Установление

— И вы полагаете, что Анакреон этого не понимает и не будет стараться укрепить свое независимое положение — естественно, игнорируя все угрожающие намеки Империи? Особенно при том, что Империя, очевидно, бессильна исполнить свои угрозы — иначе она никогда бы не допустила независимости Анакреона.

— Но тогда, — вмешался Сатт, — как мэр Хардин пояснит заверения лорда Дорвина о поддержке Империи? Они выглядели… — он пожал плечами. — Что ж, они выглядели весьма убедительно.

Хардин откинулся в кресле.

— Вы знаете, это и есть самое интересное во всей истории. Я признаюсь, что познакомившись с ним впервые, посчитал его милость совершенно законченным ослом; однако, как выяснилось, в действительности он опытный дипломат и очень умный человек. Я взял на себя смелость записать все его высказывания.

Последовало смятение, у Пиренна в ужасе отвисла челюсть.

— Ну и что? — спросил Хардин. — Я сознаю, что это было большое нарушение гостеприимства, которое не к лицу так называемым благородным господам. И если б его милость засек это, последствия могли быть неприятными, — но он этого не сделал, запись у меня, и баста. Я взял эту запись, снял с нее копию и тоже послал на анализ Холку.

— И где же итоги анализа? — сказал Лундин Крэст.

— Вот, — заметил Хардин, — это самое примечательное. Анализ в данном случае оказался особенно затруднителен. Когда Холк, после двух дней напряженной работы, смог удалить ничего не значащие выражения, пустую болтовню, бесполезные определения — короче, всю чепуху, — он обнаружил, что ничего не осталось. Выкипело все. За пять дней переговоров, господа, лорд Дорвин не сказал, черт подери, ничего конкретного, и сделал это так, что вы и не заметили. Вот заверения, полученные от вашей драгоценной Империи.

Если бы Хардин выложил на стол газовую гранату, он и то не смог бы вызвать большего смятения. Устало и терпеливо он ждал наступления спокойствия.

— Итак, — заключил он, — когда вы отослали угрозы — а это были именно угрозы — касательно действий Империи по отношению к Анакреону, вы просто рассердили монарха, которому все было известно лучше. Естественно, его "я" потребовало немедленных акций, и результатом этого явился ультиматум — что возвращает меня к первоначальному высказыванию. Мы имеем в запасе одну неделю; что же нам теперь делать?

— Кажется, — сказал Сатт, — у нас нет выбора: придется разрешить Анакреону создать на Терминусе военные базы.

— В этом я с вами согласен, — заметил Хардин, — но что мы сделаем, чтобы вышвырнуть их отсюда при первой же возможности?

Усы Йэйта Фулхэма задергались.

— Это звучит так, словно вы замышляете применить против них силу.

— Насилие, — последовал отпор, — есть последнее прибежище некомпетентных. Но я и в самом деле не собираюсь расстилать перед ними ковры и начищать до блеска лучшую мебель.

— Мне по-прежнему не нравится ваш подход, — настаивал Фулхэм. — Это опасное поведение; опасное тем более, что мы недавно заметили, как немалая часть населения вроде бы готова последовать вашим призывам. Я могу заявить вам, мэр Хардин, что Коллегия отнюдь не совсем слепа относительно ваших последних акций.

Почувствовав общую поддержку, он сделал паузу. Хардин пожал плечами. Фулхэм продолжал:

— Если вы собираетесь поджигательски настраивать город на акты насилия, то добьетесь лишь изощренного самоубийства, — и мы не намерены этого допустить. Наша политика имеет лишь один кардинальный принцип — Энциклопедию. То, что мы решим делать или не делать, будет обусловлено необходимостью сохранить Энциклопедию в безопасности.

— Тогда, — сказал Хардин, — вы приходите к выводу, что мы должны продолжать интенсивную кампанию ничегонеделания.

Пиренн заметил с горечью:

— Вы сами продемонстрировали, что Империя не может нам помочь; хотя я не понимаю, как и почему так получилось. Если компромисс необходим…

Хардин ощутил кошмарное состояние человека, бегущего изо всех сил в никуда.

— Это не компромисс! Неужели вы не понимаете, что этот вздор о военных базах является никчемной чепухой? Высокородный Родрик сказал нам, чего добивается Анакреон — полной аннексии и введения у нас их феодальной системы земельных поместий и крестьянско-аристократической экономики. То, что еще сохранилось от нашего блефа с атомной энергией, может заставить их действовать медленно, но тем не менее они будут действовать.

Он в негодовании поднялся, а за ним вскочили и остальные — кроме Джорда Фары.

И вот Джорд Фара заговорил:

— Все, пожалуйста, сядьте. Я думаю, мы зашли слишком далеко. Пожалуйста. Нет необходимости выглядеть столь разъяренным, мэр Хардин: никто из нас не изменник.

— Вы меня еще должны в этом убедить!

Фара мягко улыбнулся.

— Вы же сами знаете свое истинное мнение. Позвольте мне высказаться.

Его маленькие прищуренные глаза были полуприкрыты, а выдающийся вперед подбородок лоснился от пота.

— Нет нужды скрывать, что Коллегия пришла к следующему решению: истинная разгадка анакреонской проблемы лежит в том, что выяснится через шесть дней, когда откроется Свод.

— Это и есть ваш подход?

— Да.

— Мы, значит, должны сидеть сложа руки и только ждать в торжественном спокойствии и истинной вере того deus ex machina, который выскочит из Свода?

— Если убрать вашу эмоциональную фразеологию, то смысл моих слов именно в этом.

— Какой откровенный эскапизм! Поистине, доктор Фара, подобные глупости поражают лишь гениев. Меньший ум был бы неспособен на них.

Фара снисходительно улыбнулся.

— Ваш вкус в эпиграммах, Хардин, изумителен, но здесь он не к месту. И, кстати, я думаю, что вы помните мои рассуждения насчет Свода, высказанные недели три назад.

— Да, я их помню. Я не отрицаю, что с точки зрения чисто дедуктивной логики они были чем угодно, но не глупостью. Вы сказали — остановите меня, если я ошибусь, — что Хари Селдон был величайшим психологом Галактики; что, следовательно, он мог предвидеть именно то незавидное положение, в котором мы сейчас пребываем; что, следовательно, он соорудил Свод как метод для указания нам выхода из него.

— Суть вы уловили.

— Удивит ли вас, если я скажу, что в последние недели я много размышлял над этим?

— Очень лестно. И с каким же результатом?

— С тем результатом, которого невозможно достичь чистой дедукцией. Вновь необходима толика здравого смысла.

— Например?

— Например, если он предвидел Анакреонскую смуту, отчего же он не разместил нас на какой-нибудь другой планете поближе к центру Галактики? Хорошо известно, что Селдон подтолкнул Комиссионеров Трантора к приказу основать Установление на Терминусе. Но почему он так сделал? Зачем вообще нужно было помещать нас сюда, если он мог заранее предвидеть разрыв коммуникаций, нашу изоляцию от Галактики, угрозы соседей — и нашу беспомощность ввиду отсутствия металлов на Терминусе? Это самое основное! Или, коль он все это предвидел, зачем не предупредил заранее первых поселенцев, чтобы те успели подготовиться, а не ждать, пока одна нога окажется над пропастью? И не забудьте еще вот о чем. Раз он мог тогда видеть проблему, мы ее с той же ясностью видим сейчас. Следовательно, если он мог тогда предвидеть решение, то и мы должны быть в состоянии увидеть его сейчас. В конце концов Селдон не волшебник. Для решения нашей дилеммы нет никаких скрытых ходов, которые он мог бы видеть, а мы — нет.

— Но, Хардин, — напомнил Фара, — мы их не видим!

— А вы и не пытались. Вы ни разу не пытались. Сперва вы отказывались вообще признать существование угрозы! Затем вы стали уповать на абсолютно слепую веру в Императора! Теперь вы перенесли ее на Хари Селдона. Все время вы опираетесь на авторитеты былого — и никогда на себя.

Его кулаки судорожно сжались.

— Это просто больное поведение — условный рефлекс, который всякий раз уводит в сторону независимость вашего мышления, как только возникает вопрос возражения авторитетам. Вы даже в мыслях не сомневаетесь, что Император могущественнее вас, или что Хари Селдон — мудрее. Разве вы не видите, что это ошибка?

Почему-то ему никто не осмелился возразить. Хардин продолжал:

— Речь идет не только о вас. Вся Галактика такова. Пиренн слышал рассуждения лорда Дорвина о научных исследованиях. Лорд Дорвин полагал, будто можно сделаться хорошим археологом, прочитав все книги, написанные на эту тему людьми, уже много столетий лежащими в могиле. Он считал также, что способ разрешения археологических загадок заключается в сравнении противоречащих друг другу авторитетных мнений. А Пиренн слушал и не возражал. Разве вы не понимаете, что здесь что-то не так?

Снова почти умоляющие нотки в его голосе. И снова ответа нет. Он говорил дальше:

— Половина Терминуса столь же никчемна, как и вы, друзья мои. Мы сидим здесь и считаем Энциклопедию чем-то самым-самым важным на свете. Мы полагаем, что венец науки — это классификация фактов из прошлого. Это важно, но разве не следует делать работу дальше? Мы отступаем и забываем, неужели вы этого не замечаете? Здесь, на Периферии, атомная энергия утеряна. На Гамме Андромеды из-за плохого ремонта расплавилась атомная станция, а Канцлер Империи жалуется, что не хватает техников-атомщиков. И каков же вывод? Обучить новых? Ни в коем случае. Вместо этого принимается решение ограничить использование атомной энергии.

И в третий раз:

— Не видите? Это идет по всей Галактике. Это обожествление прошлого. Это застой, это упадок!

Он переводил взгляд с одного собеседника на другого, а они пристально смотрели на него.

Первым пришел в себя Фара.

— Ладно, мистическая философия нам сейчас не поможет. Будем говорить конкретно. Отрицаете ли вы, что Хари Селдон легко мог выяснить тенденции нашей будущей истории обычными психологическими методами?

— Нет, конечно нет, — воскликнул Хардин. — Но нам не следует полагаться на его решение. В лучшем случае он может указать проблему, но если решение вообще существует, мы должны будем найти его сами. Он не может сделать это за нас.

Внезапно заговорил Фулхэм:

— Что вы имеете в виду — указать проблему? Мы знаем, в чем проблема.

Хардин накинулся на него:

— Вы думаете, что знаете? Вы думаете, что Анакреон — это все, о чем Хари Селдон мог беспокоиться? Я не согласен! Я говорю вам, что пока никто из вас не имеет ни малейшего представления о происходящем в действительности.

— А вы имеете? — враждебно поинтересовался Пиренн.

— Думаю, что да!

Хардин вскочил и оттолкнул свое кресло. Взгляд его был тверд и холоден.

— Говорю вам со всей возможной определенностью: ситуация пахнет плохо; здесь творится нечто покруче, нежели все, о чем мы до сих пор говорили. Спросите себя сами: почему среди первопоселенцев Установления не оказалось ни одного первоклассного психолога, за исключением Бора Алурина? А он тщательно воздерживался от того, чтобы преподать своим ученикам нечто большее, чем самые необходимые основы.

После короткого молчания Фара сказал:

— Прекрасно. Но почему?

— Возможно, потому, что психолог мог бы смекнуть, в чем тут дело — и притом слишком быстро для замыслов Хари Селдона. А так мы спотыкаемся, нащупывая в лучшем случае лишь туманные намеки на истину. И это именно то, чего хотел Хари Селдон.

Он сухо рассмеялся.

— Всего хорошего, господа!

И, расправив плечи, вышел из комнаты.

6.

Мэр Хардин жевал кончик сигары. Сигара потухла, но он не замечал этого. Он не спал предыдущей ночью и имел все основания думать, что не заснет и в следующую. В его глазах затаилась усталость.

— И это охватывает все? — спросил он.

— Думаю, что да, — Йохан Ли подпер подбородок рукой. — Как вам нравится?

— Неплохо. Это все надо делать нахально, понимаешь. То есть, не колеблясь; нельзя давать им время перехватить ситуацию. Начав приказывать, надо вести себя так, словно ты рожден для этого, и все будут повиноваться просто по привычке. Вот суть переворота.

— Если Коллегия останется в нерешительности хотя бы…

— Коллегия? Ее можно не брать в расчет. С завтрашнего дня ее влияние на дела Терминуса не будет стоить и ржавой полукредитки.

Ли медленно кивнул.

— И все же странно, что они до сих пор ничего не сделали, чтобы остановить нас. Вы говорите, будто они кое о чем догадываются.

— Фара натолкнулся на краешек. Иногда он заставляет меня нервничать. А Пиренн подозревает меня еще с момента моего избрания. Но, видишь ли, они никогда не имели способности распознавать, что именно происходит. Все их воспитание — авторитарное. Они уверены, что Император всемогущ именно потому, что он Император. И они уверены, что Коллегия Попечителей, просто в силу того, что она — Коллегия Попечителей, действующая именем Императора, не может оказаться в положении, когда приказы будет отдавать не она. Их неспособность осознать возможность мятежа является нашим лучшим союзником.

Он тяжело поднялся с кресла и подошел к водоохладителю.

— Они неплохие люди, Ли, когда пристанут к своей Энциклопедии — и мы проследим, чтобы они цеплялись за нее и в будущем. Но они безнадежно некомпетентны, когда дело доходит до управления Терминусом. Теперь иди и раскручивай дело. Я хочу побыть один.

Он сел в углу своего стола и уставился на чашку воды.

О космос! Если бы его самоуверенный вид действительно соответствовал тому, что он чувствовал! Анакреонцы должны были высадиться через двое суток, а он мог действовать лишь на основе набора догадок и наблюдений относительно того, к чему вел дело Хари Селдон последние пятьдесят лет. По правде говоря, он даже не был настоящим психологом — просто едва обученным неумехой, старающимся предугадать планы величайшего ума столетия.

А если Фара был прав; если Анакреоном и ограничиваются все проблемы, предвиденные Хари Селдоном; если Энциклопедия и есть все, что он хотел сохранить — тогда какой смысл в государственном перевороте?

Он пожал плечами и допил свою воду.

7.

Свод был обставлен креслами в количестве куда больше шести, словно ожидалось множество гостей. Хардин задумчиво отметил это и устало присел в углу — по возможности подальше от остальных пяти присутствующих.

Члены Коллегии, видимо, не протестовали против такого размещения. Они шепотом переговаривались между собой, но шепот скоро превратился в свистящие односложные звуки, которые быстро сошли на нет. Разве что Джорд Фара казался более или менее спокойным. Он извлек часы и мрачно уставился на них.

Хардин взглянул на собственные часы, а затем — на совершенно пустой стеклянный куб, который занимал половину помещения. Он являлся единственной необычной вещью в комнате; в остальном не было и намека на то, что компьютер где-то отсчитывает последние мгновения времени вплоть до момента, когда заструится мюонный пучок, замкнется контакт и…

Свет померк!

Он не выключился совсем, но потускнел с такой стремительностью, что Хардин подскочил. Он изумленно поднял глаза на потолочные лампы, а когда опустил их, стеклянный куб уже не был пуст.

Там появилась фигура человека, сидящего в кресле-каталке!

Несколько мгновений этот человек, ничего не говоря вслух, вертел в руках книгу, которая до того в закрытом виде лежала у него на коленях. Затем он улыбнулся, и лицо его словно ожило.

— Я Хари Селдон, — сказал он.

Голос был старый и мягкий.

Хардин почти приподнялся, чтобы поздороваться и еле успел удержаться.