Свидетель канона

Астория перечитала строки отчета несколько раз. Ладно, Дзуйкаку и Секаку, малявки, но умные. Но вот Лексингтон, "Леди Лекс". Вот мнение Акаги – и той, что КШиП, и той, что Акаги Рицко – и мнения совпадают!

Эта неизвестная управляет флагманским оборудованием. Или способна как-то менять топологию сети вручную. Да, только в собственной эпсилон-окрестности, но и за то спасибо. Говоря образно, нет огнемета, только горелка или даже вовсе зажигалка – но поджечь нефтебазу уже сможет, Прометеина хренова…

Квантовые связи не столько физические, сколько смысловые. Узлы со сходным наполнением в сети могут оказаться рядом, без оглядки на мегаметры эйнштейновской дистанции. Так что "эпсилон-окрестность" в сети вовсе не сколько-то метров. Сколько-то смыслов, сколько-то вероятностей, достигающих единицы именно здесь, и неотличимых от нуля где угодно еще.

Стоит ли считать ее молчание угрозой?

Что вообще в силах угрожать Флоту? Люди с виброторпедой в потных ручонках? Три раза "ха"!

Ладно, информация принята. Есть время обдумать.

Астория перевернулась нагретой стороной от Солнца и дала очередной корректировочный импульс.

И тут сообразила, что ее в отчете удивляет. Предположим, новый узел квантовой сети. Все так, все хорошо. Но зависимость масса-энергия никто не отменял, по крайней мере, никто из настоящих физиков не упоминал о таком следствии из происходящего. Энергии на создание нового узла набрать несложно, это величины доступные Флоту. Но вот если Осакабе-сама права, и все происходящее именно следствия темпоральной фуги – темпоральной! – Во времени! – Третье уравнение Минковского…

Откуда у него столько энергии?

Ведь сама Астория как сюда попала? Давно известен так называемый "парадокс Юпитера". Вроде как Юпитер излучает энергии в тепловом диапазоне больше, чем получает от Солнца. Сильно больше, на ошибки приборов не спишешь. То ли у него ядерный реактор в брюхе, то ли вовсе термоядерный, то ли еще что – проверять на месте Астория с Квинси сюда и прибыли.

А среди намеченых для проверки гипотез есть и резонансная. Впервые высказанная даже не ученым – фантастом шестидесятых, Айзеком Азимовым. Дескать, если проколоть отверстие в параллельный мир, оттуда можно качать энергию. И потом сбрасывать в следующий мир, который "ниже по течению". Вроде как мельница на междумировой речке, если в привычных образах…

Глубина весть, чем вдохновлялись фантасты шестидесятых, но что ни копни из людских изобретений, концепций, да хоть фантастики той же – девяносто процентов растут из шестидесятых годов.

Возвращаясь к теме: выходит, новый узел в сети наподобие Юпитера. Энергетическая аномалия.

Или не аномалия. Просто кто-то научился прокалывать отверстия. Для начала грубой силой, коряво и где попало, а не аккуратно в размер и точно по месту.

Но…

Но?

Но!

Астория всмотрелась в схему-голограмму Солнечной Системы. Вот Юпитер, "Джуп – кладбище миров", как его в свое время обозвали астроном и японист. Вот четыре спутника, открытые Галилеем, когда людишки еще спичек не выдумали. А все почему?

А все потому, что спутники достаточно велики, чтобы их заметили даже в примитивный телескоп. И вот, если выцарапать с орбиты Юпитера, к примеру, Ганимед – единственный в Солнечной Системе спутник с магнитным полем. Где магнитное поле, там ионосфера, там защита от радиации. И как раз атмосфера на Ганимеде имеется, а величиной спутник больше Меркурия, больше Луны.

Сплошные плюсы. Если удастся выдернуть Ганимед из орбитального резонанса и оттащить куда-нибудь, где Юпитер не всосет краденое обратно, освоить его получится намного проще, чем ту же Луну. На Ганимеде-то человеческие зонды нашли кислород с озоном еще до пришествия Тумана.

Квинси пока еще пережевывала отчет, но Астория уже загорелась нетерпением. Если эта новенькая в самом деле умеет прокалывать миры, то… То…

Трехкилометровый корабль плавно провернулся вокруг собственной оси и вздрогнул весь, окутавшись лиловым, золотистым, багряным облаком капель охладителя.

Для корабля Тумана смысл жизни не абстракция. Нет цели – вычисления не производятся. Наследственное проклятие, неотъемлемое свойство физического носителя, вот как у людей старение.

И вот сейчас у Астории появилась цель.

Хорошая, длинная цель.

Угнать Ганимед.

Можно и не за шестьдесят секунд.

* * *

– Секунд семьсот у нас есть…

Мужчина приподнялся на локте, ничего не ответил, просто смотрел на силуэт – сперва черный в сером рассветном небе, понемногу набирающий краски. Женщина знала, что ему больше нравится, и потому сперва расчесывала длинные волосы. Расчесывала долго, с удовольствием, так что рассвет успел окрасить их в каштановый.

– Можно, я спрошу?

Мужчина кивнул.

– Почему ты всегда спрашиваешь… Спрашиваешь, понравилось ли мне? С уверенностью у тебя все в порядке, – женщина подмигнула.

Мужчина поднялся, потянулся. Аккуратно ступая между спящими, прошел к бамбуковой стене, к шкафчикам и плите. Аккуратными точными движениями поставил кипяток, открыл коробку чая и кофе, воткнул в охладитель-подстаканник бутылочку апельсинового сока. Он тоже знал, кто что любит.

Ответил только, когда чайник уже зашумел, а свежемолотый кофе окутал запахом весь дом. Просторный дом из единственной большой комнаты, практически трехстенный навес, вместо четвертой стены океан и мир.

– Я всю жизнь делал ненужные вещи. Учился для диплома. Лечился для справки. Чертил не для стройки, а для проверяющих. По моим чертежам почти не строят, большая их часть просто лежит в архиве. Но все надо чертить в соответствии с правилами, старательно. Ну и привыкаешь к объекту, дело-то сложное, приходится вкладываться. Ты им душу, а им и не нужно… Или уже построили без чертежей, или начали стройку – а там деньги вышли, потому как очередная война.

Мужчина двигал плечами, привычно заваривая кому что. После паузы – человек бы не обратил внимания, но тут все русалки Тумана, про акустику любому профессору трех ферзей и джокера вперед – в общем, Хиэй даже замерла в напряженном внимании, прямо с расческой в зубах.

Сухов расставил чашки, выдохнул:

– Даже собственный дом. У нас это стало обычным, никто и не заметил как. Строишь дом, надеешься, что детям. Пока строишь, дети выросли, уехали. Им не надо. А кому тогда надо? Зачем тогда вообще столько сил вкладывал? Одному хватило бы такой вот хатки…

Мужчина обвел рукой бунгало и подмигнул проснувшейся Ашигаре.

– И вот, – закончил Сухов неожиданно тихим голосом; когда бы не плечи шире самоварной трубы, сказали бы: слезы давит.

Но руки не дрогнули, безупречно пошел кипяток в чай, а джезва с кофе встала на раскаленный песок, а ломтик чеснока – для Миоко, та любила кофе по-каирски – Сухов откроил не больше и не меньше, ровно столько, сколько нравилось самому точному кораблю Тумана. Снайпер Ударной Эскадры всякий раз удивлялась, как человек без приборов, одним движением! Именно и точно во вкус.

– … И вот, получается, в памяти у меня останется что? Вот эти мгновения, секунды, удары сердца, как ни меряй. Когда вокруг покой, мир… Любовь… – это последнее слово мужчина выговорил с явным смущением.

– Ничего материального, вещественного, вам от людей не нужно в принципе. Да и, если совсем широко посмотреть, ради чего люди за вещественным гонятся? За деньгами там, к власти рвутся, за самореализацию психологов рвут на тряпочки?

Проснулись уже все, но даже Кагура не пинала соню-Начи.

– … Несколько секунд. Которые потом вспоминаешь всю жизнь, в напрасной надежде повторить.

Разлив кому горячее, кому пахучее, кому охлажденное – опять же ловко, привычно – Сухов развел руками:

– Вот, пытаюсь, в меру сил, дать вам эти секунды. Я, к счастью, умею. А вам они нужны.

Больше ему ничего не дали сказать; чай так и остыл, потом пришлось все заваривать заново. Только Хиэй, как самая ответственная, скинула сообщение Такао – "Заняты, до полудня не жди." А сферу тишины никто ставить и не подумал, Кагура еще и посмеялась – типа, завидуйте молча.

Л-л-люди!

3

Люди его светлости прево парижского не читали фантастики, за полным ее в тогдашнем Париже неимением, а потому и не знали, что бесшумных засад не бывает.

Зато люди его светлости прево парижского досконально знали собственного командира и в подробностях представляли, что тот сделает с упустившими лазутчика ротозеями. Так что под нарождающейся луной во влажном воздухе слышался только вой и визг мартовских котов. Люди же – что арбалетчики, что стража с алебардами – сидели тише мыши. Их не заметили даже воры с узлом за плечами, не то что подслеповатый ночной сторож.

Воров пришлось пропустить. Люди прево парижского имели твердый приказ. Да и господин Блазен, согласившись помочь в святом деле, тоже отрицательно покачал вспотевшей лысиной: не те.

Ждали на небольшой площади, тут сходились три улицы. Первая, с юга на север, параллельно старой городской стене. Вторая накрест, от ворот Дю Тампль, к Большому Шатле, то бишь к большому дворцу, на берегу Сены. Наконец, третья – скорее даже проулок, грязный и тесный, в который даже луна заглядывала неохотно. Впрочем, все молодые избегают грязи. Только люди пожившие, тертые понимают: не испачкав рук, даже найденную монету не поднимешь.

На северо-востоке робкие лучики молодой луны отскакивали от высоких, тяжелых башен замка тамплиеров. Двести лет назад король Филипп, второй этого имени, прозванный Августом, даровал рыцарям болотистый участок за окраиной Парижа. За вот этой самой невысокой, уже рассевшейся, стеной дю Шоме. С тех пор город вырос, охватив новой стеной осушенное болото, прибавив к Парижу большой квартал Марэ.

Жить с комарами и лихорадками надменные храмовники побрезговали. Ладно, что они выстроили могучий замок, практически королевство в королевстве. Но тамплиеры справились даже с осушением болот вокруг замка!

Вложили столько средств, что сто лет назад следующий Филипп, четвертый этого имени, прозванный Красивым… А еще Железным Королем, так-то… Вот, Филипп отобрал у рыцарей святого иерусалимского храма имущество, деньги и самые жизни, а великого магистра сжег на острове Сите.

Магистр, Жак де Моле… Вздрогнули? То-то!

Магистр колдунов-храмовников с костра проклял владык Франции. Вот уже сто лет миновало… Без трех сто, но не изжито проклятие. Именем Жака де Моле все еще пугают непослушных детей. А сжигаемым еретикам с тех пор зашивают рот. Во избежание. И вообще, на Аллаха надейся, как говорят безбожные сарацины в далеком, потерянном христианами Заморье, но верблюда все-таки привязывай…

А что еще делать в засаде, кроме как думать? Ни шевелиться, ни чесаться нельзя – столетняя война с англичанами выбила дурь. Выжившие поневоле что-то да понимают в засадах.

Правда, сейчас Парижем владеют именно что англичане. Год назад город примкнул к герцогам Бургундии, а те передали Париж своим храбрым союзникам. Храбрые союзники, не тратя лишних слов, захватили Руан еще в феврале. Вот-вот пришлют свой гарнизон и сюда… Выходит, парижане вроде как и французы, но в то же время и подданные короля Генриха. Задача усложняется еще сильнее. Нужно не просто схватить человека, но и доставить его в парижский университет, единственное место, сохранившее пока самоуправление. И все это проделать незаметно для хозяев города.

Господин Блазен тихо-тихо положил руку на плечо командира засады. Тот, мигом стряхнув полусонное оцепенение, повторил жест направо, а сержант налево. Люди очнулись, и вовремя.

По грязи немощеной площади тихонько зашлепали подошвы. Со стороны квартала Марэ от высокой громады Тампля ровным шагом приближался здоровенный воин. Слабо блестел округлый шлем – "сервильер", кольчужный капюшон опускался на широкие плечи; все прочее скрывал длинный плащ с нашитым орденским крестом. Рыцари и сегодня обитали в Тампле, но уже верные короне рыцари-госпитальеры. Их-то вырезной крест и красовался на черном плаще… Только почему-то при выходе на лунный свет проявился не белый крест госпитальера, а зеленый крест ордена святого Лазаря.

Ордена рыцарей, больных проказой.

За воином семенили две фигуры, тоже укутанные в плащи до глаз. Мелкие шаги и колыхание округлостей пониже талии выдавали в них женщин.

Мэтр Блазен уверенно ткнул в плечо командира засады, и молодой совсем шевалье, беззвучно прошептав: "Господь моя защита", поднял десницу.

Кованая сталь наруча блеснула в свете луны; прежде людей с алебардами и сетями условный знак непонятно как заметил рыцарь зеленого креста. Швырнув плащ в набегающих алебардистов, неправильный лазарит махнул женщинам – те развернулись и кинулись обратно к Тамплю – вотще! Визги, суматоха борьбы сообщили, что ловушка захлопнулась.

Лже-лазарит между тем вытащил меч, прижался спиной к стене, чтобы избежать сетей. Под сброшенным плащом открылась кольчуга с кованым нагрудником поверх, добротные латные руки, ниже пояса разрез под седло… Почему он шел к Сене, почему не сразу к воротам Дю Тампль?

Полный доспех таскать не развлечение, и потому рыцарь прислонился к относительно гладкой стене, давая телу чуть отдыха перед боем. Конечно, шевалье предусмотрел, что рыцарь отскочит именно на этот вот сухой пятачок. Командир засады собрался махнуть рукой арбалетчикам. Болт в ногу, потом уже можно требовать сдачи.

Но рыцарь неведомого ордена не стал отдыхать. Резко толкнувшись лопатками, он врезался в наступающих алебардистов, словно кабан в камыши. Напрасно ему совали древки в ноги: рыцарь наступал на подсунутое с такой силой, что ломал или выбивал алебарду из рук наземь. Негромко звенела кольчуга, хрустели древки, смачно плюхая, разлеталась жижа из-под упавших. В нос, глухо, ругались люди. Если кто из них не выпускал оружия, то поневоле пригибался, и рыцарь обрушивал меч на открывшийся затылок. Не успел шевалье помянуть святого Реми, как трое его подчиненных уже валялись в грязи.

Прочие, однако, не струсили. Отскочили в разные стороны, отпихивая лазарита древками, а их товарищи накинули на рыцаря сеть. Одну, вторую, третью… Готово! Никому не под силу разорвать несколько сетей разом, а менять меч на нож не позволят упирающиеся в горло алебарды.

Вонь от размешаной грязи поднялась до окон второго этажа. Рыцарь стоял в очевидном смятении, алебардисты торжествующе сопели, не смея выражать радость громко, чтобы не привлечь английский патруль. Шевалье собрался уже спуститься на площадь, как лазарит взмахнул мечом… Сети опали кусками!

Но ведь рыцарский меч не держит настолько тонкую заточку, чтобы резать веревки. Меч куется для проламывания доспеха, его заточка – что зубило кузнеца. Веревку или толстую стеганку таким не прорезать…

– Это он! – завизжал мэтр Блазен. – Храни меня Святой Денис, это проклятый меч храмовников! Он режет все! Стреляйте! Уйдет!

Лазарит, похоже, услыхал его. Прежде, чем опомнились арбалетчики, рыцарь прыгнул с места, обеими ногами вбив несчастного алебардиста в дверь перед собой. Дверь затрещала и провалилась внутрь, в просторный зал первого этажа. Шевалье выхватил меч и поднял небольшой треугольный щит, готовясь к схватке. Тут, наконец-то, защелкали арбалеты, и проклятый лазарит повалился на выбитую дверь поверх мертвого стражника. Из спины рыцаря торчал добрый десяток болтов.

Мэтр Блазен, держа масляный светильник, вышел в зал. Следом осторожно спустился шевалье. Страшный рыцарь вытянулся во весь рост на полу, и только сейчас все увидели, насколько он громаден. Шлем, сорванный о притолоку двери, откатился. Замерцали, разгорелись десять свечей, собранные мэтром Блазеном. Французы перекрестились.

Во Франции, Англии, в германских княжествах, в холодной Швеции… Даже в стране схизматиков и то – белые люди. В Заморье живут смуглые сарацины. Они рассказывают сказки о черных людях, живущих в Африке. И о желтых людях, живущих в стране Катай, еще дальше на восток.

Но никто даже не рассказывал сказок и никогда не слышал о красных людях!

– Вот что творит с человеком проказа…

Мэтр Блазен услыхал и бесстрашно дернул упавшего за ухо, постучал по татуированному на бритой голове кресту:

– Нету в нем никакой проказы. Я общался с ним несколько лет. Он пришел таким, и всегда остается таким. Бог весть, из какого пекла он вылез, а уж проказы в нем ни золотника.

На улице забухали сапоги, подбежал сержант:

– Господин, мы взяли обеих девок. При них мы нашли вот что!

Упавший рыцарь оказался позабыт. На стол сержант осторожно поставил большой ларец, не меньше фута в ширину и высоту, как бы не два фута в длину. Вырезанный на крышке ларца герб тамплиеров никого не удивил. Со слов мэтра Блазена, лазутчик и пришел в Париж затем, чтобы пролезть в Тампль. Где в старом-старом тайнике забрать вот это.

Ковчег Завета Господня.

Герб тамплиеров – красный крест в черно-белом поле – слабо светился на крышке ларца.

Светился?

Поправка: подлинный ковчег Завета Господня. Сокровищница мудрости Божьей, источник процветания и могущества тамплиеров.

– Однако, его еще нужно доставить в университет сквозь набитый годонами город… – Шевалье отошел раздать приказы. Вернулся к упавшему и взял из его ладони волшебное оружие.

Меч как меч. Простой треугольный клинок. На ощупь никакой сверхъестественной остроты. Перекрестие, рукоять без украшений. Шевалье повертел меч в руках, поднял. Хмыкнул.

Тут лежащий шевельнулся, попытался опереться на руки – и снова упал. Отпрянувшие французы перекрестились и забормотали молитву. Лазарит же просипел:

– Напрасно стараешься, французишка. Это у вас тут закон служит сильному, а не правому. Сила же царствия небесного в правде. Мой меч не поможет вам ничем.

– Сир Неизвестный, – шевалье коротко поклонился. – Вы враг моего короля. Однако, ваша верность и храбрость вызывают во мне чувство искреннего уважения. Скажите мне свое имя. Пусть мы по разные стороны, но мы оба христиане. Обещаю вам, что похороню вас, как подобает рыцарю.

– Что взамен?

Шевалье поморщился:

– Я не торговец рыбой. Мой род, конечно, уступает герцогам, но не слишком. Я дал слово и сдержу его.

Лже-лазарит засмеялся тихо, хрипло, неприятно:

– Мне поздно желать, и не у вас просить мне прощения. Не нам, не нам, Господи, но имени твоему!

Шевалье опустился на колено у головы лазарита: