Уэнтик отдыхал в одном из удобных мягких кресел, наслаждаясь кондиционером. На дворе стояла полуденная жара, а здесь была атмосфера, позволявшая снять утомление после пребывания в знойном городе.

Джексон подошел к застекленному шкафчику и приготовил два напитка в длинных бокалах, щедро наполнив их льдом и фруктовыми дольками. Он протянул один Уэнтику.

– Я только что навестил Масгроува в больнице, – сказал он. – Его лечат так же, как пытались лечить вас.

– Счастливчик, – сказал Уэнтик, думая о проведенных с Кариной часах минувшей ночи. Получает ли и Масгроув это лекарство?

– Я еще раз прошу простить меня. Боюсь, как и большинство всего остального, это мой промах. Я распорядился, чтобы вас встретили в аэропорту, а Масгроува отправили в больницу. Когда самолет приземлился, скорая помощь уже была там, а мой человек еще не прибыл. Вы были в смирительной рубашке и они приняли вас за Масгроува.

– Почему вы не искали меня в больнице?

– У нас даже подозрения не было, что вы там. Масгроув исчез вскоре после того, как вас увезли, – нынче утром он говорил мне, что вы пытались убежать, – и я решил, что вы где-то в городе, а Масгроув в больнице. На самом деле оказалось наоборот. Как бы там ни было, теперь все на своих местах.

Уэнтик хлебнул из стакана и нашел напиток приятным: сладкий освежающий пунш с неизвестными ему специями.

– У меня нет в мыслях винить вас, – сказал он, снова подумав о Карине. – Я прекрасно отдохнул. Как же вы все-таки нашли Масгроува?

– Как только нам стало известно, что он где-то в городе, мы позвонили и он появился через пятнадцать минут. Его продержали в полицейском участке около тридцати шести часов.

Уэнтик слегка нахмурился, почувствовав недомолвку в этом замечании. Он не очень поверил в полицейский участок, который задерживал человека, не сообщая об этом вышестоящим властям, и отпустил его. Вероятно, какое-то объяснение этому было.

– Как бы там ни было, – продолжал Джексон, – проблем больше нет. Вы здесь и это факт.

– Который, как я полагаю, – сказал Уэнтик, – возвращает нас к моему вопросу. Зачем я здесь?

Джексон улыбнулся.

– Чтобы выполнить работу. Возможно очень простую или слишком приятную, но тем не менее работу, для которой подходите только вы.

– И что же это за работа?

– Исправить то, что вы натворили, доктор Уэнтик. Помочь нам собрать воедино человеческое общество. Навести порядок в том, что сделано неправильно. Называйте как хотите, но это должно быть сделано.

– Что должно быть сделано? – мягко спросил Уэнтик.

– Необходимо избавить нас от газа беспорядков.

Джексон сделал долгий глоток, затем стал следить за реакцией Уэнтика.

Уэнтик пожал плечами.

– Это то, о чем говорил Эстаурд? Он связывал мое появление здесь с моей работой.

– Именно так. Вы создали газ беспорядков… вы и должны его уничтожить.

– А если я этого не сделаю? Или не смогу сделать?

– Вам придется. Я могу дать вам очень веские основания почему вы должны это сделать. Воочию убедившись как его поражающее действие повлияло на наше общество, я уверен, вы сделаете все необходимое. Если не сделаете… Что ж, дело ваше. Если вы сможете аргументировать свой отказ, нашим ученым и технологам останется положиться лишь на самих себя.

– Я не бесчеловечен, Джексон, но после того, через что я прошел, вам придется дать мне действительно очень веские основания, почему я должен что-то для вас делать.

– Полагаю, смогу их вам дать. Но, принимая решение, следует не забывать одну вещь: нет возможности вернуться в ваше время. Ваш мир погиб и это произошло более двухсот лет назад.

Уэнтик наблюдал за ним, не выражая никаких эмоций.

– Думаю, я могу это понять, – произнес он, медленно выговаривая слова.

– Значит, вы понимаете какова природа того, что мы с вами сделали? Что мы осуществили некий переход во времени, чтобы заполучить вас?

– Да.

– Поздравляю вас. В университете на освоение теории этого перехода отводится целый семестр.

– Доктор Джексон, – сказал Уэнтик, – вероятно нам пора вернуться к главному пункту повестки дня. Вы собирались объяснить, почему я обязан работать на вас с этим газом беспорядков.

– Хорошо, – согласился Джексон. Он осушил свой стакан и направился к шкафчику приготовить второй.

* * *

– Вижу, вы взялись читать нашу доктринерскую историю, – сказал он, показав на тощий томик, лежавший на столе между ними. – Вы могли узнать из нее, что война разразилась в 1979 году. Это была страшная война, тотальная и последняя. В какие-то недели почти девяносто процентов населения мира было уничтожено или смертельно заражено. Из осколков этой бойни мы и отстроились заново.

– Война оставила наследство. Были не только уничтожены целые нации, стерты с лица земли города и полностью ликвидированы целые расы, но остались еще побочные эффекты, которые по сей день, двести лет спустя, несут хаос нашему миру.

– Это радиация. Мы не имеем возможности сказать сколько было взорвано ядерных запасов или какое количество радиоактивных веществ оказалось разбросанным на планете. Но нам известны ее остаточные воздействия и если бы вы побывали со мной в некоторых районах земного шара, то могли бы удостовериться собственными глазами. Помните Америку? Помните богатейшую, самую могучую нацию на Земле? Страну свободы? Там теперь нет ни одной живой души. Там самая высокая радиация в мире. Придет день и мы, вероятно, попытаемся снова колонизовать эту землю, но пока рано.

– Далее вирусы и микробы. К счастью их воздействие было краткосрочным и теперь мы живем, не рискуя им попасться. Но я могу сводить вас в ботанический музей и показать листья обертки кукурузного початка полутораметровой длины и обыкновенные фрукты вроде яблок и бананов, которые выросли на своих деревьях, но отравят каждого, кто их съест. Могу показать фотографии новорожденных уродцев. Можно представить доказательство существования вирусов рака и всевозможных вторичных продуктов действия этой бактерии, выброшенной в атмосферу во время войны. То, что сами вирусы больше не могут сделать с нами, продуктом двухсотлетнего перекрестного опыления и высокой фоновой радиации, мы делаем с продуктами продуктов этих исходных вирусов.

– Так что с радиацией и бактериями мы теперь научились уживаться. С каждым годом их потенциал уменьшается и все, что нам необходимо, чтобы постепенно разделаться с ними, – терпение.

– С беспорядками мы ужиться не можем, потому что их потенциал с годами не снижается.

– В заключительной стадии войны противоборствующие стороны охватило отчаяние. По мере того как бомбардировки продолжались, а враг не переставал отвечать тем же, стали использоваться самые разные виды оружия, многие из которых не были испытаны. Среди них и то, что мы называем газом беспорядков. Его химический состав мы до сих пор досконально не знаем. Одна из воюющих сторон – и у нас есть основания быть уверенными, что это Соединенные Штаты – выпустила тысячи тонн этого газа в атмосферу над территорией противника. Если бы газ вел себя, как любой другой, то, сделав дело, должен был рассеяться. Но этого не произошло. Было в составе этого газа что-то такое, чего применившие его предвидеть не смогли. Вместо того, чтобы рассеяться, он собрался в облака, сохранив почти весь потенциал. Облака газа стали блуждать в атмосфере по воле ветров и вертикальных потоков.

Уэнтик перебил Джексона:

– Я прочитал в книге главу об эпохе Беспорядков. Что это было?

– То, что происходит, когда люди надышатся этого газа.

– Представьте сообщество, повседневное название которого определялось каким угодно его собственным выбором. Вполне вероятно превращение в норму нецивилизованного поведения, да и можно ли было ожидать иного? Не было почти никакой связи. Медленно, но верно дело шло к вырождению. И вот, драка здесь, изнасилование там, кто-то оказался психически больным где-то еще. Примерно через три дня оказывалось пораженным все сообщество и, в зависимости от того, какое положение дел принималось за норму, происходило что-то из трех возможных вещей. Люди, жившие по принципу «что потопаешь, то и полопаешь», могли объединиться и убивать слабейших; религиозно ориентированная группа могла впасть в полоумное идолопоклонение; воинственное сообщество могло организовать банды самотитулованных бдителей и пойти на мародерство, зачастую свирепое и кровожадное, против соседей. Вариации этих трех возможностей имели место в каждом конкретном случае, но всегда все сводилось к одному и тому же: беспорядки. Хуже всего приходилось большим городам, серьезность беспорядков находилась в прямой зависимости от количества вовлеченных в них людей.

– Началось это, вероятно, с окончания войны в 1980 году и продолжалось до 2085 или 2090 годов. Только в последние тридцать лет этого периода происходившему была найдена причина и газ получил свой ярлык.

На протяжение девяностых годов прошлого столетия беспорядки резко пошли на убыль и началась эра Преобразований. Города заново населялись и перестраивались, мы развили нашу технологию и построили общество, которое некоторые из людей вашего времени могли бы принять за почти совершенное.

– Но беспорядки вовсе не прекратились. По неизвестной нам причине газ беспорядков стал менее активным. Вместо блуждания по миру по воле ветров, он собрался на высоте примерно трех тысяч метров над уровнем моря и ниже не опускается. Мы знаем, что он продолжает перемещаться над миром, но здесь в Бразилии он продолжает доставлять беспокойство только в горных частях страны или на плато.

– В таких, полагаю, районах, как Планальто, – заметил Уэнтик.

– Да, – согласился Джексон.

– Поначалу это нас не беспокоило, – продолжал он, – потому что основная часть хозяйства Бразилии всегда тяготела к океанскому побережью. Но народонаселение растет, а в высокогорных районах Бразилии сосредоточены величайшие в мире залежи полезных ископаемых, и у нас возникла необходимость иметь возможность работать и там. Но дело не только в этом. Мы ощущаем воздействие газа и здесь, в низине. Три-четыре раза в год, обычно весной или осенью, ветры приносят его на низинную территорию.

– Конечно, мы принимаем меры предосторожности, но это доставляет чертовски много хлопот.

Джексон поднял стакан ироническим жестом провозглашения тоста.

– Вот, собственно, и все, доктор Уэнтик, о том, почему мы хотим, чтобы вы поработали на нас. Вы изобрели этот газ, вы и должны его уничтожить.

Глава восемнадцатая

Уэнтик допил стакан и попросил Джексона наполнить его снова. Разум не переставал трудиться над услышанным.

Главной проблемой было признание факта, что газ беспорядков явился результатом его работы. Эстаурд, по существу, говорил о том же самом, но не смог убедить его.

– Каким образом вы связываете это со мной? – спросил он.

– Мы обнаружили несколько старых архивов во время раскопок Вашингтона. Все, что пережило время, доставлялось для изучения в Сан-Паулу. Нам попались ссылки на вашу работу.

– Но моя работа касалась ментального обусловливания. Она не имела никакого отношения к войне.

– Для большинства бразильцев это одно и то же, – сказал Джексон.

– Но это вовсе не так. То, как газ беспорядков был использован, по крайней мере, исходя из вашей трактовки, свидетельствует скорее о целенаправленном его изобретении, как оружия индивидуального поражения гражданского населения.

– А не то ли же самое делает любое ментальное обусловливание?

– Возможно.

Уэнтик некоторое время сидел молча, погрузившись в раздумья. Он вспоминал прочитанное по теории Павлова, затем то, что становилось достоянием гласности о ее практическом применении Иосифом Сталиным в Советском Союзе. Все это было частью пропасти между теорией и практикой, между холодным клиническим светом в клетке подопытного животного и слепящей лампой камеры для допросов. Ученый может разработать какой-то принцип и создать нечто такое, к чему в конечном итоге применения его детища, он будет относиться с отвращением. Павлов не был тираном, научно обосновывая доктринерство, хотя его методы стали орудием тирании.

И теперь он, Элиас Уэнтик, оказался, вероятно, точно в такой же ситуации.

– Могли бы вы сказать, каких результатов намеревались достичь в своей работе? – прервал молчание Джексон.

– Думаю, вы знаете.

– Мне кажется, у вас есть сомнение в возможности связи вашей работы с газом беспорядков. Если вы расскажете точно что именно вам пришлось делать, а я дам описание психологического процесса, который возникает при заражении газом, то вероятнее всего вам станет понятно что я имею в виду.

– Хорошо.

Уэнтик заметил, что начал расслабляться. Язвительно-насмешливая речь собеседника, которая кому-то другому могла показаться раздражающей, была просто прямым дополнением его собственной, скорее недоброжелательной манере держаться.

Как можно коротко он обрисовал свои попытки сократить срок выработки условного рефлекса методами Павлова и те процессы, к которым для этого прибегал. Он рассказал Джексону о крысах и временной приостановке исследований как раз в то время, когда его увезли в Бразилию.

– Назначали вы состав людям? – спросил Джексон.

Уэнтик отрицательно покачал головой.

– Я сам принимал его в очень умеренных дозах, но не позволил больше никому попробовать наркотик на себе. При небольшой силе он оказывал очень слабое действие.

– И…?

– И ничего. Дальше этого дело не пошло.

– Не понимаю.

– А должны бы. Это было перед самым появлением моих друзей, Эстаурда и Масгроува. Я отказался от продолжения работы и отправился с ними. Насколько мне дано судить, ситуация с тех пор не изменилась до сих пор.

Джексон возразил:

– Уверяю вас, это не так. Из хранящихся в наших архивах сведений явствует, что ваша работа была доведена до конца и получен газообразный состав, который мы теперь называем газом беспорядков.

– У вас неверная информация. Я не закончил работу.

Джексон пожал плечами.

– Позвольте рассказать вам о действии газа более детально, – сказал он. – Первые симптомы всегда отмечаются увеличением количества снов и их жизненной яркостью. Затем появляются головные боли или мигрени.

– С этого момента у разных индивидов симптомы неодинаковы. Общим является только обостренное проявление характера. Если кто-то от природы немного вспыльчив, у него проявляется тенденция к раздражительности или он становится более злобным. Другой, скажем, склонный к уединению, может становиться все более недоброжелательным и отказывается от общения.

– Все это, если отсутствуют внешние стимулы. На деле людям, конечно, присуща стадность и они как-то взаимодействуют друг с другом. Не общаясь, человек мог бы никогда не осознать происходящие изменения своей психики. Даже двое, неделями могут находиться рядом, не замечая каких-то основательных изменений, если они хорошо совместимы. Но при любом большем числе людей в скором времени начинается повальное скатывание к какой-нибудь мании.

Уэнтик не сдержался:

– Думаю, мне понятно почему. Если, как вы говорите, этот газ беспорядков – мой состав, то логика объяснения совершенно проста. Вещество открывает разум для веры во что-то новое, а без осознанного стимулирования это новое никогда не появится. До этого момента процесс в точности эквивалентен шоковым приемам Павлова, но в химическом и метаболическом смысле. Без стимула происходит неосознанное обращение за ним к самому себе и повышенное проявление черт характера. Но при взаимодействии с другими людьми происходит непрерывная бомбардировка мозга непреднамеренными стимулами и в поведении начинают преобладать иррациональные поступки.

Джексон согласно кивнул.

– Вы за десять секунд пришли к заключению, на которое у нас ушло так много лет. Но именно этого мы и ожидали от вас. Убедились, наконец, как и я, что это вещество ваше?

– Боюсь, что да, – сказал Уэнтик.

* * *

– Утром я виделся с Масгроувом, – сказал Джексон после небольшой паузы, – и могу нарисовать примерную картину того, что произошло, когда вы прибыли в Бразилию.

– Вы имеете в виду тюрьму?

Джексон кивнул.