Дочери огня

Капитан хлопнул его по плечу:

— А что вы думаете об экстазах госпожи Гюйон[37]?

— Фенелон ее считает святой, а Боссюэ, который сперва нападал на нее, ныне уже готов признать ее вдохновленной свыше.

— Сдается мне, мой шевалье, — сказал капитан, — что вы имеете некоторое отношение к богословию.

— Я отказался от всего этого… Я стал квиетистом[38], особенно с тех пор, как прочитал в одной книге под названием «Презрение к миру», что «человеку выгоднее совершенствовать себя во имя бога, нежели обрабатывать землю, до которой ему нет дела».

— Но, — сказал капитан, — в наши дни все только и делают, что следуют этому правилу. Кто у нас нынче обрабатывает землю? Люди сражаются, охотятся, занимаются контрабандой соли… ввозят товары из Германии, из Англии, продают запрещенные книги. Те, у кого водятся деньжонки, становятся откупщиками; но обрабатывать землю?.. Этим занимаются одни бездельники.

Аршамбо понимал, что все это говорится в насмешку.

— Господа, — сказал он, — сюда я попал случайно, но, сам не знаю почему, я чувствую себя своим среди вас… Я потомок одного из тех благородных военных родов, что боролись против королей и которых всегда подозревают в мятеже. Я не протестант, но сочувствую тем, кто протестует против абсолютной монархии и злоупотреблений, кои суть ее следствие… Моя семья отдала меня в священники. Я отрекся от духовного сана и обрел свободу. Сколько вас всего?

— Шесть тысяч, — отвечал капитан.

— Я уже успел послужить в армии с тех пор, как оставил церковное поприще… Я даже пытался сколотить полк… Но покойный мой дядюшка так подорвал наше состояние, что я просто не мог попросить у своих родных тех денег, на которые первоначально рассчитывал. Господин де Лувуа[39] доставил нам много огорчений!

— Дорогой сеньор, — сказал капитан, — вы, сдается мне, — человек храбрый… Всё ведь еще можно исправить. Где вы жительствуете в Париже?

— Я рассчитываю остановиться у своей тетушки, вдовствующей графини де Бюкуа.

Тут один из посетителей харчевни встал и сказал людям, сидевшим с ним за одним столом: «Это тот самый, кого мы ищем». Все знали, что человек этот — тайный агент; он вышел и пошел искать офицера из полицейской стражи.

И в ту самую минуту, когда Аршамбо де Бюкуа, за которым явился его слуга, садился в свою карету, к нему подошел полицейский офицер в сопровождении солдат и заявил, что он арестован. Все посетители харчевни высыпали на крыльцо, желая этому помешать. Аршамбо хотел было пустить в ход пистолеты, однако в это время к полицейским подоспело подкрепление.

Путешественника заставили сесть в его карету, двое полицейских сели по бокам, стражники поехали следом. Вскоре достигли они Санса. Тамошний прево сперва всех беспристрастно опросил, после чего обратился к путешественнику:

— Вы аббат де Бурли? — спросил он.

— Нет, сударь.

— Вы едете из Севенн?

— Нет, сударь.

— Вы принадлежите к смутьянам?

— Нет, сударь.

— Да, мне известно, что в харчевне вы назвались де Бюкуа. Но ежели на самом деле вы аббат де Бурли, именующий себя маркизом де Гизаром, не бойтесь в этом признаться, все равно это ничего не изменит: он причастен к делу в Севеннах, вы скомпрометировали себя с мнимыми торговцами солью. И в том, и в другом случае я вынужден препроводить вас в сансскую тюрьму!

В тюрьме Аршамбо де Бюкуа оказался в числе трех десятков мнимых подпольных торговцев солью, которые должны были предстать перед сансским областным судом; присланный на этот судебный процесс прево из Мелена нашел, что арестован он по этому делу напрасно, безо всяких к тому оснований. Однако некоторые обстоятельства его жизни могли быть поставлены ему в вину.

Сначала в течение пяти лет он был военным, потом стал одним из тех, кого тогда называли петиметрами[40], а затем, «пренебрегая христианской верой», объявил себя сторонником религии, которая, «по утверждению некоторых, являла собой религию честных людей» и которую в ту пору называли деизмом.

Вследствие какой-то истории, подробности которой остались неизвестными, но связанной, судя по всему, с некими любовными огорчениями, граф де Бюкуа внезапно впал в благочестие, да столь непомерное, что долго это продлиться не могло. Он отправился к траппистам[41] и попытался соблюдать там пресловутый обет молчания, который так трудно соблюсти… В один прекрасный день монашеский устав наскучил ему, он вновь облачился в офицерский мундир и ушел из монастыря, даже не попрощавшись.

По пути у него произошла какая-то стычка с напавшим на него человеком, и граф ранил его. Эта несчастная случайность заставила его вновь принять монашество. Увлекшись учением Сен-Поля[42], он отдал свою одежду какому-то бедняку, вслед за тем основал в Руане братство или семинарию и стал во главе этого братства под именем Мертвец. Имя это он рассматривал как символ забвения житейских горестей и жажды вечного покоя.

Между тем в беседах своих с учениками он выказывал такое красноречие — возможно, сие явилось следствием долгого воздержания от речей во время пребывания у траппистов, — что на него вскоре обратили внимание иезуиты и пожелали заполучить его к себе; однако он побоялся, как бы его не заставили «слишком близко соприкасаться с мирской суетой».

Глава вторая

ФОР-ЛЕВЕК

Таковы предшествующие обстоятельства, которых было бы уже вполне достаточно, чтобы поставить их в вину аббату графу де Бюкуа, если бы, благодаря случайности, его не спутали с аббатом де Бурли, весьма сильно скомпрометировавшим себя во время восстания в Севеннах.

Положение аббата де Бюкуа более всего осложнялось тем, что в карете его «обнаружены были книги, в которых речь шла о переворотах, а кроме того, маска и множество маленьких сверл» и еще какие-то дощечки, покрытые тайными знаками.

Его стали допрашивать; он сумел оправдаться, и дело его совсем было уже начало принимать благоприятный оборот, но тут, соскучившись в тюрьме, он задумал бежать из нее и вовлек в это предприятие всех подпольных торговцев солью, что сидели вместе с ним в сансской тюрьме, а вместе с ними еще и других лиц, которых арестовали по различным довольно безобидным поводам и хотели понудить завербоваться в полк графа де Тонер. В те времена такая своеобразная вербовка производилась на больших дорогах, поставляя Людовику XIV солдат для его войн.

Однако из этих планов ровно ничего не получилось. Последнюю надежду аббат де Бюкуа возлагал еще на дочку тюремщика, которую вздумал уговорить содействовать их побегу. Но в два часа пополуночи к нему в камеру вошли, весьма учтиво надели ему на руки и на ноги кандалы, после чего засунули его в носилки, за которыми следовал эскорт в двенадцать стражников.

Когда добрались до Монтеро, аббат предложил стражникам вместе с ним пообедать, и хотя они смотрели за ним в оба, ему все же удалось выбросить некоторые компрометирующие бумаги. Стражники на это не обратили внимания, однако вечером, за ужином, балагуря, заявили, что ему-де от них не уйти.

Аббата уложили в кровать, цепью прикрепив его за ногу к одному из столбиков, на которых держится балдахин. Стражники легли спать в прихожей. Дождавшись, пока они заснут, аббат де Бюкуа, с трудом приподняв балдахин, снял цепь со столбика, вокруг которого она была намотана. Сделав это, он стал потихоньку пробираться к окошку, но ненароком задел за башмак одного из спящих стражников, который проснулся, вскочил и поднял тревогу.

Покрепче связав его, стражники сунули аббата в почтовую карету, идущую из Санса, и доставили его в Париж, в гостиницу «Серебряный ключ», что на улице Мортеллери. Нисколько не держа на них зла, аббат и здесь угостил их обедом.

Уж теперь с него действительно не спускали глаз, и он под охраной двух полицейских был доставлен в Фор-Левек, который находился на набережной Лувра.

В Фор-Левеке аббат де Бюкуа оставался целую неделю, не подвергаясь никакому допросу. Ему предоставлена была возможность беспрепятственно гулять по тюремному двору; во время прогулки он не переставал ломать себе голову, каким способом ему отсюда выбраться.

Он успел заметить, пока его вводили в здание тюрьмы, что фасад этого здания весь состоит из ряда окон, расположенных ярусами до самой крыши, и что решетки, которыми они забраны, образуют как бы сплошную лестницу, прерываемую лишь интервалами между этажами.

После допроса, в ходе которого ему удалось доказать, что он вовсе не аббат де Бурли, а аббат де Бюкуа и что хоть он в речах своих и в самом деле позволял себе некоторые вольные выражения, «личность его тем не менее может быть удостоверена весьма уважаемыми особами», за ним стали следить не столь бдительно и позволили ему гулять по тюремным коридорам.

Поскольку у него оставалось еще несколько луидоров, тюремный смотритель позволял ему по вечерам подниматься в самый верхний коридор, якобы подышать воздухом, что, по утверждению аббата, было ему совершенно необходимо для здоровья. Днем он тайком развлекался тем, что плел веревки, используя для этого свои простыни и полотенца. Наконец однажды ему повезло: он так долго стоял в тот вечер в верхнем коридоре, будто бы погруженный в глубокое раздумье, что тюремщик позабыл отвести его обратно в камеру, и он там остался один.

Преодолеть дверь на чердаке и проникнуть на крышу было для него делом не столь уж трудным. Он заглянул вниз, на набережную, и ему стало жутко: при бледном свете луны множество переплетающихся железных прутьев с топорщившимися рогатками и обнаженными остриями «являло собой, по его словам, поистине устрашающее зрелище…» Это был словно лес ощетинившегося железа.

И однако к середине ночи, когда уже не слышно стало ни городского шума, ни шагов дозорных, аббату де Бюкуа, несмотря на устрашающие острия, все же удалось с помощью скрученных веревок спуститься на набережную, рядом с которой простиралась обширная местность, носившая в те времена название Долина Нищеты.

Глава третья

ДРУГИЕ ПОБЕГИ

Описывая выше побег аббата де Бюкуа из Фор-Левека, мы, дабы не прерывать хода повествования, опустили некоторые подробности. Намереваясь удрать через чердачное окно, он сразу же наткнулся на непредвиденное препятствие: дверь в чулан, куда ему необходимо было попасть, чтобы осуществить свое намерение, оказалась запертой на висячий замок. Никаких инструментов у него не было; и тогда он решил эту дверь поджечь. С первого дня его пребывания в тюрьме надзиратель позволил ему готовить пищу у себя в камере, для чего продал ему сколько-то яиц, угля и огниво.

Вот с их-то помощью и разжег он небольшой костер у двери в этот чулан; он собирался лишь прожечь в ней дыру, через которую можно было бы пролезть. Однако когда он был уже в чулане, пламя поднялось так высоко, что он испугался, как бы огонь не перекинулся на крышу; на его счастье, в чулане оказался горшок с водой, и ему удалось предотвратить пожар, но при этом он чуть было не задохнулся от дыма и в нескольких местах прожег свое платье.

Об этом надобно предупредить, чтобы читателю понятнее стало все то, что случилось с аббатом после того, как он благополучно спустился на набережную Лувра. Пролезая между ощетинившимися железными прутьями решеток в своем обгоревшем платье, он еще в нескольких местах изрядно его порвал. Таким образом, лавочники, открывавшие в сей ранний час свои заведения, конечно, не могли не заметить горестного состояния его одежды. Но никто ему по этому поводу не сказал ни единого слова, и только несколько мальчишек с улюлюканьем побежали за ним следом. Однако начавшийся дождь вскоре их рассеял.

Благодаря этому удачному обстоятельству, ибо по случаю дождя часовые не вылезали из своих будок, аббат безо всяких помех прошел всю улицу де Бурдонне, свернул к кварталу Сент-Эсташ и наконец добрался до Рыночной площади, где зашел в харчевню.

Плачевное состояние его платья (чему сгоряча он не придал особого значения) привлекло к нему внимание посетителей и вызвало насмешливые замечания; ничего не отвечая на них, он расплатился с хозяином и отправился искать себе какое-нибудь надежное убежище. Являться в таком виде к своей тетушке, вдовствующей графине де Бюкуа, было невозможно; но он вспомнил, что у одного из его слуг есть родственница, живущая при приюте Иисусовых детей, неподалеку от Маделонет.

Аббат ранним утром явился к этой женщине, сказал ей, что едет из провинции и что в лесу Бонди на него напали разбойники, которые его ограбили. Она дала ему поесть, и он пробыл у нее весь день. Однако к вечеру ему стало казаться, что она поглядывает на него с некоторым недоверием, и он решил искать более надежное убежище… В свое время ему случалось встречаться в квартале Маре с блестящими умами, посетителями особняка Нинон де Ланкло[43], которой в ту пору было уже около восьмидесяти и которая все еще имела страстных поклонников, что бы там ни утверждала в своих письмах госпожа де Севинье[44]. Салоны квартала Маре были последним убежищем буржуазной и парламентской оппозиции. Несколько аристократов, последних обломков Фронды, иной раз появлялись в этих старинных домах, опустевших особняках, где живы еще были воспоминания о тех днях, когда члены Большого совета и Королевского парламента, подобно римским сенаторам, сторонникам народовластия, проходили через толпу в своих красных мантиях, сопровождаемые приветствиями и рукоплесканиями.

Существовало на острове Святого Людовика небольшое здание, которое называли кофейней Лорана. Здесь собирались эпикурейцы новых времен[45], под покровом насмешливого скептицизма прятавшие обломки глухой и упорной оппозиции, подобно тому как таили под розами свои мечи Гармодиус и Аристогитон[46].

И это было не так уж мало в те времена — все эти философские словопрения, разжигаемые учениками Декарта и Гассенди[47]. За всеми ними пристально следили; однако благодаря покровительству нескольких крупных вельмож — таких, как герцог Орлеанский, принц де Конти, герцог Вандомский, — а также благодаря их острословию и изысканно учтивой манере поведения, способной обольстить даже полицию или легко сбить ее с толку, новых фрондеров обычно не трогали и только в придворных кругах, полагая, что это их оскорбляет, называли интриганами.

В кофейне Лорана в былые времена можно было встретить Фонтенеля, Жан-Батиста Руссо, Лафара, Шолье[48]. Когда-то здесь видели Мольера; Буало был уже слишком стар[49]. Давнишние завсегдатаи говорили тут о Мольере, о Шапеле[50] и вспоминали о знаменитых ужинах в Отейле[51], бывшем некогда излюбленным местом их первых сборищ.

Многие из завсегдатаев кофейни еще и теперь бывали на ужинах у прекрасной Нинон, жившей теперь уже на улице Детурнель и скончавшейся несколькими годами спустя восьмидесяти шести лет от роду, завещав пенсию в две тысячи ливров юному Аруэ, который был ей представлен последним ее возлюбленным, аббатом де Шатонёфом[52].

У аббата де Бюкуа с давних пор были друзья среди людей, принадлежавших к «интриганам». Подойдя к дверям кофейни, он стал ждать, пока посетители не начнут расходиться, притворившись бедняком, ждущим подаяния, окликнул одного из своих знакомых и, отведя его в сторону, обрисовал свое положение. Тот повел его к себе, снабдил приличной одеждой и укрыл в надежном месте, откуда аббат смог предупредить свою тетку о случившемся и получить от нее необходимую помощь. Из своего убежища он послал несколько прошений в судебную палату, требуя, чтобы было затребовано его дело. Тетка его сама вручила эти прошения королю. Но никакого ответа на них не воспоследовало, хотя аббат даже выражал в них готовность ожидать своей участи в Консьержери, если будет уверен, что дело его станут рассматривать в установленном судебном порядке.

Убедившись, однако, что все его прошения ни к чему не приводят, аббат де Бюкуа пришел к заключению, что у него нет иного выхода, как покинуть пределы Франции. Переодевшись в платье бродячего торговца, он отправился по дороге, ведущей в Шампань. На свою беду, он добрался до Фера как раз в тот самый момент, когда партизаны, похитившие господина первого королевского конюшего, оказались отрезанными со стороны Ама и вынуждены были разбежаться и скрыться. Аббата приняли за одного из этих беглецов и, сколько он ни уверял, что всего лишь бродячий торговец, его тут же заключили в ферскую тюрьму впредь до получения о нем сведений из Парижа… Благодаря все той же своей поразительной наблюдательности, которая позволила ему до этого выбраться из Фор-Левека, он в ту самую минуту, когда его вводили в тюремные ворота, уже успел заметить груду камней, которой можно было воспользоваться, чтобы оказаться на верху крепостной стены.

Прежде чем войти в свою камеру, он попросил надзирателя принести ему попить и, пока тот ходил за водой, быстро вскарабкался по стене до бастиона и оттуда бросился в наполненный водой ров, который окружал тюрьму. Он почти совсем переплыл его, по жена надзирателя увидела его в окно и подняла тревогу, после чего аббата схватили уже у самого берега и, в бессознательном состоянии, с ног до головы облепленного тиной, приволокли обратно в тюрьму. На сей раз его предусмотрительно заперли в камере.

С большим трудом удалось привести бедного аббата в чувство, и первые же слова, которые произнес он, сетуя на Провидение, покинувшее его в минуту, когда готов был осуществиться его замысел, дали основание заподозрить в нем кальвинистского священника, сбежавшего из Севенн; и его тут же препроводили в Суассон, сочтя тамошнюю тюрьму более надежной.

Суассон, если только смотреть на него не из тюремного окошка, — город весьма интересный. В ту пору тюрьма находилась между резиденцией епископа и церковью св. Иоанна, с северной стороны она примыкала к городской крепости.

Аббата де Бюкуа поместили в одну из башен вместе с неким англичанином, взятым в плен во время амской экспедиции. По вечерам тюремный сторож, готовивший им обоим пищу, позволял аббату, который, как и прежде, притворялся больным, выходить на верхнюю площадку башни подышать воздухом. У сторожа этого был заметный бургундский выговор, который аббат сразу же признал, вспомнив, что именно так говорили люди, которых он встретил в Сансе, в харчевне.

Однажды вечером сторож этот сказал ему:

— Господин аббат, нынче вечером на башне хорошо видны будут звезды.

Аббат вопросительно взглянул на него, однако лицо сторожа выражало полнейшее равнодушие.

Он поднялся на башню; стоял густой туман.

Он повернул обратно. Спускаясь, он заметил, что дверь на дозорную площадку открыта, и там мерным шагом ходит караульный.

Аббат собрался было спускаться дальше, как вдруг солдат, проходя мимо, сказал ему вполголоса:

— Аббат… нынче прекрасный вечер… погуляйте здесь немного — кто вас заметит в этаком тумане?

Аббат де Бюкуа подумал, что у славного этого солдата, как видно, доброе сердце, коли из сострадания к несчастному узнику он решается нарушить устав.

Дойдя до края дозорной площадки, аббат неожиданно наткнулся на какую-то веревку и, приподняв ее, нащупал на ней крюк и петли.

Караульный в эту минуту как раз повернулся к нему спиной, и аббат, бывший человеком весьма умелым и ловким, соорудив во мгновение ока из конца веревки нечто вроде седёлки, какую употребляют живописцы, расписывающие стены, быстро спустился вниз.

Он очутился на дне глубокого рва, совершенно высохшего и заросшего густой травой. Наружная стена была слишком высока, нечего было и думать о том, чтобы через нее перебраться. Однако, отыскивая на ней какую-нибудь пробоину, куда можно было б хоть поставить ногу, чтобы все же попытаться вскарабкаться наверх, аббат вдруг заметил открытый люк сточной канавы; валявшийся кругом щебень и несколько свежеобтесанных камней свидетельствовали, что здесь производится какая-то починка.

Чья-то голова вдруг высунулась из люка и незнакомый голос прошептал:

— Это вы, аббат?

— Но что…

— А то, что нынче прекрасный вечер, только внизу еще лучше.

Аббат наконец понял все и быстро спустился по лестничке в это изрядно зловонное убежище. Незнакомец, не говоря ни слова, довел его до подножья какой-то винтовой лестницы и сказал:

— Лезьте наверх, пока не натолкнетесь на преграду… Там постучите, вам откроют.

Аббат насчитал но менее трехсот ступеней, прежде чем уткнулся головой в опускную дверцу, как видно, очень тяжелую, потому что она не поддалась даже тогда, когда он с силой нажал на нее плечом.

Мгновение спустя он почувствовал, что ее приподнимают, и услышал шепот:

— Это вы, аббат?

— Да, черт побери, я, — сказал аббат, — да вы-то кто?

Незнакомец в ответ произнес только:

— Тсс, тише! — и еще через минуту аббат почувствовал под ногами твердый пол, но очутился в полной темноте.

Глава четвертая

КАПИТАН РОЛАН

Осторожно пробираясь вперед, он нащупывал справа и слева от себя какие-то нескончаемо длинные столы и никак не мог взять в толк, куда ж это он попал. Но тут незнакомец зажег потайной фонарь, и комната осветилась. В больших стеклянных витринах сверкала серебряная утварь, бесчисленные золотые украшения и различные драгоценности грудами лежали на столах… да нет, то были вовсе не столы, а прилавки… Не оставалось никаких сомнений — он находился в лавке ювелира.

Аббат с минуту подумал, затем, взглянув на лицо человека, державшего фонарь, сказал себе: «Совершенно очевидно что это вор, и каково бы ни было его поведение в отношении меня, совесть моя подсказывает, что я обязан тотчас же разбудить владельца этой лавки, которого собираются грабить». И в самом деле: из-под прилавка вдруг вылез еще один молодчик и стал поспешно собирать наиболее ценные вещи. Тогда аббат заорал что было мочи:

— Караул! Помогите! Воры!

Напрасно закрывали ему рот, осыпая угрозами. На шум из глубины лавки прибежал перепуганный человек в одной ночной рубашке и со свечой в руке.

— Вас грабят, сударь! — закричал ему аббат.

— Воры! Эй, стража! Помогите! — в свою очередь завопил хозяин лавки.

— Замолчишь ты или нет? — прошипел человек с фонарем, вытаскивая пистолет.

Владелец лавки не произнес больше ни звука, а аббат принялся что было силы колотить в дверь, ведущую на улицу, продолжая громко взывать о помощи.

За дверью послышались чьи-то мерные, тяжелые шаги. Это явно проходил патруль; оба вора поспешно юркнули под прилавок. Дверь задрожала под ударами ружейных прикладов.

— Именем короля, откройте! — произнес грубый голос.

Владелец лавки бросился за ключами и отпер дверь. Взошел патруль.

— Что здесь происходит? — спросил сержант.

— Меня грабят! — завопил ювелир. — Они спрятались там, под прилавками…

— Господин сержант, — сказал аббат де Бюкуа, — какие-то неизвестные мне люди, чьи намерения совершенно мне непонятны, по чьему-то тайному наущению помогли мне бежать из суассонской тюрьмы. Я вижу, что люди эти — злоумышленники, и, будучи человеком честным, не могу стать соучастником их преступления… Я знаю, меня ждет Бастилия. Арестуйте меня и отведите обратно в тюрьму.

Тут сержант, человек громадного роста и могучего телосложения, сказал своим солдатам: