Карта призраков. Как самая страшная эпидемия холеры в викторианском Лондоне изменила науку, города и современный мир

До Сноу уже дошли слухи, что мать и кузина братьев Или тоже недавно умерли от холеры, хотя они жили очень далеко от Голден-сквер. Совпадение, должно быть, сразу бросилось Сноу в глаза; может быть, он даже вспомнил тот самый experimentum crucis, когда-то предложенный ему London Medical Gazette. Учитывая осторожность Сноу, он, несомненно, задал вопрос как можно более деликатно: не пила ли, случаем, Сюзанна Или воды из колонки на Брод-стрит? Этот момент, скорее всего, был для Сноу мучительным: как получить нужную информацию, при этом не дав братьям понять, что именно их забота стала причиной смерти матери? Бесстрастность Сноу, должно быть, помогла ему, когда братья рассказали о регулярных поставках воды из колонки в Хэмпстед; более эмоциональный следователь, скорее всего, довольно бурно отреагировал бы на эту ключевую улику. Но, какие бы эмоции он не выказал перед братьями Или, выходя с фабрики обратно на ярко освещенную Брод-стрит, он наверняка не без удовольствия думал, что дело складывается просто отлично. У миазматистов наконец-то появился равный соперник.

* * *

Вокруг подобных историй всегда возникают схожие мифы: гений-одиночка сбрасывает оковы общественного мнения благодаря могучему интеллекту. Но, чтобы описать битву Сноу с миазматической теорией и медицинским истеблишментом, недостаточно рассказать только о его великолепном уме или упорстве, хотя эти черты характера, безусловно, сыграли важнейшую роль. Если доминирование миазматической модели было обусловлено пересечением нескольких сил, значит, и способность Сноу понять ее несостоятельность тоже объяснялась несколькими факторами. Миазмы были интеллектуальным эквивалентом инфекционного заболевания, которое распространилось среди интеллигенции с невероятной быстротой. Откуда у Джона Сноу взялся иммунитет?

Люди в городах и деревнях доверяли знахарям и целителям больше, чем официальной медицине. Прирожденными целителями считались «посмертные дети» (родившиеся после смерти своего отца), седьмой сын седьмого сына – хотя поборники равноправия называли целительницей и седьмую дочь – и кузнец в седьмом поколении.

Часть ответа лежит в исследованиях эфира и хлороформа, которые проводил Сноу. Первая известность пришла к нему благодаря открытию, что пары эфира и хлороформа оказывают на удивление предсказуемое воздействие на людей. Если контролировать плотность газа, то разброс в реакции людей – не говоря уж о лягушках и птицах из лаборатории Сноу – на вдыхание газа будет очень малым. Если бы действие газа не было предсказуемым, Сноу бы ни за что не удалось сделать великолепную карьеру анестезиолога: риск и ненадежность процедуры перевесили бы любую пользу. Сам эфир был ядовитым испарением – или, если хотите, миазмом, – но при этом совершенно не обращал внимания на «внутреннюю конституцию» человека, который его вдыхал. Если бы эфир подчинялся законам, описываемым некоторыми миазматистами, то вызывал бы совершенно разную реакцию в зависимости от внутренней конституции пациента – скажем, одни бы становились сверхъестественно внимательными, другие начинали безудержно смеяться, а третьи – теряли сознание за несколько секунд. Но Сноу за прошедшие шесть лет видел воздействие газа на тысячи пациентов и отлично понимал, насколько механистическим является этот процесс. Собственно, вся его карьера была живым свидетельством предсказуемости физиологических эффектов от вдыхания испарений. Так что, когда сторонники теории миазмов ссылались на внутреннюю конституцию, объясняя, почему половина жителей одной комнаты умирала от ядовитых испарений, а другая половина оставалась целой и невредимой, Сноу, естественно, относился к подобным рассуждениям скептически33.

Кроме того, опыт работы с хлороформом и эфиром помог Сноу интуитивно понять, какгазы распространяются в окружающей среде. Эфир может быть смертельно опасным, если поступает в концентрированной форме в легкие пациента. Но вот врач, дающий эфир и стоящий буквально в футе от пациента, не испытывает никаких эффектов, потому что плотность молекул эфира в воздухе становится тем меньше, чем дальше вы стоите от ингалятора. Этот принцип – известный как закон диффузии газов – уже был открыт и изучен шотландским химиком Томасом Грэмом. Сноу подошел с той же логикой и к миазмам: если в воздухе действительно витают некие ядовитые вещества из выгребных ям или котлов, в которых варятся кости, они, скорее всего, настолько сильно рассеиваются, что не представляют никакого риска для здоровья. (Сноу, естественно, был прав лишь наполовину: испарения действительно никак не были связаны с эпидемическими заболеваниями, но в долгосрочной перспективе оказались весьма вредны – многие промышленные испарения той эпохи были канцерогенными.) Через несколько лет после эпидемии на Брод-стрит Сноу заявил об этом в открытую в вызвавшем немало споров выступлении перед одним из комитетов по здравоохранению Бенджамина Холла, защищая «оскорбительные ремесла» (варщиков костей, мыловаров, изготовителей красок, скручивателей кетгута), которые обвиняли в отравлении лондонского воздуха. «Я пришел к выводу, – объяснял Сноу возмущенной комиссии, – [что оскорбительные ремесла] не вредны для общественного здоровья. Я считаю, что если бы они были вредны для общественного здоровья, особенно вредны они бы были для работников, занимающихся этими ремеслами, но, насколько мне удалось узнать, это не так; а из закона диффузии газов следует, что раз они не вредны даже для тех, кто находится непосредственно в месте их истечения, то совершенно невозможно, чтобы они причиняли вред тем, кто находится дальше». Можно назвать это «принципом сточного охотника»: если бы любой запах действительно нес с собой болезнь, то мусорщик, спускающийся в подземный туннель с нечистотами, умирал бы за несколько секунд.

А еще Сноу был врачом, которого учили наблюдать за физическими симптомами, и он понимал, что, зная, как болезнь воздействует на организм, можно получить важную информацию о ее происхождении. В случае с холерой самое заметное изменение в организме случалось в тонком кишечнике. Болезнь неизменно начиналась с ужасного исторжения жидкости и фекалий, а все остальные симптомы следовали за обезвоживанием. Сноу не мог точно сказать, что именно служило причиной катастрофической атаки холеры на человеческое тело, но из наблюдений он знал, что нападение неизменно начиналось с одного и того же места: кишечника. Дыхательная система, с другой стороны, оставалась практически нетронутой. Для Сноу этиология была очевидна: возбудитель холеры проглатывают, а не вдыхают34.

Наблюдательный талант Сноу распространялся и за пределы человеческого тела. Печальная ирония его аргументации в пользу теории водного распространения холеры состоит в том, что все главные медицинские обоснования он собрал еще зимой 1848–1849 годов, но практически все оставались к ним глухи еще целое десятилетие. Поворотный момент наступил не благодаря его навыкам врача или ученого. Власти удалось убедить не с помощью лабораторных исследований или прямого наблюдения за холерным вибрионом. Сноу сделал это благодаря тщательнейшим наблюдениям за городской жизнью и ее повседневных закономерностей: любителей солодового ликера в пивоварне «Лев», ночных походов за холодной водой жаркими летними ночами, хитросплетениями водопроводных труб в Южном Лондоне. Сноу удалось добиться прорывов в анестезии благодаря разносторонним талантам врача, ученого и изобретателя. Но вот теория холеры в первую очередь опиралась на его навыки социолога.

Считалось, что заболевшей викторианской женщине достойнее умереть, чем позволить врачу-мужчине произвести над ней «постыдные» медицинские манипуляции. Врачебные кабинеты были оборудованы глухими ширмами с отверстием для одной руки, чтобы медик мог пощупать пульс или коснуться лба пациентки для определения температуры.

Не менее важной оказалась и социальная связь Сноу с больными, за которыми он наблюдал. Вовсе не случайность, что из десятков вспышек холеры, которые ему довелось анализировать за свою жизнь, наибольшую славу принесла ему та, которая случилась всего в шести кварталах от его дома. Как и Генри Уайтхед, Джон Сноу в деле об эпидемии на Брод-стрит воспользовался своими реальными знаниями местности. Когда Бенджамин Холл и его комитет здравоохранения с триумфом прошлись по улицам Сохо, они были простыми туристами; оглядев царившее вокруг отчаяние и смерть, они ретировались обратно в Вестминстер и Кенсингтон. Но вот Сноу был местным. Он знал, как живет район, и ему доверяли другие местные обитатели, на чью информацию об эпидемии Сноу очень рассчитывал в своем расследовании.

Место проживания, конечно, было не единственным, что объединяло Сноу с работающей беднотой Голден-сквер. Он, конечно, давным-давно достиг намного более высокого общественного положения, но его происхождение как сына сельского работника немало повлияло на восприятие мира – в основном это проявлялось в игнорировании некоторых устоявшихся идей. В своих трудах о болезни Сноу ни разу не упоминает моральных компонентов. Отсутствует там и идея, что бедняки более уязвимы к болезням из-за неких дефектов внутренней конституции. Еще со времен работы подмастерьем, когда Сноу наблюдал эпидемию в шахте «Киллингворт», он знал, что эпидемии чаще поражают низшие классы общества. Какими бы ни были причины – скорее всего, отчасти дело было в рациональных наблюдениях, отчасти – в общественной сознательности Сноу, – он стал искать этому явлению внешние, а не внутренние объяснения. Бедняки умирали в огромных количествах не потому, что страдали от морального разложения, а потому, что их отравляли.

Причины, по которым Сноу выступал против теории миазмов, тоже были методологическими. Сила его модели заключалась в том, что, наблюдая явление в одном масштабе, можно было предсказать, как будет вести себя система в более крупных или мелких масштабах. Отказ определенных систем органов мог предсказать поведение всего организма, а это, в свою очередь, помогало предсказать поведение целой общественной группы. Если симптомы холеры проявлялись в тонком кишечнике, значит, нужно было искать какие-то характерные черты в пищевых и питьевых привычках жертв болезни. Если холера передается через воду, значит, распространение инфекции должно коррелировать с распределением воды по районам Лондона. Теория Сноу напоминала лестницу: каждая ее ступенька была впечатляющей и сама по себе, но главным ее достоинством было то, что по ней можно было подняться снизу доверху, от мембраны тонкого кишечника до масштабов целого города.

В общем, иммунитет Сноу к миазматической теории был столь же «переопределен», сколь и сама теория. Отчасти он был обусловлен профессиональным интересом, отчасти – общественной сознательностью, отчасти – консилиентным способом познания мира. Джон Сноу обладал блестящим умом, в этом сомневаться не приходилось, но достаточно посмотреть хотя бы на Уильяма Фарра, чтобы понять, насколько легко даже самые блестящие умы можно сбить с пути ортодоксией и предрассудками. Подобно всем несчастным жертвам, умирающим на Брод-стрит, догадки Сноу лежали в точке пересечения целого набора социальных и исторических векторов. Каким бы талантливым ни был Джон Сноу, ему бы ни за что не удалось доказать свою теорию – а может быть, даже и сформулировать ее, – если бы он не жил в густонаселенном Лондоне, не имел в своем распоряжении тщательно собранных Фарром статистических данных и не рос в рабочей семье. Именно так обычно и случаются великие интеллектуальные прорывы. Очень редко бывает так, что одинокого гения в лаборатории вдруг осеняет. Но дело не только в тщательном изучении предшественников, «стоянии на плечах гигантов», как выразился Ньютон. Великие прорывы больше всего напоминают паводки: соединяется целый десяток небольших ручейков, и поднявшаяся вода выносит гения достаточно высоко, чтобы ему удалось заглянуть за пределы концептуальных препятствий эпохи.

Все эти силы вы могли увидеть в действии, посмотрев на распорядок дня Сноу в ту среду. Даже ведя самое важное в жизни расследование, он оставался практикующим врачом, занимаясь диффузией газов. Он дал хлороформ двум пациентам: одному удаляли геморрой, другому – зуб35. Остаток дня он провел на улицах своего района, задавая вопросы и прислушиваясь. Но каждый из этих разговоров, даже самый тесный, был основан на безличных вычислениях из статистики Фарра. Сноу проводил связи между индивидуальной патологией и положением дел в районе, без труда смотря на ситуацию то как врач, то как социолог, то как статистик. В своем воображении он рисовал карты, ища закономерности и улики.

У Генри Уайтхеда не было собственной теории холеры, но он уже несколько дней занимался развенчанием чужих. Он знал, что в богатых районах вокруг Голден-сквер придумывают разнообразные насмешливые объяснения, сводящиеся к одному: бедняки Сохо, живущие не с той стороны Риджент-стрит, сами навлекли ее на себя. Их физические страдания либо являются воплощением морального кризиса, либо это некая божественная кара, либо же они поддались страху болезни, и из-за этого холера сильнее действует на них. Уайтхед злился из-за этих наветов уже не первый день, но особенно возмутился после того, как на полуденное собрание в ризнице не явился Джеймс Ричардсон, чтец Писания из церкви Св. Луки. Ричардсон был одним из ближайших друзей Уайтхеда; шумливый экс-гренадер обожал дебаты о метафизике, продолжавшиеся до поздней ночи. Уайтхед отправился к нему домой и обнаружил, что несколько часов назад у него случился первый приступ холеры. Ричардсон вспомнил разговор с перепуганным соседом, который спросил, какое противоядие лучше всего подойдет от холеры. «Я не знаю, что принимать, но точно знаю, что делать. Возможно, это не поможет мне избежать холеры или вылечить ее, но зато спасет меня от того, что еще хуже холеры, то есть от страха. Я обращусь к своему Богу, и даже если он решит сразить меня, я все равно буду верить в него».

Если заболел даже Джеймс Ричардсон, живое воплощение храбрости, решил Уайтхед, значит, гипотеза с «внутренней конституцией» определенно ложна. Новые случаи, казалось, пошли на спад, многие дома в районе опустели, и у Уайтхеда наконец появилось время, чтобы оценить ситуацию и задуматься над способами борьбы с популярными предрассудками. Он, конечно, не был ученым, но вот о пути распространения заболевания знал столько же, сколько и все остальные, и, возможно, если он запишет свои наблюдения, они принесут определенную пользу всему населению города. «Еженедельные сообщения» Фарра, опубликованные тем утром в Times, включали в себя весьма сдержанную строку: «На северной стороне Темзы случилась крупная вспышка болезни в районе Св. Иакова». Подобное краткое описание казалось почти оскорбительным. Истинную историю эпидемии на Голден-сквер не рассказал еще никто.

Джон Сноу разработал маску для наркоза в 1847 году и предложил использовать ее в больнице Сент-Джон. Сначала его изобретение использовалось только в стоматологии, но вскоре стало неотъемлемой частью каждой операции.

Ричардсон в разговоре упомянул одну вещь, над которой Уайтхед размышлял, возвращаясь в церковь Св. Луки. Чтец Писания в субботу выпил стакан воды из колонки на Брод-стрит, за пару дней до появления первых симптомов. Обычно Ричардсон из колонки не пил, и ему было интересно, нет ли какой-либо связи между этим стаканом и последовавшей болезнью. Но Уайтхед считал такую связь маловероятной. Он лично видел, как многие жители района выздоравливали от холеры после того, как пили воду с Брод-стрит. Он и сам выпил стакан несколько дней назад, но пока что не заболел. Может быть, Ричардсон просто выпил ее слишком мало?

Что происходило под землей, в мутных водах колодца на Брод-стрит? На самом деле мы не знаем. К среде, очевидно, холерному вибриону уже стало намного сложнее добраться до человеческого кишечника – в основном потому, что из колонки теперь пило намного меньше людей: одни умерли, другие сбежали из района. С этой точки зрения даже можно сказать, что поразительный репродуктивный успех V. cholerae на выходных – попробуйте представить, сколько триллионов бактерий, должно быть, появилось за столь короткое время, – стал главной причиной его гибели. Обосновавшись в популярном месте сбора воды в самом густонаселенном районе Лондона, бактерия смогла распространиться по окрестностям со скоростью лесного пожара, но ее распространение было таким внезапным и обширным, что основная «кормовая база» вскоре закончилась. Для колонизации уже практически не осталось тонких кишечников.

Возможно, что Vibrio cholerae просто не смог прожить в колодезной воде под Брод-стрит дольше нескольких дней. В колодец не попадала вода, так что в воде, скорее всего, не было планктона, и бактерии, которым не удалось оттуда сбежать, медленно умерли от голода на глубине двадцати футов под уровнем улицы. Могла сыграть определенную роль и чистота колодезной воды. Холерный вибрион предпочитает воду с большим содержанием соли или органических веществ. В дистиллированной воде бактерия умирает буквально за несколько часов. Но самый вероятный сценарий состоит в том, что и самой бактерии пришлось бороться за жизнь с другим организмом: вирусом-бактериофагом, который эксплуатирует V. cholerae для собственных репродуктивных нужд точно так же, как сам V. cholerae использует тонкий кишечник человека. Один фаг, введенный в бактериальную клетку, порождает около сотни новых вирусных частичек и в процессе убивает бактерию. Через несколько дней подобного размножения популяция холерного вибриона, вполне возможно, была полностью вытеснена фагами, безвредными для людей[12].

Впрочем, каким бы ни было объяснение, первые несколько дней начала эпидемии стали настоящей микробной лотереей: популяция V. cholerae собралась в маленьком водоеме, ожидая, пока ее поднимут наверх, на свет божий, где их ожидали неслыханные репродуктивные возможности. Те, кому удалось выбраться из колонки, дали триллионы потомков в тонких кишечниках жертв. Те же, кто остался в колодце, погибли.

Когда Уайтхед позже вспоминал события этой недели, он обнаружил даже еще больше случаев, когда выжившие пили воду с Брод-стрит в больших количествах. Он нашел мальчика, который переболел холерой и считал, что ему удалось выздороветь, потому что он выпил десять кварт (примерно 9,5 литра) воды; одна девушка выпила семнадцать кварт в попытке (к счастью, успешной) справиться с недугом. Но, восстанавливая хронологию эпидемии, он обнаружил и еще кое-что: практически все выжившие, которые пили много воды с Брод-стрит, употребляли ее после субботы. Куда сложнее оказалось найти тех, кто рассказал бы, что пил воду из колонки в начале недели: большинство из них умерли.

Так что вполне возможно, что к выходным V. cholerae уже практически не было в колонке на Брод-стрит: последние бактерии вымерли в темной, холодной воде, пока в двадцати футах выше еще бушевала эпидемия. Может быть, их уничтожил какой-нибудь другой микробный организм. А может быть, естественное течение грунтовых вод медленно очистило воды колодца, и колония холерных вибрионов исчезла в гравии, песке и глине под улицами Сохо.

К концу дня Сноу уже собрал убедительный набор доказательств против колонки. Из восьмидесяти трех умерших в списке Фарра семьдесят три жили в домах, находившихся ближе к колонке на Брод-стрит, чем к любому другому общественному источнику воды. Из этих семидесяти трех, как узнал Сноу, шестьдесят один человек регулярно пил воду с Брод-стрит. Лишь шестеро умерших определенно не пили воду с Брод-стрит. Оставшиеся шестеро были загадкой «из-за смерти или отъезда всех, кто был знаком с умершими», как позже писал Сноу. Десять случаев за пределами воображаемой границы, окружавшей колонку Брод-стрит, были не менее показательными: восемь из них были связаны с Брод-стрит. Сноу обнаружил и новые причинно-следственные цепочки, ведущие к воде из колонки: владелица кофейни, в которой торговали шербетом, разбавленным водой с Брод-стрит, сообщила Сноу, что с начала эпидемии умерли уже девять ее клиентов. Он противопоставил ситуации на пивоварне «Лев» и фабрике братьев Или, задокументировал и почти полное отсутствие болезни в работном доме на Поланд-стрит. Больше того: в Хэмпстеде за него провели даже искомый experimentum crucis.

На первый взгляд это казалось просто потрясающей следственной работой, учитывая, в каком возбужденном состоянии находился район. Буквально за сутки после получения первой статистики от Фарра Сноу удалось разузнать подробности о поведении более семидесяти человек от их родственников и соседей. Бесстрашие Сноу поражает даже сейчас: квартал обезлюдел после самой свирепой эпидемии за всю историю города, а Сноу час за часом обходил дома, пострадавшие больше всего – дома, которые, собственно, до сих пор страдали от болезни. Его друг и биограф Бенджамин Уорд Ричардсон позже вспоминал: «Никто, кроме тех, кто знал его близко, не может представить, как он трудился, какой ценой и насколько рискуя. Куда бы ни являлась холера, он тут же следовал за нею».

Вряд ли хоть кто-то еще в Лондоне в тот день представлял, насколько сильна эпидемия, лучше, чем Джон Сноу и Генри Уайтхед. Но, по иронии судьбы, именно из-за того, что они хорошо знали Брод-стрит, им трудно оказалось оценить истинные масштабы трагедии. В местном госпитале размещалось по крайней мере вдвое больше больных из Сохо, чем страдало за закрытыми дверями и ставнями собственных домов. За три дня, начиная с 1 сентября, в расположенный поблизости Миддлсекский госпиталь поступило более 120 пациентов с холерой, где Флоренс Найтингейл отметила, что подавляющее большинство среди них составляли проститутки. Больных складывали в больших открытых палатах и лечили солевым раствором и каломелью.

В викторианскую эпоху считалось, что низшие слои общества ведут аморальный образ жизни, и именно поэтому их настигает божья кара: они заболевают чаще, чем представители высшего света.

В воздухе стоял тяжелый запах хлора и серной кислоты, которыми работники больницы обрабатывали комнаты в попытках очистить воздух. Все это, впрочем, помогало мало: две трети пациентов умерли.

Когда больных стало слишком много и они уже перестали помещаться в Миддлсекском госпитале, новоприбывших стали отправлять в госпиталь Университетского колледжа. В первые три дня туда поступило двадцать пять пациентов с холерой. Вестминстерский госпиталь принял восемьдесят пациентов в первые несколько дней эпидемии. Немалый приток пациентов отмечался и в других учреждениях: к среде более пятидесяти больных холерой поступили в госпитали Гая, Св. Фомы и Чаринг-Кросс.

Больше всего пациентов с холерой принял госпиталь Св. Варфоломея – почти две сотни за первые дни эпидемии. Врачи с переменным успехом экспериментировали с несколькими разными методами лечения: касторовым маслом, стручковым перцем, даже холодной водой. Внутривенная инъекция физраствора, соленость которого примерно соответствовала сыворотке крови, на время помогла двум больным, но через несколько часов они умерли – судя по всему, из-за того, что, как и пациенты Томаса Латты в 1832 году, получили инъекции лишь однократно.

В общем, катастрофа на улицах вокруг Голден-сквер была на самом деле лишь частью истории. Сидя в среду за вычислениями, Сноу и Уайтхед оперировали двузначными числами. Вскоре им предстояло узнать, что эти цифры поразительно оптимистичны.

Вполне возможно, что подробные расспросы, которыми занимался Сноу, даже сами по себе сократили распространение болезни. Со слов самого Сноу мы знаем, что за неделю он пообщался с сотнями жителей района, и в большинстве разговоров звучали вопросы о колонке на Брод-стрит. Вот чего мы не знаем, так это того, упоминал ли Сноу в разговорах свою теорию об источнике холеры. Может быть, это были одновременно и опросы, и предупреждения? Сноу, в конце концов, был врачом, а бедные, перепуганные обитатели Сохо – его пациентами. Если он считал, что колонка распространяет смертельную болезнь, то вряд ли стал бы держать такую информацию при себе. Могло ли сотни отдельных предупреждений от уважаемого врача быть достаточно, чтобы в районе перестали пить воду с Брод-стрит? Самый резкий спад смертности произошел во вторник и среду – через два дня после того, как Сноу начал обходить окрестности. Возможно, меньше людей стало умирать потому, что до какой-то части населения дошел слух, что во всем виновата колонка.

Но если эпидемия и шла на спад, то по любым нормальным стандартам она все равно развивалась с устрашающей скоростью. Из своих расследований Сноу знал, что в среду умерло по крайней мере двенадцать человек – в десять раз больше, чем «нормальный» показатель для района. Учитывая массовое бегство жителей, вполне возможно, что подушная смертность по-прежнему оставалась на прежнем уровне. Он знал, что его статистические подсчеты станут убедительным аргументом в пользу водной теории, особенно если сопроводить их последними результатами исследования водопроводных систем Южного Лондона. Нужно будет пересмотреть монографию о холере и отправить новые статьи в The Lancet и London Medical Gazette. Но в краткосрочной перспективе у него было куда более неотложное дело. В его районе по-прежнему умирали люди, и он точно знал, в чем причина эпидемии.

«Диспансер смерти»

Пятница, 8 сентября

Рычаг колонки

Вечером в четверг попечительский совет прихода Св. Иакова устроил экстренное собрание, чтобы обсудить, что делать с продолжающейся в районе эпидемией. Примерно на половине заседания они получили записку, что к ним хочет обратиться некий джентльмен. То был Джон Сноу, вооруженный данными по катастрофе, длившейся уже неделю. Он встал перед ними и своим странным хриплым голосом рассказал, что знает причину эпидемии и может убедительно доказать, что подавляющее большинство случаев заболевания можно отследить вплоть до источника. Сноу вряд ли углублялся в подробности своих попыток опровергнуть теорию миазмов – лучше было сразу изложить закономерности жизни и смерти и оставить философствования на потом. Он рассказал об ужасной выживаемости среди тех, кто жил недалеко от колонки, и о том, что тех, кто не пил воду, беда обошла стороной. Он рассказал попечительскому совету о смертях, произошедших далеко от Голден-сквера и связанных с этим районом только тем, что умершие пили воду с Брод-стрит. Возможно, он рассказал им о пивоварне и работном доме на Поланд-стрит. Одна смерть за другой оказывались связаны с водой из колодца на Брод-стрит. Но тем не менее колонкой по-прежнему активно пользовались.

Члены попечительского совета отнеслись к докладу скептически. Они, как и все другие местные жители, отлично знали, какой отличной репутацией обладает вода на Брод-стрит – особенно в сравнении с другими близлежащими колонками. А еще они не менее отлично знали, какие отвратительные запахи стоят по всему району – эти запахи ведь наверняка больше виноваты в эпидемии, чем замечательная вода с Брод-стрит? Тем не менее аргументы Сноу были достаточно убедительны – да и вариантов у них особых не было. Если Сноу неправ, то району придется несколько недель пострадать от жажды. Если он прав, кто знает, сколько жизней им удастся спасти? После непродолжительных консультаций попечительский совет решил закрыть колодец на Брод-стрит36.

Бар «Джон Сноу» находится на Бродвик-стрит напротив водяного насоса, от которого Джон Сноу оторвал рукоятку. Теперь она хранится внутри заведения. Бар – одно из старейших заведений в Сохо.

На следующее утро, в пятницу, 8 сентября, ровно через неделю после того, как эпидемия начала свое ужасное шествие по Сохо, с колонки сняли рычаг. Какая бы угроза ни таилась на дне колодца, на какое-то время она там и останется.

Смерти в Сохо продолжались еще неделю, а общие итоги эпидемии сумели подсчитать лишь через несколько месяцев. Снятый рычаг в основном проигнорировали в газетах. В пятницу в Globe вышла оптимистичная – и полностью следующая миазматической теории – статья о текущем состоянии района: «Благодаря улучшению погоды болезнь, свирепствовавшая с такой суровостью в этом районе, пошла на спад, и можно надеяться, что жители уже пережили самое худшее. Вчера смертей было очень мало, а сегодня утром о новых случаях не сообщалось». На следующий день, однако, новости были уже не такими воодушевляющими.

С сожалением вынуждены сообщить, что уже после выхода вчерашней статьи в The Globe были отмечены несколько тяжелых и смертельных случаев холеры, а еще о семи или восьми сообщили с утра в субботу, несмотря на то, что против распространения болезни были предприняты всяческие предосторожности. Район Голден-сквер представлял собой… весьма меланхоличное и душераздирающее зрелище. Нет практически ни одной улицы, где не проезжал бы катафалк или экипаж с плакальщиками, а жители района, потрясенные постигшей их бедою, толпой вышли на улицы, чтобы отдать последние печальные почести своим соседям и друзьям. Многие ремесленники покинули свои лавки и бежали из района, оставив на запертых ставнях записки, что на несколько дней дела прекращаются. Господа Хаггинсы, пивовары, с похвальной предусмотрительностью объявили, что бедные… могут получить горячую воду в любом количестве для уборки жилища или иных целей в любое время дня или ночи; этим проявлением гуманности и доброты воспользовались весьма многие.

На следующей неделе умерли еще десятки людей, но худшее в самом деле было позади. Когда цифры были подсчитаны полностью, суровость эпидемии шокировала даже тех, кто видел все своими глазами. Почти семьсот человек, живших в 250 ярдах от колонки на Брод-стрит, умерли в течение двух недель. Население Брод-стрит в буквальном смысле подверглось децимации: умерли 90 из 896 ее жителей. Из сорока пяти домов, отходивших во всех направлениях от перекрестка между Брод-стрит и Кембридж-стрит, лишь в четырех не погиб ни один обитатель. «Подобная смертность за такое короткое время практически беспрецедентна для страны», – писали в Observer. Прошлые эпидемии, конечно, убивали и больше людей в городе, но ни в одной из них не погибало столько людей на такой маленькой площади и с такой невероятной скоростью.

Снятие рычага с колонки стало исторической поворотной точкой, и не только потому, что положило конец самой разрушительной эпидемии в истории Лондона. В истории есть пороговые моменты эпических масштабов, когда мир преображается буквально за минуты: убийства правителей, извержения вулканов, ратификация конституции. Но есть и другие, менее масштабные поворотные точки, которые тем не менее столь же важны. Целая сотня разрозненных исторических тенденций сходится в единственном скромном действии – какой-то неизвестный откручивает рычаг с колонки на узкой улочке большого города, – и в следующие годы и десятилетия за этим простым действием следуют волны сотен и тысяч перемен. Мир меняется не мгновенно, требуется много лет, чтобы эта перемена стала заметной. Но медленное, эволюционное появление последствий не делает перемену менее значительной.

Доктора считали: чем меньше пациент знает о своем диагнозе, тем лучше. У людей складывалось впечатление, что им что-то недоговаривают, и это приводило к страхам. Ходили слухи, что врачи нарочно морят больных, чтобы потом потрошить их в моргах.

Так получилось и с колодцем на Брод-стрит: само решение снять рычаг с колонки оказалось важнее, чем краткосрочные последствия этого решения. Да, эпидемия на Брод-стрит сама собой сошла на убыль в следующие несколько дней: последние жертвы умерли, а некоторым удачливым больным даже удалось выздороветь. Да, район постепенно вернулся к нормальной жизни в следующие недели и месяцы. То были реальные достижения, случившиеся благодаря тому, что с колонки сняли рычаг, – хотя, вполне возможно, в колодезной воде не было V. cholerae уже даже тогда, когда Сноу пришел с докладом к попечительскому совету37. Но снятие рычага колонки – это не только решение, которое спасло отдельно взятый район. Оно стало поворотной точкой в борьбе между жителями городов и Vibrio cholerae, потому что государственное учреждение впервые вмешалось в течение эпидемии холеры, опираясь на научно обоснованную теорию заболевания. Решение снять рычаг основывалось не на метеорологических прогнозах, не на социальных предрассудках и не на пережитках средневековой гуморологии, а на методичном обзоре реальных социальных закономерностей эпидемии, подтвердивших прогнозы, сделанные с помощью гипотезы о том, как болезнь воздействует на человеческое тело. Оно было основано на информации, собранной собственными городскими организациями. Растущей власти холерного вибриона над городом впервые противопоставили здравый смысл, а не суеверия.

Но чтобы научиться прислушиваться к здравому смыслу, нужно время – особенно широкой публике с Брод-стрит, которая не слышала от властей ничего, кроме суеверий, с тех самых пор, как холера появилась в Лондоне. Когда попечительский совет в пятницу утром снял рычаг с колонки, случайные прохожие отреагировали на это презрительным улюлюканьем. И их удивление нетрудно было понять. Для многих выживших вода с Брод-стрит была основным лекарством. А теперь власти собираются закрыть источник? Они что, хотят истребить вообще весь район?

К рассуждениям Сноу оставались глухи не только местные жители Сохо. В тот самый день, когда местный попечительский совет снял рычаг с колонки, президент национального Комитета здравоохранения Бенджамин Холл приказал специально созванному комитету из трех человек провести расследование эпидемии на Брод-стрит. Инспекторам приказали опросить жильцов и дать отчет по длинному списку условий окружающей среды. Этот приказ стоит процитировать полностью, потому что он идеально показывает, насколько одержим миазмами был Комитет здравоохранения.

Структурные особенности Улиц с точки зрения Вентиляции. Источники вреда, скотобойни, ремесла, связанные с сильными запахами, и т. д.

Запахи на улицах и их источники, дренажные колодцы, канавы и т. д.; засорены ли дренажные колодцы, выше ли смертность в домах, расположенных близко к дренажным колодцам.

Запахи в домах и их источники, ухудшаются ли эти запахи по ночам или с утра, еще до открытия домов и лавок.

Есть ли в доме уборная, ватерклозет или выгребная яма, и если есть – где они находятся; есть ли жалобы на запахи от них; в хорошем ли они состоянии; хорошо ли ватерклозеты снабжаются водой; действует ли в доме дренаж… В этом районе в основном были установлены сточные трубы. Узнайте, сколько домов соединены с новой канализацией; проходит ли сточная труба под домом, прежде чем дойти до канализации; структуру стоков в домах, трубы это или кирпичные желоба, в каком они состоянии; подвержены ли они засорению, есть ли от них сильный запах.

Осмотрите подвалы вплоть до глубины пола под землей; скапливались ли домашние нечистоты в подвалах или соседних погребах перед эпидемией. Примите во внимание влияние этих условий на общее состояние вентиляции в доме, особенно по ночам…

Осмотрите дома на предмет их общей чистоты и средств вентиляции. Осмотрите также задние дворы и узнайте, каким было их состояние до эпидемии. Обратите внимание, не были ли они грязны или засорены.

Узнайте, на верхних или нижних этажах наблюдалась болезнь. По возможности подсчитайте пропорцию заболеваемости на верхних и нижних этажах.

Оцените, насколько возможно, состояние жителей с точки зрения перенаселенности, личной гигиены, привычек, диеты и т. д.

Подсчитайте количество случаев в каждом доме и количество смертей в каждом доме.

Узнайте о том, где жители берут воду – источник, качество, количество, откуда они ее получают – из труб или дождевых бочек, проверьте состояние бочек.

Отметьте общее состояние улиц и дворов, узнайте, как обстояли дела с уборкой до начала эпидемии.

Узнайте, имело ли какие-либо последствия строительство канализации на территории старых захоронений на Литтл-Мальборо-стрит, проникало ли с них что-нибудь в канализацию и попадали ли источники вреда в водопроводную систему района, а также нет ли в канализации скоплений каких-либо вредных веществ.

Инструкции Холла для холерного следственного комитета – это великолепный пример того, как доминирующая интеллектуальная парадигма может затруднить поиск правды, даже если люди, работающие над делом, умны, внимательны и методичны в своей работе. Список Холла можно считать своеобразным черновиком для будущего документа. Просто проглядев инструкции, вы сразу поймете, какой документ получится на их основе: длинная и невероятно подробная перепись запахов в Сохо осенью 1854 года. В половине категорий прямо упоминается запах и вентиляция, а в тех нескольких указаниях, которые могли быть важны для доказательства водной теории распространения холеры – например, проверить состояние выгребных ям, – главное внимание Холл все равно уделяет запахам.

В конечном итоге Холл дал своему комитету почти пятьдесят конкретных инструкций. Лишь две из них – связанные с качеством воды и ее источником – были необходимы для того, чтобы доказать или опровергнуть водную теорию Сноу. Но, конечно, сами по себе эти две переменные практически бессмысленны. Сам Сноу не нашел ничего необычного в воде в понедельник с утра, на самом пике эпидемии. Анализ качества воды с помощью технологии, доступной в те времена, все равно никак не смог бы пролить свет на тайну: в ней бы ничего не увидели. Пачини в тот же год увидел в микроскоп бактерию, но его открытие на три десятилетия осталось одиночным случаем. Самым надежным способом «увидеть» холеру был косвенный: наложить питьевые привычки района на карту болезней и смертей, которую Фарр составлял в «Еженедельных сообщениях». Если вы не сопоставляли два этих набора данных между собой, то теория водного распространения холеры тут же теряла и силу, и ясность. Но Холл не просил своих следователей узнавать, какую воду пьют жители района, не говоря уж о том, чтобы сопоставлять их привычки с распределением смертей.

Стоит понимать, что Холл знал базовые эпидемиологические принципы, на которых основывалась работа Сноу, – что причину болезни можно определить, наблюдая за статистически необычными закономерностями во время эпидемии. Холл попросил своих следователей узнать, не группируются ли смерти вокруг дренажных колодцев или старого чумного кладбища. Но вот водной теории такого же внимания уделено не было. Несмотря на то что у Сноу были публикации на эту тему, несмотря на многочисленные разговоры Сноу с Уильямом Фарром о холере и источниках воды, президент Комитета здравоохранения не счел необходимым узнать, нет ли необычной концентрации смертей вокруг источников питьевой воды в районе. Инструкции Холла изначально работали против теории Сноу.

Но следователи Холла были не единственными, кто изучал эпидемию на Брод-стрит. В последующие недели и месяцы еще одна группа обходила район, пытаясь восстановить хронологию событий и найти улики. А возглавил ее человек, который, пожалуй, знал этот район лучше, чем любой другой житель Сохо: Генри Уайтхед.

* * *

Снятие рычага с колонки на Брод-стрит показалось Уайтхеду несусветной глупостью. Когда он в ту пятницу впервые узнал о теории зараженного колодца, он отмахнулся от нее, встав на сторону улюлюкающей толпы на Брод-стрит. Ее будет легко опровергнуть, думал он. И Уайтхед обладал уникальной возможностью для такого опровержения. Двухдневное расследование Сноу не могло сравниться с теми бесчисленными часами, что Уайтхед провел у постелей больных и умирающих с тех пор, как в прошлую пятницу началась эпидемия. Молодой викарий уже выдвинул аргументы против других превалирующих теорий и теперь намеревался пополнить список еще и водной гипотезой. Доктору Сноу, может быть, и удалось одурачить попечительский совет своей демографической ловкостью рук, но эти люди не знали района так же хорошо, как Уайтхед; они не видели девушку, которая выпила семнадцать кварт воды из этой колонки и выжила. Уайтхед понимал, что ему потребуются дополнительные данные, но был совершенно уверен, что рано или поздно колонка будет оправдана и восстановлена.

Путеводитель 1849 года предупреждал приезжающих в Лондон, чтобы они «не пили плохую воду, доставляемую в домашние хранилища из Темзы. Хорошую питьевую воду можно найти в каждом квартале, послав кого-нибудь к роднику или колонке». Однако и в воде из колонок могла скрываться опасность.

«Всякий рубеж – это не только конец, но и начало», – несколькими годами позже писала Джордж Элиот в романе «Мидлмарч». Так произошло и с историей о снятии рычага с колонки. С ней закончилась атака «обитателей» колодца с Брод-стрит на жителей Голден-сквер, с нее началась новая эпоха в здравоохранении. Но вот детективная история на этом не закончилась. Оставшиеся в живых жители не пришли к доктору Сноу, чтобы поздравить его с успешной разгадкой тайны Брод-стрит; Бенджамин Холл не избавился от своей одержимости теорией миазмов; даже попечительский совет остался не слишком впечатлен теорией Сноу, пусть и последовал его советам. А Генри Уайтхед оказался настолько недоволен обвинениями, предъявленными колонке, что поклялся опровергнуть их. Так что в настоящем сюжете об эпидемии на Брод-стрит под конец внезапно появился диалектический поворот: убедив некомпетентный в целом попечительский совет последовать его совету, Сноу нажил себе врага, который знал об эпидемии в районе больше, чем он сам. Победив одного противника, Сноу создал еще более трудное препятствие для своей «водной» теории. Список людей, которых еще предстояло убедить в ее правильности, и без того был немалым: Бенджамин Холл и его следователи, верные сторонники теории миазм; Уильям Фарр; редакторы The Lancet. Но в краткосрочной перспективе главным его соперником стал преподобный Генри Уайтхед.

Уайтхед занимался неформальным сбором доказательств с самого начала. В ту пятницу, еще не зная, что с колонки на Брод-стрит сняли рычаг, он поднялся на кафедру церкви Св. Луки, чтобы прочитать утреннюю проповедь. Стоя перед изможденными прихожанами в полупустой церкви, он заметил, как много на скамьях собралось бедных пожилых женщин. Он отметил их «поразительную стойкость перед болезнью». Но уже произнося эти слова, он задумался: как такое может быть? Что это за болезнь такая, что щадит старых и нищих?

В последующие месяцы Уайтхед и Сноу исследовали Брод-стрит раздельными, но параллельными курсами. Сноу использовал данные своих расследований, чтобы дополнить монографию о холере, впервые изданную в 1849 году, а также написал несколько статей об эпидемии для медицинских журналов. Раздел монографии, посвященный Брод-стрит, начался со следующих драматичных слов.

Самая ужасная вспышка холеры из всех, что когда-либо случались в этом королевстве, скорее всего, произошла на Брод-стрит, что в Голден-сквер, и на соседних улицах несколько недель назад. На расстоянии двухсот пятидесяти ярдов от места, где Кембридж-стрит соединяется с Брод-стрит, за десять дней от холеры умерло более пятисот человек. Смертность в этой ограниченной области, пожалуй, можно считать самой высокой за всю историю страны, даже включая времена чумы; к тому же эта эпидемия была более неожиданной, поскольку многие больные умирали буквально за несколько часов. Смертность, бесспорно, была бы даже выше, если бы жители не бежали из района. Первыми ушли жильцы меблированных квартир, за ними последовали и другие квартиросъемщики, оставив мебель, чтобы послать за ней после того, как найдут себе новое жилище. Многие дома были закрыты из-за смерти владельцев, а во многих случаях ремесленники, оставшиеся в районе, отослали прочь свои семьи, так что всего за шесть дней после начала эпидемии самые пострадавшие улицы лишились более чем трех четвертей своих обитателей.

Той осенью Уайтхед быстро написал и опубликовал 17-страничную монографию под названием The Cholera in Berwick Street. To был первый подробный отчет об эпидемии, написанный для широкой публики. По большей части изыскания Уайтхеда в первые недели были посвящены установлению масштабов и длительности эпидемии. Монография началась с краткого перечисления.

Дюфурс-плейс. Домов: 9; население: 170; смертей: 9; домов, где никто не умер: 4. Слухи, к сожалению, сильно преувеличили смертность в этой местности. Кембридж-стрит. Домов: 14; население: 179; смертей: 16; смертей на западной стороне: 10; на восточной стороне: 6, из них 3 в одном доме. В пяти домах никто не умер.

Уайтхед описал замеченное им еще на пике эпидемии странное отсутствие корреляции между санитарными условиями и смертностью в домах. В образцовом доме на Питер-стрит – в том самом, который власти хвалили за чистоту несколько лет назад – умерло двенадцать человек, больше, чем в любом другом жилище во всем квартале. Он рассказал о катастрофе, постигшей семьи района: «Было не меньше 21 случая, когда муж и жена умерли друг за другом в течение нескольких дней. В одном случае, кроме родителей, умерли еще и 4 ребенка. В другом – родители и 3 из 4 детей. В третьем – вдова и 3 детей». Всего в пятнадцати ярдах от крыльца церкви Св. Луки стояли четыре дома, в которых суммарно умерло тридцать три человека.

Читая монографию Уайтхеда, вы увидите, что молодой викарий пытался осмыслить эпидемию и с теологической точки зрения. Визит болезни – это в каком-то смысле проявление божественной воли, и в данном случае божество, похоже, решило подвергнуть приход Св. Луки самому тяжелому наказанию из всех, что можно представить. Должно быть, реальность казалась священнику весьма мучительной: в Лондоне столько приходов, холера терзает страну уже много лет, а Бог решил подвергнуть именно маленькую общину Уайтхеда самой убийственной эпидемической атаке за всю историю города. В монографии Уайтхед сначала сознается в неспособности объяснить подобные события с точки зрения божественной воли, но затем все же выдвигает полуготовую теорию, которая следует на удивление диалектической логике.

Пути Господни одинаковы, а вот пути человеческие не одинаковы; и еще один факт, который менее труден для учета, обращает на себя наше внимание, например неравное распределение грязи и отбросов, жизнь в невероятной тесноте, невыносимое страдание плохо построенных улиц и плохо проветриваемых домов, безразличие к основополагающим принципам канализации и дренажа; все это усугубляет болезни в отдельных местностях, но не привлекает особенного внимания и не вызывает тревоги, пока там и тут не взрываются мины, показывающие потрясенному населению плохо управляемого города всю опасность положения, при котором любая улица или приход, причем даже не самые бедные и грязные, вдруг за день или даже за час превращаются в склеп.

Пока там и тут не взрываются мины. Эпидемия, при всей своей жестокости, пролила свет на нищету и отчаяние жизни в городе, ярко выделив повседневные страдания сиянием невероятного отчаяния. Уайтхед был наполовину прав: именно то, что вспышка заболевания оказалась настолько ужасающе заметной, заставило наконец начать поиски лекарства. Но процессом управляло вовсе не божественное провидение, а плотность населения. Запихните тысячу человек в пределы трех городских кварталов, и вы создадите среду, в которой эпидемическая болезнь сможет процветать; но, процветая, болезнь выставляет напоказ все характерные особенности своей природы, показывая, как можно ее победить. Колонка на Брод-стрит была своеобразной городской антенной, посылающей сигнал в окружающие районы – сигнал с хорошо заметной закономерностью, которая помогла людям «увидеть» холерный вибрион, не прибегая к помощи микроскопов. Но без этой тысячи тел, сгрудившейся вокруг колонки, сигнал бы пропал, словно звуковая волна, рассеивающаяся в космическом вакууме.

В середине XIX века около 50 процентов детей умирали, не дожив до 15 лет. Особенно высокий уровень смертности приходился на бедные районы, где малыши оказывались предоставлены сами себе, питаясь отбросами, а иногда в их рацион входили даже крысы и кошки.

В недели, последовавшие за эпидемией, Уайтхед заметил достаточно закономерностей, чтобы опровергнуть в своей монографии ряд популярных теорий. Его рассказ о катастрофе на Питер-стрит раскрыл ошибочность санитарной гипотезы, и он рассказал о многих смелых прихожанах, подхвативших холеру, чтобы опровергнуть банальности о том, что «страх убивает». Он составил таблицу смертности на верхних и нижних этажах, чтобы продемонстрировать, что холера с одинаковой свирепостью убивает и зажиточных, и бедных. Но, несмотря на презрительное отношение к снятию рычага колонки, он не упомянул в монографии колодец на Брод-стрит. Возможно, Уайтхед просто считал, что не смог собрать достаточно доказательств против аргументов Сноу, и поэтому не стал включать в текст водную теорию. Но, возможно, его собственное расследование заставило его передумать.

Так или иначе, монография была только началом. Уайтхед в следующие несколько месяцев зашел в своей охоте за подробностями эпидемии на Брод-стрит намного дальше, чем когда-либо представлял – даже дальше, чем сам Джон Сноу. В конце ноября управление прихода Св. Иакова сформировало комиссию по расследованию эпидемии на Брод-стрит, изначально намереваясь опубликовать доклад на основе анкет, распространяемых по району, и подкрепить его данными, собранными Комитетом здравоохранения. Но когда священники обратились к Бенджамину Холлу, президент комитета отказался поделиться данными – «в основном по той причине, что расследования подобного рода представляют большую ценность, когда являются независимыми». Этот отказ стал неожиданной удачей. Анкетирование дало довольно мало информации, Комитет здравоохранения вообще не стал сотрудничать, так что священники из приходского управления поняли, что им придется формировать собственную команду для расследования. Преподобного Уайтхеда, который недавно опубликовал монографию и хорошо знал округу, пригласили войти в состав этой комиссии. А еще в нее позвали того самого местного врача, которого так волновало состояние колонки на Брод-стрит. Сноу и Уайтхед, возможно, и не были согласны по поводу причин эпидемии, но теперь они работали в одной команде.

Уайтхед начал свою атаку на теорию зараженной колонки с важного упущения, сделанного Сноу во время первого исследования района. Сноу практически полностью сосредоточился на жителях Сохо, которые умерли во время эпидемии, отметив, что подавляющее большинство из них пили воду с Брод-стрит, прежде чем заболеть. Но Сноу не исследовал вредных привычек жителей района, которые выжили в эпидемии. Если окажется, что эта группа тоже в большинстве своем пила воду из колонки на Брод-стрит, то теория Сноу просто рассыплется. Связь между водой из колонки и холерой не будет иметь никакого смысла, если большинство жителей района – и живые, и мертвые – пили эту воду. Большинство погибших наверняка незадолго до начала эпидемии ходили по Брод-стрит, но это же не означает, что прогулка по улице Брод-стрит вызывает холеру.

Уайтхед отлично знал эти места, и это дало ему огромное преимущество: он смог найти сотни жителей района, которые сбежали оттуда после начала эпидемии. Сноу наверняка интуитивно понимал, что важно будет узнать и то, какую воду пили выжившие, но в первые недели сентября он никак не мог добраться до подавляющего большинства из них. Так что Сноу пришлось выдвигать обвинение в адрес колонки, основываясь на данных о погибших, а также нескольких неожиданных случаях выживания (в работном доме и пивоварне). Уайтхед, с другой стороны, завел в районе уже столько знакомств, что смог найти многих беглецов с Голден-сквера. В своем расследовании, продлившемся несколько месяцев после приглашения в комиссию, он объехал немалую часть Большого Лондона; узнав, что некоторые бывшие жители покинули город, он отправил им запросы по почте. В конце концов он сумел найти информацию о 497 жителях Брод-стрит, более чем половине людей, живших там до начала эпидемии.

Вплотную занявшись расследованием (иной раз ему приходилось по пять раз возвращаться в одну и ту же квартиру, находя все новые зацепки), Уайтхед постепенно начал понимать, что негативное отношение к теории зараженного колодца постепенно проходит. Снова и снова в воспоминаниях переживших холеру всплывали полузабытые связи с насосом на Брод-стрит. Молодая вдова, муж которой умер первого сентября, сначала сказала Уайтхеду, что они не пили из колонки на Брод-стрит. Но через несколько дней она вспомнила, что в ночь с тридцатого на тридцать первое муж попросил ее принести немного воды из колонки, чтобы выпить за ужином. Она сама не выпила ни глотка. Другая женщина, чьи муж и дочь переболели холерой (и выжили), решительно отрицала, что кому-либо в доме нравилась вода с Брод-стрит. Но когда она пересказала свой любопытный разговор с преподобным Уайтхедом остальным членам семьи, ее дочь вспомнила, что на самом деле пила из колонки на Брод-стрит незадолго до эпидемии.

Этот последний случай стал типичным для историй, которые находил Уайтхед: недостающим звеном в цепочке, связывавшей семью с колонкой на Брод-стрит, оказывались дети. Анализируя питьевые привычки жителей района, Уайтхед отметил, что самых юных членов семьи часто просили приносить домой воду. Визит к колонке на Брод-стрит был распространенной обязанностью для детей старше шести-семи лет, и, поскольку все хорошо знали об этом колодце, многие дети в районе пили из него без ведома родителей. Слушая их рассказы, Уайтхед вспоминал многочисленных вдов, собравшихся в церкви Св. Луки в день, когда с колонки сняли рычаг. У него наконец-то появилось возможное объяснение их иммунитета. Дело не в том, что эти женщины обладают моральным превосходством над умершими, имеют более крепкую конституцию или ведут более гигиеничный образ жизни. Их объединяло одно: они были старыми, немощными и жили одни, и, соответственно, некому было принести им воды.

Когда Уайтхед внес в таблицу первые цифры, «вина» колонки показалась совершенно очевидна. Среди тех, кто пил воду из колонки, заболеваемость оказалась примерно такой же, как и у Сноу в его первом опросе: на каждых двоих, кто пил из колонки на Брод-стрит и уцелел, приходилось трое заболевших. Пропорция казалась еще более поразительной, если сравнить ее с заболеваемостью среди тех, кто не пил из колодца: в этой группе холера поразила лишь каждого десятого. Уайтхед, конечно, по-прежнему был против водной теории, но столкнулся с упрямым фактом: вероятность заражения у тех, кто пил из колонки, выросла всемеро38.

Тем не менее Уайтхеда все равно беспокоили три возражения против теории загрязненной колонки. Сноу жил в Сохо, но на Брод-стрит появлялся не то чтобы очень регулярно, и Уайтхед считал, что его теория не сочетается с прекрасной репутацией колодца на Брод-стрит, уже давно снабжавшего жителей квартала необычно чистой водой. Если какой-нибудь местный источник воды и таит в себе заразу, то это наверняка будет зловонная колонка на Литтл-Мальборо-стрит.

Опять же, никуда не делись и выжившие. Если смотреть чисто на статистику, она вполне убедительно свидетельствовала против колонки, но Уайтхеду очень трудно было забыть то, что он видел собственными глазами: его прихожане пили воду с Брод-стрит галлонами, лежа буквально на смертном одре, и после этого выздоравливали. Уайтхед, собственно, и сам был среди выживших: он пил из колонки на самом пике эпидемии. Если колодец действительно отравлен, почему болезнь пощадила его?

В ходе расследования у Уайтхеда появилось еще и третье возражение. В ноябре комиссия по мощению улиц осмотрела колонку на Брод-стрит в поисках каких-либо связей с канализационными трубами, из которых в колодец могли попасть нечистоты. Их вердикт был однозначным: специалисты обнаружили, что колодец «свободен от каких-либо трещин или иных соединений с дренажными или сточными трубами, из которых в воду могли попасть подобные материалы». Кроме того, они провели химический и микроскопический анализ самой воды и не нашли ничего необычного.

Суеверия окружали простых людей. Они верили, что, если хлебнуть воды из пруда, можно проглотить головастика или змею, которые поселятся в желудке и начнут расти. У зараженного человека разовьется неутолимый голод, ведь всю еду съест паразит. Чтобы выманить его, нужно было подержать миску с молоком у рта или подышать вонючими парами.

Исследования Джона Сноу оказались ключом, который помог Уайтхеду избавиться от первого возражения, но тайну оставшихся двух в результате раскрыл сам Уайтхед. В зимние месяцы Сноу переписывал свою книгу о холере, добавив в нее и данные исследования поставщиков воды в Южном Лондоне, и отчет об эпидемии на Брод-стрит. Где-то в начале 1855 года он дал Уайтхеду копию монографии. Прочитав о событиях прошлого сентября в изложении Сноу, викарий с удивлением обнаружил, что Сноу назвал причиной эпидемии не «общую нечистоту воды». Согласно теории Сноу, изначально дело было в «особом загрязнении… выделениями пациентов, больных холерой», которые попали в колодец через канализацию или выгребную яму. Так что общее качество воды не было важно для теории Сноу. Если что-то и вызвало холеру, оно попало в колодец извне.

Поблагодарив Сноу за книгу, Уайтхед предложил одно «априорное возражение» к теории загрязнения: если эпидемия началась с одного конкретного случая холеры, то после быстрого распространения болезни по району вода разве не должна была становиться все более и более смертоносной, когда в нее попадали все новые выделения «рисового отвара»? Если теория Сноу верна, продолжал Уайтхед, то заболеваемость должна была расти постепенно, а не внезапно подскочить, после чего медленно идти на спад. Оставался неразгаданным и вопрос с путем заражения. Комиссия по мощению улиц не нашла никакой связи между колодцем на Брод-стрит и местными канализационными трубами. Предположение, что колодец был загрязнен посредством выгребной ямы, казалось Уайтхеду еще более смехотворным. Насколько было известно викарию, все выгребные ямы уничтожили еще после принятия Закона об удалении источников вреда.

Но монография Сноу и растущий массив данных подталкивали Уайтхеда все ближе и ближе к согласию с водной теорией. Если Сноу прав, то, выражаясь языком современных эпидемиологов, должен был существовать «нулевой пациент», первая жертва холеры, выделения которого каким-то образом попали в колодец на Брод-стрит. Если предполагать, что инкубационный период составляет несколько дней – этого достаточно, чтобы V. cholerae попал сначала в колодец, а потом в тонкий кишечник первой волны заболевших, – то этот нулевой пациент должен был заболеть примерно 28 августа. Уайтхед внимательно изучил «Еженедельные сообщения» за несколько недель до эпидемии и нашел в районе лишь два случая холеры: один человек умер 12 августа, другой – 30. Дальнейшее исследование показало, что оба этих случая произошли слишком далеко от колодца на Брод-стрит, чтобы иметь хоть какое-то отношение к его воде.

Несколько недель Уайтхеду казалось, что он попал в патовую ситуацию. Все улики, которые ему удалось собрать, указывали на существование нулевого пациента, которое должно было раз и навсегда подтвердить ту самую теорию, в правильности которой он так долго сомневался. Он был уже почти полностью уверен, что колодец был загрязнен и что именно знаменитая своей чистотой вода из колонки на Брод-стрит вызвала катастрофу в его приходе. Но кто именно заразил колодец?

Почти все время, свободное от служения в храме Св. Луки и опроса рассеявшихся по городу бывших жителей Брод-стрит, Уайтхед проводил в картотеке Главного архивного управления. Общая статистика «Еженедельных сообщений» уже давно была для Уайтхеда бесполезна: ему требовались более конкретные данные. Во время одного из визитов, в поиске каких-то других подробностей, он нашел следующую запись: «Брод-стрит, 40, 2 сентября, девочка, возраст 5 месяцев: истощение после приступа диареи за четыре дня до смерти».

Уайтхед уже знал печальную историю малышки Льюис. Ее смерть давно значилась в хронологии эпидемии. Но его внимание привлекла последняя фраза: «…после приступа диареи за четыре дня до смерти». Уайтхеду даже в голову не приходило, что младенец мог прожить больше одного-двух дней, заразившись болезнью, которая убила множество взрослых за несколько часов. Но если малышка Льюис мучилась четыре дня, это означало, что ее болезнь началась как минимум за день до эпидемии. По адресу – Брод-стрит, дом 40 – он сразу определил, что малышка Льюис жила едва ли не ближе всех к колонке.

Уайтхед тут же бросил все дела и вернулся на Брод-стрит; миссис Льюис оказалась дома и была готова ответить на новые вопросы викария. Она сообщила, что приступ у дочери случился даже на день раньше, чем отмечено в статистике Фарра: 28 августа, за пять дней до смерти. На вопрос Уайтхеда, как она избавилась от испачканных пеленок дочери, она ответила, что вымочила их в ведрах с водой, а затем бросила в корыто на заднем дворе. Но несколько пеленок она выкинула в выгребную яму, находившуюся в подвале в передней части дома.

И тут в голове преподобного Уайтхеда четко вырисовалась вся цепочка событий. Малышка Льюис оказалась идеальным нулевым пациентом: приступ холеры, случившийся за три дня до начала эпидемии, и выделения, которые находились буквально в нескольких футах от колодца на Брод-стрит. Все было в точности так, как предсказал Джон Сноу. Уайтхед тут же созвал собрание приходского следственного комитета, и все тут же проголосовали за еще одно обследование колодца на Брод-стрит.

Для руководства вторыми раскопками колодца на Брод-стрит наняли местного геодезиста по фамилии Йорк. Но на этот раз осмотру должна была подвергнуться и выгребная яма в подвале дома 40 по Брод-стрит. В доме 40 была сточная труба, соединенная с канализацией, но в ее конструкции было множество недостатков. Выгребная яма перед домом должна была служить ловушкой для нечистот, но на практике скорее представляла собой плотину, которая не давала воде нормально поступать в канализацию. Уайтхед позже говорил, что Йорк обнаружил там «мерзость, не тронутую водой, которую я даже не решусь описывать». Стенки выгребной ямы были выложены кирпичами, настолько прогнившими, что их «можно было вытащить, не прилагая ни малейших усилий». В двух футах и восьми дюймах от внешней стороны кирпичной кладки располагался колодец на Брод-стрит. Во время раскопок уровень воды в колодце был на восемь футов ниже выгребной ямы. В отчете Йорка говорилось, что между выгребной ямой и колодцем он нашел «болотистую почву», пропитанную человеческими нечистотами.

«Нулевой пациент» – понятие в современной эпидемиологии, означающее человека, с которого началась эпидемия.

Первые раскопки ничего из этого не обнаружили, потому что, руководствуясь указаниями Бенджамина Холла, инспекторы исследовали колодец только изнутри и в основном проверяли качество воды. Миазматистов из Комитета здравоохранения не интересовали ни методы заражения, ни потоки. Они, в отличие от Джона Сноу, не видели в эпидемии передаточной сети. Они искали лишь свидетельства общей нечистоты района, а не нулевого пациента. Если эпидемия началась из-за колодца, значит, причина должна была найтись внутри самого колодца. Комитету здравоохранения даже в голову не приходило, что колодец, при всей своей прочности и надежности, мог «подхватить» болезнь из другого источника. Так что его представители просто заглянули внутрь и попробовали воду. Они даже не попытались посмотреть за пределы колодца и поискать какие-либо связи.

Но раскопки Йорка открыли ужасную правду. В колодец на Брод-стрит протекало содержимое выгребной ямы. Если что-то жило в кишечниках обитателей дома 40 по Брод-стрит, то оно имело прямой доступ к кишечникам еще примерно тысячи других людей. Для холерного вибриона этого было вполне достаточно.

Пока приходской комитет заканчивал свой отчет, Уайтхед случайно наткнулся на факт, опровергнувший и последнее его возражение против теории Сноу. Если колодец на Брод-стрит был заражен нечистотами из соседних домов, почему же вода не становилась все смертоноснее, когда заболевало все больше жителей района? Почему эпидемия не развивалась экспоненциально, а каждый новый случай не загрязнял воду все сильнее? Половину ответа дали раскопки Йорка: источником загрязнения был только дом 40 по Брод-стрит. Жертвы холеры из других мест района не сливали нечистоты в колодец на Брод-стрит, так что их болезнь никак не сказалась на качестве воды. Но в сороковом доме умерло пять человек, включая первых жертв: мистера Г., портного и его жену. Почему же их выделения не попали в колодезную воду на пике эпидемии, еще сильнее раздув ее пламя?

Оказалось, что все дело в архитектуре. Только у семьи Льюис был быстрый доступ к выгребной яме перед домом. Остальные жители, занимавшие верхние этажи, выплескивали нечистоты прямо из окон, на убогий дворик позади дома. На этом дворике, несомненно, жила огромная колония V. cholerae из кишечников умерших. Но никто даже не пытался пить зловонную воду, скопившуюся там на земле, так что инфекционная цепочка на этом прервалась. Популяция холерных вибрионов в Сохо росла с немыслимой скоростью, но связь между бактериями и колодцем на Брод-стрит прервалась после смерти малышки Льюис, потому что миссис Льюис больше нечего было выбрасывать в выгребную яму перед домом.

Когда Уайтхед в первые месяцы 1855 года поделился своим открытием с Джоном Сноу, между ними завязалась тихая, но близкая дружба. Много лет спустя Уайтхед вспоминал «спокойный, пророческий» тон, которым Сноу описывал будущее их совместного расследования. «Мы с вами, возможно, не доживем до этого дня, – объяснял Сноу молодому викарию, – и мое имя, может быть, уже забудется, когда он настанет, но придет время, когда большие эпидемии холеры уйдут в прошлое, и именно знания о том, как передается болезнь, заставит их исчезнуть».

Найдя нулевого пациента, приходской следственный комитет был готов опубликовать свой отчет, который всесторонне оправдал исходную гипотезу Сноу. Начали они с тщательнейшего опровержения других популярных объяснений, циркулировавших в первые месяцы после эпидемии: состояние погоды, воздух в канализации, зараза, прятавшаяся на чумном кладбище. Болезнь не поражала непропорционально много представителей какой-либо профессии и не делала различий в экономическом классе: страдали и нижние, и верхние этажи. Дома с отличной санитарной обстановкой страдали точно так же, как грязные и неопрятные.

Лишь одно объяснение выстояло перед расследованием комитета.

Комитет единогласно придерживается мнения, что поразительная смертность в «холерной зоне»… каким-то образом связана с употреблением загрязненной воды из колодца на Брод-стрит.

Приняв теорию водного распространения, приходской комитет сделал довольно резкий выпад в адрес миазматической гипотезы. Фразы написаны формальным викторианским языком, вполне подходящим для серьезного отчета о смертоносной катастрофе. Но, тем не менее, слова были весьма боевые.