не очень дорогую девушку.

— То есть ты уже свое выпил? — попыталась пошутить я.

Однако ж не разрядила атмосферу, а напротив прямо шибанула беднягу зарядом в двести двадцать… Не влезай к посторонним теткам в машину, убьет — это точно про меня…

— Я пытался с ней говорить…

Несчастный бывший и со мной пытался говорить, объяснять свою ситуацию и прочее, прочее, прочее то, о чем я его не просила говорить.

— Ну ладно… Допустим, сейчас квартира, машина… Все типа круто, а потом… С ним же жить нужно, детей растить…

— Брось! — махнула я рукой, чтобы заткнуть фонтан детских обид. — Прекрасно бабы без любви живут, детей растят и в ус не дуют, а дуют на банковскую карту и сдувают пылинки с того, кто ее своевременно пополняет, оплачивает им нянь, уборщиц, кухарок и отдых все включено. Без мужа…

Я рассмеялась под конец. Заставила себя улыбнуться, потому что мне вдруг сделалось горько. Надо было не начинать эту беседу в том месте, где я в восемнадцать лет верила, что супружеская клятва нерушима. И сама же ее нарушила.

— Вы так живете, да? — спросил Савелий с неприкрытой злобой, и мне пришлось увеличить громкость своего смеха.

— Я живу в разводе уже тринадцать лет.

— Почему?

— Ты уже задавал этот вопрос, и я на него не ответила.

— Почему? Почему вы не можете сказать мне правду… Правду жизни. Мне это важно.

— А мне важно понять, куда тебя вести.

— Мне без разницы. Можете вообще никуда не вести…

— Но ты же собирался куда-то ехать, раз пристегнулся…

Савелий вспыхнул — очень и очень мило… Парни умеют краснеть? Не вспомню, когда последний раз видела красной Оливку. Не вспомню…

— Я могу отстегнуться… — но к замку горделивый герой при этом не потянулся.

— Хочешь выпить со мной? И с моими котами?

Что я говорю? Что я предлагаю? Я ведь не знаю этого парня… Куда я его приглашаю?

— А ваши коты не будут против?

— Мои коты обожают мужскую компанию.

— Так почему вы развелись? — снова спросил настырный пассажир когда мы уже отъехали от здания районного ЗАГСа.

— Слушай, я на эту тему даже с дочкой не говорю.

— А сколько вашей дочке лет?

— Двадцать два.

— Мне тоже двадцать два.

— Поздравляю. Хороший возраст.

— Чем хороший? Девушку удержать нечем…

— А нужна ли такая девушка, которую удержать может только наличка, машина и квартира? У нас с мужем не было ничего… Мне было пятнадцать, ему шестнадцать, когда мы решили, что созданы друг для друга…

— И почему развелись?

— Опять двадцать пять! Потому что мы женились только ради ребенка. Но мы даже кольца не носили. Сняли сразу после регистрации. У меня пальцы опухли, а потом кольцо сваливалось… И это же придумали люди. Государству нужны штампы в паспорт. Окружающим — кольцо на пальце. Это же все для других, не для пары… А пара — это он и она и Вселенная.

— Значит, муж все же есть, только неофициальный? — уточнил Савелий с какой-то странной опаской. — Из принципа, типа. Переть против общества? Одни венчаться через десять лет брака бегут, другие разводиться…