Статьи и проповеди. Часть 13 (07.03.2017 — 14.05.2018)

То есть нужно сделать нечто, без помощи Божией невозможное. Точно, как у нас: нужно победить свои грехи и страсти (число семь для врагов не случайно), при том, что они «многочисленнее и сильнее тебя».

Одним словом: земля твоего сердца это – Палестина. Иди и овладей ею, при том, что живут на этой земле семь злейших народов (страстей), просто так уходить не намеренных. Иди и овладей! И ты бы отчаялся до конца, и опустил бы руки. Ты вообще бы бросил это тяжелое и опасное занятие, если бы Бог твой не сказал, что Он сам их выгонит.

Но есть одна очень существенная деталь. А именно – постепенность изгнания. Вот Писание говорит: «И будет Господь, Бог твой, изгонять пред тобою народы сии мало-помалу; не можешь ты истребить их скоро, чтобы не умножились против тебя полевые звери; но предаст их тебе Господь, Бог твой, и приведет их в великое смятение, так что они погибнут» (Втор. 7:22-23)

Налицо важнейший принцип духовной жизни. Вернее, ряд принципов. Первое – поставленные Богом задачи без Бога неисполнимы. Второе – Бог обязательно будет помогать, но постепенно. Третье – в случае ускорения процесса начнутся новые беды – «умножатся полевые звери». То есть быстрое изгнание врагов не очистит землю. Оно только поспособствует быстрой смене врагов-людей на врагов-зверей, что еще хуже.

Перед нами ряд правил духовной жизни и духовной брани, скрытых в сладчайшем тексте Священного Писания. Поэтому торопиться никуда не надо. Становиться святым с понедельника тоже не надо. Надо только выгонять под водительством Бога из души зависть, гордость, отчаяние лень (собственно этих духовных Аморреев и Хананеев). Надо овладевать землей. И Господь будет помогать в этом непосильном для одинокого человека деле. Помогать будет так, как уже сказал: мало-помалу, чтоб не умножились полевые звери.

Люди за спиной (7 сентября 2017г.)

Гляньте на любого человека. Хоть в метро, хоть в очереди к кассе коммунальных платежей. Хоть в парке на пробежке, хоть на базаре у прилавка. Гляньте. Перед вами – чудо. Замрите на миг. Это чудо, не осознанное нами по причине многочисленного наличия всюду таких же «чуд». Но все-таки. У этого (любого) человека неповторимый набор чего-то, предположим, хромосом. Уникальный рисунок отпечатков пальцев, радужной оболочки глаза и прочее. Добавьте сюда хитрую смесь талантов, порочных склонностей и добродетелей, которые отчасти унаследованы, отчасти впитаны из среды или приобретены сознательно. На этого человека влияли прочитанные книги или их отсутствие, среда воспитания, религия, язык. И он, право, уникален. Чудо, как ни крути! Об этом с разных сторон, но одинаково знают криминалисты и богословы.

Но идем дальше. Это не чудо, выросшее в воздухе. У этого человека (любого, то есть) есть конкретные папа и мама. Они тоже из плоти и крови, у них тоже неповторимый, отличный от их ребенка рисунок на пальцах, зрачке и так далее. У них своя неповторимая смесь грехов и добродетелей, порочных склонностей и высоких порывов. В какой-то момент они зачали этого третьего, которого мы условно видим. Зачатие было тайной. Это совсем не производственный процесс, но таинство, пусть даже и не осознанное участниками. Это священное и краткое безумие, никак не похожее на серые будни. После этой краткой мистерии на небесах тихо сказано: «Зачался человек. Была любовь или была иллюзия ее; случайно все было или долго готовилось – оставим. Не наше дело. Вот перед нами человек (в очереди, на пробежке, в метро… ), и его-таки зачали. Он и есть живое чудо, явившееся в результате другого чуда, ночного, и никому не понятного».

Идем дальше. Умерли твои родители или живы, они – за спиной твоей. Это читается по чертам твоего лица, по голосу, по твоим привычкам и склонностям, короче, по той тысяче мелочей, которой пахнет живой и конкретный человек. Родители твои в тебе живы. Даже если уже умерли. Они за спиной твоей. Всегда. Они в интонации голоса твоего, в манере тушить или прикуривать сигарету, сморкаться, они в твоем почерке, в произношении некоторых букв…

Современная жизнь свистит всем в оба уха, что прошлое – ничто и цена его – никакая. Дескать, есть я, и все. Даже не так. Есть Я, и пошли вы все… Не обижайтесь. Это так и называется. Но это ложь. Нарисуйте треугольник. Равносторонний. Верхняя его точка – это, вестимо, вы. Но нижние две – папа и мама. Любишь – не любишь, живы – умерли, но они есть. Они вполне конкретны, как тот солнечный луч, что прямо сейчас вонзился в окно сквозь занавеску. Их боль – в тебе, их грех – в тебе, их мечты – в тебе… Дальше сам продолжи. И они за спиной твоей. Поэтому, когда мы видим где бы то ни было конкретного человека, мы можем смело представить себе его отца и мать. Прямо за спиной видимого нами человека. Они – его родители – живые и настоящие. Настолько же настоящие, как и этот, видимый нами человек. Не будь их – для нас невидимых – не было бы и этого дядьки или тетки, столь очевидно видимых нами.

Итак, треугольник нарисован. Его верхняя вершина – я. Для пошляков – Я. Две нижние – папа и мама. Грешные, глупые, святые, добрые, красивые, сильные, беспомощные… Не важно. Какие хочешь. Просто папа и мама. Но они тоже взялись не из воздуха. У каждого из них, в свою очередь, есть тоже папа и мама. И они тоже были таинственно зачаты, с болью рождены, ласково выкормлены, с подзатыльниками воспитаны. Треугольник придется дорисовывать. У каждого за спиной свой треугольник. И так, погружаясь вглубь, мы будем вынуждены подумать еще о бабушке и дедушке со стороны матери и о бабушке и дедушке со стороны отца. Это тоже живые и конкретные люди, прожившие свою жизнь и допившие до дна свою личную чашу. Их мечты и дерзания, падения и ошибки тоже отлились в наших отцов и матерей, а значит – и в нас самих во второй степени удаления. Дальше древо разрастается! Дальше оно грозит именно разрастись корнями в самую что ни на есть глубину, захватывая сначала десятки, а потом сотни, а потом и тысячи человек. Все это будут конкретные люди, которых мы в глаза пока не видали (до Страшного суда), но которые реально на нас уже повлияли своей прожитой жизнью. Все это древо потом прекратит разрастаться вширь, сузится и сойдется в одной паре – в Адаме и Еве. Так-то.

Но закончим…

Итак, за каждым из нас туда, назад, в глубину и в тьму прошедших веков разрастается странное дерево, состоящее из живых людей: настоящих, обычных, типичных (или из ряда вон выходящих). Мы с ними связаны, хотя в глаза их, повторюсь, не видали. Они влияют на нас. Влияют фактом пройденного жизненного пути и вкушенной смерти. А мы на них? А мы на них тоже. Зря что ли, думаете, в Церкви есть родительские субботы и вселенские поминания усопших? Мы ведь можем молитвой как-то постараться исправить их ошибки, а значит – и их плохое влияние на нас. Как бы то ни было, Евангелие говорит: «У Бога нет мертвых». Они и мы – одно человечество, одна разросшаяся непомерно семья согрешившего Адама. Влияние друг на друга возможно в обе стороны.

Вот такое неслучайное и чудесное явление представляет из себя всякий (!) человек, видимый или только представляемый. И убивать его нельзя, и обижать его нельзя, и уважать его надо, ибо он – чудо. За усопших молиться тоже надо. Нужно связывать поколения. И много еще чего хорошего надо, исходя из того, что человек глубок и чудесен. Пусть даже в быту он примитивен и заземлен. Это ничего. Главное, что нити от него тянутся во все миры, и он всегда не один. Всегда у него за спиною кто-то.

В кого веруем (11 сентября 2017г.)

Здесь Тот, Кто больше храма (Мф. 12: 6). Такими словами ответил Христос на упрек книжников в нарушении субботы учениками. Христос в ответ привел пример из жизни Давида, а затем сказал уже помянутые слова: Здесь Тот, Кто больше храма. Нам необходимо сделать внутреннее усилие, чтобы ощутить силу этих слов и приблизиться к тем евреям, для которых звук сказанного был подобен грому.

Храм Божий (и первый и второй) был местом очевидного пребывания Бога. Дерзну сказать, что нередко евреям не нужно было делать усилия, чтобы верить. Их вера была не совсем от слышания. Они видели! Так, поколения, вышедшие из Египта, видели (!) столп огня перед собою ночью и столп дыма днем. Это было живое присутствие Бога Израилева среди людей Своих. И когда Моисей входил в скинию, облако покрывало ее на глазах всего народа. В этом густом облаке присутствия Моисей говорил с Господом так, как некогда на Синае. Нечто подобное было и в храме.

Ни интеллектуальных спекуляций, ни сладкоречия, ни научной аргументации израильтянам для веры в Бога не было нужно. То, что Бог есть, что Он жив, чувствовали все приближающиеся к храмовой горе и затем входящие во двор молитвы. Храм был местом чудес, воспринимавшихся как должное. Например, при ежедневных кровавых жертвоприношениях (иногда громадных по количеству забиваемого скота) можно было бы опасаться, что атмосфера храма будет подобна мясной бойне: кровь, мухи, трупы животных, гарь, соответствующие запахи… Но ничего подобного не было. В храме не было запахов мясной лавки и не было мух! Там часто было тесно от стоящих рядом богомольцев, но не было тесно опускаться на колени для поклонов. Никогда в храме не выкинула плод из-за тесноты беременная женщина. Паломникам всегда хватало и денег, и места для ночлега. Таких постоянных чудес было много, и к ним привыкли. Была благодать. Та самая, которая отошла от храма в день Крестной муки Спасителя, когда завеса разодралась надвое с верхнего края до нижнего.

Итак, когда Господь сказал, что здесь Тот, Кто больше храма, под храмом стоит разуметь не знакомую часовню или кафедральный собор родного города (Христос, конечно, больше и их). Под этим следует понимать то уникальное сооружение, заменившее скинию, задуманное Давидом, осуществленное Соломоном. Сооружение, в котором Бог ощутимо для всех народов и даже очевидно – в знамениях и чудесах – пребывал среди людей на земле. Сооружение, хранившее до времен Иеремии во святом святых скрижали с заповедями, жезл Аарона и манну. Место молитвы, обитое снаружи золотом и издалека горевшее на солнце, как неопалимая купина. И всего этого, внушающего благоговейный страх всем имеющим разум, Христос больше!

Далее Господь говорит не менее, а может, более удивительные вещи: Сын Человеческий есть Господин и субботы (Мф. 12: 8). И опять нам придется распространить сердце и напрячь мысль, ибо речь не идет об одном из дней недели, подобном вторнику или четвергу. Заповеданный день покоя, субботу, евреи называли «царицей» и относились (относятся) к ней как к живому человеку. Есть специальные обряды встречи субботы, детализированные во множестве ритуалов: особый хлеб, вино, возжжение свечей, особые благословения. Затем есть проводы субботы – так называемая гавдола. Это чтобы отделить святость седьмого дня от будней. Вся эта сложность имела свой смысл, да еще какой! Достаточно вспомнить такой афоризм: «Евреи хранят субботу, чтобы суббота хранила евреев». Действительно, у заповедей есть охраняющая и освящающая функция, и нам, христианам, стоит так же, если не строже, хранить и праздновать Святое Воскресение. Оно не только сохранит нас, но и укажет путь в непоколебимое Царство. Однако вернемся.

При таком изысканно-сложном отношении к субботе, при непререкаемой святости этого дня, почитание которого одной нитью прошивает и связывает воедино весь еврейский народ, каким громом звучат слова Спасителя: Сын Человеческий есть Господин и субботы! Больше храма и Господин субботы.

Далее, в этой же главе читаем, что Христос больше Ионы и больше Соломона. Ниневитяне восстанут на суд с родом сим и осудят его, ибо они покаялись от проповеди Иониной; и вот, здесь больше Ионы. Царица южная восстанет на суд с родом сим и осудит его, ибо она приходила от пределов земли послушать мудрости Соломоновой; и вот, здесь больше Соломона (Мф. 12: 41–42).

Больше пророка может быть только Бог пророка. Пророков боялись цари, терявшие присутствие духа близ пламенных слуг Божиих (см. отношения Ахава и Илии). Пророки – это «уста Господни». Господь Бог ничего не делает, не открыв Своей тайны рабам Своим, пророкам (Ам. 3: 7). Иона – один из таковых. Иона прообразует обстоятельствами своей жизни смерть, погребение и воскресение Христа. Сам же Христос больше Ионы! Как больше Он и Соломона. А ведь мудрость, слава и прочие блага, обильно пролитые на Соломона ради Давида, отца его, таковы, что все земные цари бледнеют на фоне этого избранника. Он тоже живой прообраз Христа – Соломон. Он сын Давида, царь в Иерусалиме и носитель небывалой премудрости, как и Господь наш – Премудрость Божия, сын Давидов и Царь царей. Итак, Христос больше и Соломона!

Соберем теперь воедино услышанное. Христос выше пророков и больше самых славных царей. Он больше самого Храма, и Он – Господин субботы. Никогда ни один человек в истории не то что не произносил подобного, но и помыслить такого не дерзал. Евреям было от чего тревожиться. Либо дерзость этого Человека не имеет себе равных, либо перед ними именно Тот, Чье имя первосвященник раз в год шепотом произносит перед Ковчегом Завета. Вопросы эти слишком страшны и велики, чтобы спокойно пройти мимо них либо закрыть на них глаза. Становятся понятными вопросы вроде этих: Иудеи обступили Его и говорили Ему: долго ли Тебе держать нас в недоумении? если Ты Христос, скажи нам прямо (Ин. 10: 24).

Христос, хвала Ему, снял с верующих тяжесть этих вопросов, но не раньше, чем дал Себя распять, умер и воскрес из мертвых. Именно через Воскресение мы познаем в Иисусе Господа. Воскресение же оправдывает и доказывает все сказанное ранее. Без победы над смертью это были бы просто слова. Даже не «просто слова», но слова неслыханной дерзости. После же Воскресения это слова, запечатанные царской печатью, то есть слова, имеющие силу закона. И мы, наученные таинством Пасхи видеть в Иисусе из Назарета Господина субботы, Бога царей и пророков, говорим и благовествуем вслед за Павлом о Нем, Который родился от семени Давидова по плоти и открылся Сыном Божиим в силе, по духу святыни, через воскресение из мертвых, о Иисусе Христе Господе нашем (Рим. 1: 3).

Знаки времен (22 сентября 2017г.)

У мира было начало и будет конец. Конец не как разрушение, но как изменение, преображение, от чего, правда, страх меньше не становится. Религиозная мысль, осоленная знанием о Суде и воздаянии, тщится заметить в окружающем мире знаки приближения времен последних. Этот поиск заповедан в Евангелии. Более того, лицемерами называет Господь тех, кто умеет различать погодные приметы, но примет времен не понимает. Дело это, насколько обязательное, настолько же и трудное. И история знает много торопливых, преждевременных суждений, высказанных о последних временах, которые, якобы, наступили.

Разговор сводится к теме критериев. По чём, собственно, определить «уже все» или «еще нет»? Слово Божие, не размениваясь на частности, ставит упор на явлениях духовных и моральных: умножение беззаконий, оскудение любви, войны и голод, как следствие. И бунт природы против нечестивого человечества: землетрясения и прочие природные катаклизмы. Современная же мысль, испуганная ростом неслыханных прежде технологий, склонна усматривать апокалиптику в электронных технологиях, собирающих информацию о людях и обеспечивающих тотальное слежение за человечеством. Пресловутые три шестерки и перспектива электронного концлагеря вытеснили все остальное на периферию.

Отдавая должное опасности тотальной слежки и сбора информации обо всех, видя в этом несомненный признак, если не конца, то приближения к нему, хочется все же подчеркнуть первичность явлений духовных и морально-этических, и на них обращать главное внимание.

Шестерки шестерками и компьютер компьютером, но вот если из ста заключаемых браков распадаются восемьдесят (включая венчанные), то к чему вам еще что-то добавочное, чтобы понять – мы зашли слишком далеко. А ведь статистика разводов ужасающа. Люди не уживаются, не мирятся, режут по живому и сплошь и рядом заходят на второй или третий круг в попытках приземлиться на лужайку счастья. Это значит, что люди стали спесивы, неуживчивы, блудливы, непостоянны, завистливы к чужому счастью и проч. Стали такими, какими их называл Павел в послании к Тимофею. И каких нам еще шестерок не хватает, чтобы понять – беззакония умножились и любовь оскудела.

Аборты. При нашей чахлой демографии, выезжающей на статистике с Кавказа, нам ли еще убивать ежедневно детей тысячами? И что это, как не пиршество Молоха и не преддверие антихристового царства? О каких компьютерах еще нужно говорить, когда и так все ясно. Впрочем, и о компьютерах стоит говорить, поскольку они не только облегчают эрудиту поиск информации, а студенту – написание курсовой. Они облегчают доступ к порнографии, наркотикам и прочим запретным прежде вещам для всех, начиная с безусого юнца и заканчивая мужиком на пенсии. Люди развращаются. Творят, как говорит апостол, «всякую нечистоту с ненасытимостью». Вот, время от времени в СМИ проскальзывает информация, что там или сям какая-то парочка решила заняться любовью в людном месте. Это дело под хохот и комментарии записывают на видео с телефонов и размещают в сети. Так вот, да будет вам известно следующее мудрое изречение, родившееся на Востоке: если мужчина ляжет с женщиной среди белого дня в людном месте, и никто не остановит их, то миру стоять не долго! Все! Никакого компьютерного концлагеря. Одного разврата довольно.

Есть вещи не такие жуткие, даже невинные и вошедшие в милую привычку. Но присмотрись к ним и вздрогнешь. Например, у нас привычным стало фотографировать богослужения. То ли для отчетности, то ли на добрую память, то ли для храмовой стенгазеты. Но помилуйте, это ведь десакрализация молитвы и службы. Епископы и священники на некоторых службах (в праздники – особенно) вынуждены чувствовать себя не как в Доме Божием, а как на красной дорожке, чему виною – бесконечные вспышки фотоаппаратов, профессиональных и любительских. Даже евхаристический канон не избегает этого специфического звука щелкающей камеры. А ведь любой учебник Литургики с легкостью докажет вам, что Служба Бескровной Жертвы непосредственно связана с Сионской горницей и Тайной Вечерей. И мы все это знаем! Ну хоть убейте меня, не могу я представить, даже в горячке, присутствие фотографа на Тайной Вечере и при умовении ног. Тут одно из двух: либо наша служба есть что-то другое (избави Бог!), либо мы что-то забыли и что-то с чем-то перепутали. Вот вам и конец света, друзья-товарищи, дамы и господа, братья и сестры. Запрет на фото и видео съемку в храме так же естественен, как и запрет на привод в храм домашних животных и приход в пляжной одежде. Так раньше и рисовали на дверях: перечеркнутое декольте, перечеркнутую собаку, перечеркнутую папиросу и перечеркнутый фотоаппарат. Что изменилось? Камеры стали благодатны? Нет. Это мы обмирщяемся и не даем себе в этом отчет.

Социальные сети. О, социальные сети! Я наживу себе несколько новых врагов, но все-же скажу пару слов. Простите меня, если умеете. В этих самых сетях можно дружить и общаться, учиться и спасаться. Можно, к сожалению, сходить с ума, сжигать бесценное время, развращаться и других развращать. Как везде. И все это вполне понятно относительно мирских людей. Но это вовсе перестает быть понятным относительно давших обеты, т.е. монашествующих. Человек ушел из мира или не ушел? Если ушел, то почему его улыбчивое фото можно видеть на любом континенте? А если «якобы ушел», то зачем тогда уходил? То есть он физически ушел из своей Хацапетовки и водворился в обитель, чтобы теперь умом гулять по всей вселенной и всюду оставлять свои фотографии. Виртуально гулять, но ведь гулять. И еще не известно, какие прогулки опаснее. Вот страничка некой матушки вся в котиках и разноцветных шариках. А вот страница какого-то высокопреподобия, полная всякой чепухи. И зачем это? Ведь сумасшедшему и разлагающемуся миру нужна монашеская молитва и только молитва. Все остальное можно оставить мирянам. И, опять-таки, трудно (невозможно) представить о. Кирилла (Павлова) со страницей в Instagram, о. Иоанна (Крестьянкина) в Одноклассниках или о. Паисия Святогорца в Контакте. Мы их уважаем и цитируем, но подражать не спешим. Зато спрашиваем: Куда это старцы подевались? Как куда? В Одноклассниках сидят.

Духовное всюду важнее электронного. Это только потом, когда духовное падение совершилось, электронное обеспечение подтягивается, чтобы закрепить греховный успех и его растиражировать.

Христа нужно было узнать в Духе, а не по внешнему виду, и Антихриста нужно будет узнать в Духе, а не по запаху серы и когтям на руках. Пытаясь духовно разобраться в окружающей жизни, остается горько вздыхать и возлагать надежду на одного лишь Бога. Мы теряем духовную зоркость и чуткость, и покуда Церковь потихоньку обмирщается под колоссальным и неослабевающим натиском лукавого мира, люди в миру просто сатанеют. Со временем будет так, что и заговорить на некоторые темы будет невозможно. Либо не поймут ни слова, либо со старта камнями закидают. И пока печальные времена этого неизбежного безумия не настали, будем говорить на разные темы. В том числе и о приоритете духовного над материальным.

Зачем? (22 сентября 2017г.)

Смотрел как-то давно документальный фильм о жителях японского острова Окинава. На этом острове есть известная школа каратэ. И среди прочих персонажей в фильме был старик, много-много лет занимающийся этим спортом и тренирующий молодых. Его спросили на камеру: зачем вы занимаетесь этим не спортом даже, а боевым искусством? Я подумал тогда: «Что за вопрос глупый?! Мне, например, и так ясно, зачем по мешку бить и ноги задирать. Ноги нужно задирать, чтобы эффектно бить по голове противника в присутствии посторонних зрителей. А вообще заниматься надо, чтобы быть самым “крутым” во дворе или в районе; или сниматься в кино, как Ван Дамм или Брюс Ли; или служить в войсках специального назначения. Пожалуй, всё». Старик с Окинавы разрушил мои представления. Он сказал: «Я тренируюсь всю жизнь, чтобы сохранить здоровье, которое мне нужно главным образом для того, чтобы кормить семью». Потом еще что-то сказал про семью. А закончил словами: «И, конечно, я должен быть сильным, если будут вдруг обижать мою семью». Всюду у него была семья, и не было в мотивах ничего эффектного и яркого. Только одно жизненное – и это было потрясающе.

Но потрясающе еще и то, что, распространяя удивленный взгляд дальше, мы можем обнаружить, что не знаем вообще мотивов и намерений тех людей, чьи дела у нас на виду. Это может относиться к целым культурам. Зачем японцы улыбаются? Зачем негры танцуют? Ответы ведь не так просты. Может это относиться и к людям. «Я думал, что сосед такой экономный и на трех работах вкалывает из-за того, что жадный. Деньги любит. А у него на руках, оказывается, парализованный отец, и много денег уходит на сиделок и лекарства». Да что говорить! В голове у Винни Пуха опилки, у меня же – иллюзии и предрассудки. Греховный туман, искажающий действительность. Это касается вещей элементарных, находящихся вечно перед носом, о которых и думать как-то стыдно. И так всё кажется понятным.

Зачем вот мы едим? Легкий вопрос, правда? Чтобы жить, двигаться и т.д. Ответ неверный. Этот ответ из области механистического мировоззрения Нового времени, согласно которому человек – мыслящая машина, и только. Машине нужен бензин, человеку – яичница. Вот, мол, и вся разница. Это басурманство вбито в головы миллионов. На самом же деле функция поддержания жизни вовсе не единственная. Есть еще то, чего нет у машины, а именно – наслаждение. «Богатых в настоящем веке увещевай, чтобы они не высоко думали о себе и уповали не на богатство неверное, но на Бога живаго, дающего нам все обильно для наслаждения» (1 Тим. 6: 17). Эта мысль о наслаждении (и непременном затем благодарении) проходит через всё Писание. Есть она и в «Учении двенадцати апостолов». А что еще важно, так это то, что пища существует для общения. И обстоятельное общение людей почти всегда предполагает преломление хлеба, как и наоборот – преломление хлеба предполагает сотрапезника.

Непринужденно болтая о том о сем, или решая проблемы сложные, или обсуждая что-то, или радостно общаясь с тем, кого не видели, мы всякий раз или накрываем стол, или ищем уютный столик в кафе, или просто спешим заварить чай и отыскать печенье. Праздник на приходе немыслим без обеда, как немыслима без накрытого стола свадьба или день рождения. Общение без еды почти отсутствует. Энергетическая ценность продукта – это последнее, чем стоит здесь интересоваться. Главное, чтобы было с кем хлеб разломить и чтоб было понимание, что еда – от Бога. Чтобы знать, Кого поблагодарить.

Точно так же и с супружеством. Люди женятся не только, чтобы род продолжать. Совсем не только. Супруга дается мужу, например, в утешение. Сказано: «Источник твой да будет благословен; и утешайся женою юности твоей, любезною ланью и прекрасною серною» (Притч. 5: 18–19). Утешайся! Утешают же, как известно, унывающих, уставших и перепуганных, что есть точное словесное описание современного человека. А еще она (жена) – помощница, о чем в самом начале Библии сказано. А еще сказано: «Во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа» (1 Кор. 7: 2). Вон сколько. И в утешение, и в помощь, и во избежание блуда. А дети – это как бы само собой понятно. Чего о них говорить? Хотя и о них нужно говорить. Только не сейчас.

Мы затеяли важный разговор, касающийся качества жизни, ибо внутренняя, незримая и ценностная часть жизни формируется именно мотивацией, видением цели. Неправильная же мотивация или слепые действия делают из человека суетящийся манекен, а плоды трудов развевают по ветру. Зачем вот мы спим? Для отдыха, говорите? А может, для бесплатных путешествий? Человек спящий вовсе не машина, стоящая в гараже. Та мертва, а этот жив. И он может летать во сне (даже в старости) или бывать в местах незнакомых. Или вдруг среди сна может вспомнить забытый грех и проснуться в поту. Свести сон к одному лишь физическому отдыху – это не что иное, как бесчувственное упрощение жизни, свойственное опять-таки новейшему времени с его погоней только за деньгами и успехом. И кто еще помнит из нас о том, что работа тоже дана человеку не только в наказание и для пропитания, но что в ней может и должна таиться радость? Радость изобретателя, видящего свой самолет оторвавшимся от земли. Радость садовника, обрывающего созревшие яблоки. Радость матери, красиво заплетшей дочкины косички на первый звонок. И так далее. Забыть о радости в труде – это значит так испортить свою жизнь, что только и останется завидовать, ворчать, напиваться после работы и ходить на митинги «за хорошую жизнь».

Человек не может «просто есть», «просто уснуть и проснуться», «просто влюбиться»… Ничего у него не просто, потому сам он не прост. Всюду он, сам того не желая и иногда не замечая, засовывает то руку, то нос в иные миры. Всюду на него дует какой-то сквозняк из иного измерения. И мокрый нос нужно держать по ветру именно этого сквозняка, а не так вот уткнуться взглядом в землю и жевать свой бутерброд с мыслью: «Почему жизнь ко мне несправедлива?»

Мы тронули тугую струну, и, кажется, она зазвенела. Но подкрепим свои догадки напоследок и голосом признанного авторитета: «Следует целиком обратить взор ума на самые незначительные и наиболее легкие вещи и дольше задерживаться на них, пока мы не научимся отчетливо и ясно усматривать истину» (Рене Декарт. Правила для руководства ума).

Любовь (29 сентября 2017г.)

Люди должны любить друг друга. Это истина прописная, вместе с тем почти никем не исполняемая и к тому же замусоленная долгими разговорами вокруг нее да около. Чтобы любить, нужна благодать и готовность на жертву. Иначе – только эгоизм и утомительное словоблудие. И, не правда ли, когда слышишь об обязанности любить, то, с одной стороны, чувствуешь, что нужно сделать что-то о-о-очень большое. А с другой стороны, возникает провокационный вопрос: «А что, собственно, делать?»

Если к любви относиться не как к приятной эмоции, а как к полю, которое нужно возделывать, то нужны конкретные упражнения, конкретные действия по приближению к цели. Например, прежде чем что-то хорошее делать, нужно учиться хорошо думать о людях. Все наши видимые дела вырастают из невидимых мыслей. В конечном итоге мы поступаем именно так, как мыслим. Вот увидел из окна своей колесницы остановившиеся и мигающие машины (в ДТП попали) и можно процедить, проезжая мимо: «Доездились, растяпы», а можно сказать: «Бедняги. Помоги им, Господи». Дело кажется не стоящим выеденного яйца, но это не так. Это два совершенно разных отношения к жизни и людям, за фасадом которых скрываются совершено разные поступки, соответственные мышлению. И я никогда не скажу плохого слова о человеке, тем более не подниму на него руку, не напишу донос, если прежде не уничижу его в помысле. Точно так же, думаю, дела обстоят и у вас. Заставлять себя хорошо думать о людях, не осуждать их, сострадать им, не радоваться их унижению – это и есть попытки стяжать любовь, хотя ничего заметного еще не сделано. Вся работа происходит внутри, невидимо.

Вы пошли на пикник. Что-то жарили, что-то откупоривали, о чем-то говорили с семьей или друзьями. Потом настало время возвращаться домой. Нужно потушить костер, чтобы ничего не тлело. Нужно подобрать за собой весь мусор и объедки, стекло, пластик и прочее. Нужно сделать все так, чтобы вы сами пришли через неделю на это же чистое место с удовольствием или другие пришли туда. Не в грязь, вами оставленную пришли, а на чистое место. И это не ахти какая, но все же любовь. Это человеколюбие. Так же как человеколюбием является отказ шуметь или слушать громко музыку с наступлением позднего вечера. Справа и слева через стенку отдыхают люди, и их нужно уважать. Может, уснули маленькие дети, и матери рады нескольким часам тишины. В любом случае нужно думать о людях, потому что мы не одни на свете живем. И если это не та высокая и сверхъестественная любовь, о которой говорится в Евангелии, то это нечто элементарное и необходимое, без чего не будет никогда ничего большего.

Во всем, как вы хотите, чтобы поступали с вами, и вы поступайте так же и не делайте другим того, чего себе не хотите. Эта двуединая заповедь просвечивает сквозь всякое старание не причинять людям страданий, наоборот – облегчать им жизнь. Каждый день предоставляет нам немало случаев, чтобы поупражняться в этом занятии. Особенно чиновникам. У них есть соблазн смотреть на людей как на назойливых мух. Особенно начальникам. И у них есть та же опасность. Стоит между людьми возникнуть разделяющей границе в виде окошка в кассе, или прилавка, или стола в присутственном месте, как их отношения рискуют выстроиться в форме сдержанного противостояния. «Скажите, пожалуйста… », «Чё пришел?», «Не могли бы вы… », «Говорите быстрее», «Я бы очень хотел… », «Ничего не знаю. Придите завтра». Один унижен, второй высокомерен. А раздражены оба. Всего этого очень много. Слишком много. И это даже понятно. Человек не Ангел. Он устает. От многолюдства устает особенно. У него свои проблемы есть, до каких никому нет дела. Его бы самого пожалеть, этого чиновника или начальника. А к нему все ходят и ходят, просят и просят, надоедают и надоедают. Это понятно. Но должно быть так же понятно, что все эти ситуации и есть школа взаимного терпения, кротости, братской любви, наконец. Такова любая очередь, хоть в поликлинику, хоть в паспортный стол. Такова любая толкотня, хоть в метро в час пик, хоть в гардеробе театра после представления.

Совершенно невозможно двигаться к совершенству, пренебрегая рабочими и служебными обязанностями, делая свою работу тяп-ляп. Ты кондитер? Делай свое дело с мыслью о тех, кто будет твои изделия есть. Ты штукатур? Плиточник? Думай о тех, кто будет жить в доме, тобою обустроенном. Водитель, портной, доктор, инструктор по вождению… Это всех касается. Человек должен делать свою работу так, чтобы его благословляли пользователи его трудов. Благословляли, а не проклинали и не злословили. Здесь одним мастерством не обойдешься, поскольку есть мастера жадные, мастера хитрые, мастера, никого не любящие. Здесь нужно к мастерству добавить сердце, заботящееся о клиенте, видящее в нем брата. Вещь элементарная, однако довольно редкая.

Нужно думать о людях и, конечно, думать хорошо. Лишний раз их обижать и жизнь им усложнять не надо. Вспышки раздражения с их стороны стоит гасить благоразумным терпением. Все это любовь, доступная нашей худости. По крайней мере это путь к ней.

Вряд ли нам придется совершить какие-то большие дела. Будем довольствоваться делами маленькими, которыми полон каждый день. Как говорил один из Оптинских старцев: «Святой Герасим был велик – у него был лев. А мы маленькие. У нас кот». И поглаживал при этом котофея, примостившегося у него на коленях.

Время, которое нужно беречь (7 октября 2017г.)

Самые дорогие вещи в жизни – это те, которые не имеют цены. За которые, сколько бы ни заплатил, а не приобретешь, и не купишь. Нет таких магазинов и товарных баз. Очевидно, что есть много дорогого, которое можно купить, поднатужиться, украсть, в конце концов. Но есть вещи, которые не украдешь и не купишь. И из них главная – это время. Мы богачи, пока у нас есть время.

… Разбойник на кресте за пару часов купил себе вечность. Терпеливым страданием и открывшимися глазами на Христа, распятого рядом. Но мы с вами транжиры и моты. Транжиры и моты не бесценных слов, как говорил Маяковский: «Я бесценных слов транжир и мот». Мы транжиры и моты нашего времени, которое утекает сквозь пальцы. И вот ты уже превращаешься из мальчика в подростка, из подростка в юношу, из юноши в молодого человека, потом в дядьку, потом в деда. И там, глядишь, уже раскрыла пасть могила… Ее уже видно, она не за горизонтом, она уже ближе. А ты всё тратишь время свое и тратишь, бесценные часы, дни, годы, на всякую чепуху.

Когда калькуляция будет подведена, нам будет жутко стыдно. От того, что мы сказали много ненужных слов. Прожили много бесполезных, пустых, вообще, никудышних дней. Думали кучу разных мусорных мыслей. Как будто мы подрядились на помойке лазить. И всякая помойная мысль залезала в нас, и жила в нас, и мы жили с нею, и хорошо нам было с этой помойной мыслью. Стыдно будет ужасно. Потому что хорошего в нашей жизни чрезвычайно мало. Чрезвычайно. По нашей собственной вине.

Лучше всего это, пожалуй, изображает литературно и кинематографически известная сказка Евгения Шварца. «Сказка о потерянном времени». Где она выходит за рамки соцреализма, какой-нибудь там детской литературы, а уже прикасается к Евангелию и к таким смысловым вещам. И так бывает. Например, Николай Островский сказал, что жизнь дается человеку один раз, и прожить ее нужно так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы. В этом куске текста, который мы все когда-то учили наизусть, Островский вышел за рамки соцреализма и рамки собственного романа «Как закалялась сталь», и прикоснулся к чему-то большему. Потому что действительно мучительно стыдно. Так вот смотришь назад… «И прожили мы больше половины, как сказал мне старый раб перед таверной, мы, оглядываясь, видим лишь руины». Взгляд, конечно, очень варварский, но верный. Руины сзади, а что впереди? Впереди Суд Божий. А позади руины. Позади бесцельно, пусто прожитые годы. Мы теряем их.

И как в киносказке, бесы с вениками ходят и подметают наши потерянные секунды. Эти старички, молодеющие на чужом потерянном времени, и маленькие дети, стареющие на глазах оттого, что они дурно живут. Это правда. Это евангельская правда. Бесы сильнеют от нашей бездумной жизни. И мы стареем раньше времени от нашей бездумной жизни. У вас было много времени, но вы его … профукали. Но у вас еще есть время.

Умоляю вас, именем Господа Иисуса Христа, не профукайте и его. Проживите остаток жизни правильно, красиво и полноценно. Словно Волга вольная течет. А не как ручей, который курица переступит.

Четыре (11 октября 2017г.)

Своих «Братьев Карамазовых» Достоевский пишет как «историю одной семейки». В главных персонажах, связанных кровными узами, должна уместиться Россия с точки зрения психологических типов. Идея грандиозная и простая одновременно. Четырьмя первоэлементами древние определяли все относящееся к видимому миру. Огонь – вода, земля – железо. Так же и классифицированные еще в античности флегматики, сангвиники, холерики и меланхолики охватывают все человеческие темпераменты. С оговорками, конечно, но охватывают. Есть к тому же и промежуточные состояния. Так, между севером и востоком есть северо-восток, между югом и западом – юго-запад (сторон света ведь тоже четыре). Следовательно, и между сангвиником и холериком может быть нечто среднее, и четырьмя ярко очерченными типами, допуская нечто промежуточное, можно описать основные характеры народа.

Митя, Ваня, Алеша и Смердяков. Из этих стихий состояла Россия Достоевского перед тремя революциями, одной гражданской войной и двумя мировыми войнами. Такой она стояла перед его умным взором до коллективизации, культа личности, оттепели, освоения космоса, горбачевского предательства и ельцинского броневика. Интересно, найдем ли мы эти типы сегодня? Если да, то Россия сохранила себя с точки зрения человеческих характеристик. А вдруг нет? Тогда мы уже другие, или те же, но радикально изменившиеся. То есть какая-то уже совсем другая Россия, которую нужно изучать по другим книгам. Приглашаю вас к размышлению на тему, зная, что исчерпывающего ответа не будет. Но все же…

Митя. Это сильный и неуемный человек. Он страстный, страшный в гневе или хмелю, но честный. Деньгам цены не знает. Для него они всегда средство. Красть, плести интриги – не его стиль. Чужую вину на себя взять он способен. В бой пойти может. Слабого если обидит, то раскается. В правду верит, в любовь тоже верит. Большое дитя с тяжелыми кулаками. Вы таких видели? Лично я видел.

Иван. Далеко зашедший теоретик. Сердце в нем холодное, эгоистичное, а умная голова все время придумывает себе и своему своеволию оправдания. Благо силлогизмы составлять западная наука научила. Иван ведь западник и умник. Он холодный, как змей, и любую теорию выдумать способен. Или из баловства, или из бунта против Бога. Потом эти теории заживут самостоятельной жизнью, хоть бы автор в них и раскаялся.

Алеша – это душа семьи после смерти матери, загнанной в гроб отцом-изувером. Только мать была почти бессловесная, а Алеша умный и говорить может. Он близ старца, за всю семью молитвенник. Ему жалко всех. Всех понять хочется. От грехов человеческих он не отворачивается, но стремиться к евангельской любви ему это не мешает. И в монастырь он идет не оттого, что перед барышнями робеет или фантазировать о духовности любит. Он узнал, сердцем узнал, что во Христе правда, и размениваться не хочет.

Ну, и Смердяков. Его-то вы точно видели. Этот говорит: «Лучше бы Россия Наполеону сдалась, тогда бы мы сегодня в цивилизации жили». Смените в этой фразе Наполеона на Гитлера, и вы сразу поймете, как часто с этим типом встречались, хоть в жизни, хоть в прессе, хоть в телевизоре.

Вот они четверо. Как четыре стороны света и как четыре начальных элемента китайской натурфилософии. Видели мы их или нет? Конечно, не в том виде, в котором их образы экранизировал Пырьев, и не так, как их покойный Илья Глазунов в иллюстрациях к роману изобразил. От внешности нужно отвлечься. Алешу, к примеру, не стоит только по рясе отыскивать. В рясе может и Смердяков ходить. Никого не любящий Иван тоже может в сан облечься. Дело в душевном типе. В направлении жизненных сил.

Митю можно определить как русскую натуру, не обработанную Евангельской благодатью. Это природный русский человек, где слово «природа» противостоит словам «культура», «цивилизация», а если не противостоит, то перекрывает их собою. Даже странно, отчего он в башмаках и камзоле, а не в лаптях и рубахе. По-моему, множество русских людей именно таковы. С ошибкой скроены, но крепко сшиты.

Вот уже Иван – это русский человек, прошедший школу любви к западным ценностям. Обработка своеобразная тут была. «Русского буйства» он сторонится; «русское хамство» ему претит; на «русскую грязь» он по-заграничному морщится. Он русский по языку и крещению, но внутри у него холодно, как в погребе, несмотря на слова о «слезинке одного ребенка». Да и ум его весь какой-то не созидательный, ядовитый. Таких русских людей, думаю, тоже очень много.

Алеша – это русский человек, ставший на путь Евангельской жизни. Это обрабатываемая природа. Еще не готовый святой, но лишь возможность святости. Как юный Сергий, только вынашивающий мечту о жизни монашеской. Это оправдание всей семейки. Таких людей, к счастью, немало. Может ли быть их много? – вопрос. Да и какими цифрами измеряется здесь понятие «много»? Они есть. Никогда не исчезали пока. И это тип связующий, потому что Мите с Иваном говорить не о чем. Иван со Смердяковым, если и поговорят, то договорятся до отцеубийства. А Алеша, он со всеми близок, и общение с ним никому не вредит. Даже отца своего, все почти человеческое растерявшего, он не презирает и не осуждает.

Смердяков же – это и не природный человек в необработанном виде; и не человек, ставший на Евангельский путь; и не человек западного ума и воспитания. Это нравственно сгнивший русский человек. Поговорить ему приятно про западную культуру и про то, что чудеса – это глупости, но собственно культуры у него нет, и сердце его не там. У него уже почти нет сердца. Делось куда-то или отсутствовало изначала. Все же вспомним, от какого отца он зачался. Этот персонаж тоже в нашей жизни присутствует.

И вот я спрашиваю сам себя после всего сказанного, Россия мы или уже не Россия? Думаю, что мы все та же Россия. Кому любовь до смерти, кому в тюрьму без вины. Разговоры о Боге в трактире, святость по соседству с полным неверием. Все есть. Да, конный экипаж сменился автомобилем, штиблеты – туфлями, и бреемся мы (кто бреется) не у цирюльника, а дома перед зеркалом. Количество подобных перемен огромно, оно застит глаз, и кажется, что все поменялось в корне. Но вот корень-то и цел. Одни ветки пообломало. И в некоем старике вдруг без ошибки узнаешь масляные глазки Карамазова-старшего, хотящего «в чине мужчины подольше пожить». А в другом философе разглядишь Ивана, с которым в эту самую ночь бес разговаривал. Про тех, что «всю Россию ненавидят» и говорить не приходится. Они сами хотят, чтоб их услышали и узнали. Конечно же, есть и Алеша. А если рядом его нет, то есть те, кто с ним лично знаком или о нем слышал.

Икона на бумаге (13 октября 2017г.)

Иконка на бумаге, иконка на странице газеты или журнала, иконка на обложке блокнота, полный иконных изображений календарь. Все это видели. Это привычно и неудивительно. Но возникает вопрос: насколько это нормально? В этом огромном потоке священных изображений, запечатленных на материале легковесном и недолговечном, нет ли чего-то опасного, оскорбительного для святыни? Вопрос может показаться странным, но тем не менее.

Вот цитата из догмата Седьмого Вселенского Собора. Устанавливая связь между образом и Первообразом, Собор затем велит «полагати во святых Божиих церквах, на священных сосудах и одеждах, на стенах и на досках, в домах и на путях честные и святые иконы, написанные красками и из дробных камений и из другого способного к тому вещества».

Давайте посмотрим внимательно на перечень мест, достойных для помещения святых изображений. Это стены церквей, священные сосуды, одежды, доски, дома. По материалам это дерево, ткани облачений, оштукатуренный камень и т.п. И если в начале, начиная разговор о современном обилии иконных изображений на бумаге, было отмечено, что материал этот – бумага – легковесный и недолговечный, то материалы упомянутые в тексте догмата тверды, тяжелы и рассчитаны на очень долгий срок служения.

Это может показаться мелочью, но вряд ли это так. Можно попробовать представить, как отнесся бы наш благочестивый предок, тем более святой отец, к необходимости напоминать мелким шрифтом в конце газетного листа: «Газета содержит священные изображения. Просьба не использовать ее в бытовых нуждах». Действительно, газету с иконными ликами может кто-то использовать как оберточный материал, ее просто могут выкинуть, и ветер будет трепать ее у ног прохожих. Да и просто лежащие кипами в типографиях и издательствах газеты с иконами вызвали бы у отцов культурный шок.

Это раньше иконоборец должен был яростно отнимать образ, колоть его копьем, жечь, бить на куски. Сегодня иконоборцем человека может сделать простая невнимательность или халатность. Возьмите хотя бы календарики с ликами. Год прошел, куда девать календари? Засовывать в отделение кошелька? Кстати, известная практика. Священникам на приходах регулярно приходится устраивать странное аутодафе из вышедших из пользования календарей, газет и журналов, и это не может не печалить и не настораживать одновременно.

Именно из страха прогневать Бога, оскорбить Богоматерь или святого, люди нередко вырезают святые изображения из самых разных изданий, и это рождает еще одну странность. А именно – этих разномастных, маленьких иконок становится до абсурда много. Количество икон не должно стремиться к бесконечности. Иногда довольно одного молельного образа, как в келье у святого Серафима, который притягивал бы взор и не давал развлечься. Может быть их и больше. Но так, чтобы иконы висели приклеенными и наколотыми, лежали и пылились повсюду, так быть однозначно не должно. Это не рождает благоговения. Это рождает смущение.

Не все здесь зависит от нас. Икону сегодня можно встретить и в виде наклейки на винной бутылке. Причем самого заурядного или даже гадкого вина, категорически не годного к Литургии. И мы устанем судиться с производителем, если захотим прекратить это, по сути, кощунство. Могут быть и иные прецеденты, от Церкви и христиан напрямую не зависящие. Оставим это до времени. И вернемся к себе, к тому, что от нас зависит.

Увеличение количества всегда угрожает потерей качества. Вырвав написание икон из рук иконописцев, превратив само «написание» в производство, т.е. в штамповку и перепоручив штамповку машинам, мы получаем некую новую реальность, прямо относящуюся к Седьмому Вселенскому Собору. Икона, превратившись в маленькую, изготовленную на типографской машине из материала легковесного и недолговечного, не обличает ли веру нашу, веру современного человека? Может это некое указание на то, что сама вера наша становится утилитарной (помещающейся в кошелек), легковесной, не способной пережить века? Все-таки фрески Рублева смотрят на нас до сих пор, а вот отжившие свой срок календари со святыми ликами ежегодно сжигаются за ненадобностью.

Есть в этом что-то соответствующее эпохе, что-то современное и страшное.

Немцы в городе (16 октября 2017г.)

Когда в разгар Первой мировой враги искали смерти монаршей семьи и разрушения государственности, своеобразным «кровавым наветом» на династию было немецкое происхождение Императрицы и ее сестры. Слухи распускали: царица-де по телеграфу из Царского Села прямо в германский штаб все секреты военные передает, и прочие глупости. С глупостями было немало и гадостей. И народу, уставшему от войны и доверчивому ко всякой болтовне, много ли надо? Что было потом, известно. Но мало известно, что немец на Руси вовсе не есть диковинка и ни с чем злым непременно не ассоциируется.

Некогда всех вообще иностранцев называли «немцами» без различия национальности. Логика дедов была такая: раз по-русски не говорит, значит, немой. «Немец» то есть. Но здесь речь именно о природных немцах, столь известных нам по XX веку, когда схватка с ними была не на живот. И не о близких временах, а о гораздо более ранних.

В середине далекого XIII века из славного города Любека в Великий Новгород по торговым делам прибыл некто Прокопий. Может, его ранее звали иначе (сегодня трудно представить немца с таким именем), но в нашу историю он вошел как Прокопий Устюжский. Это был купец, а путь в Новгород для немцев был проторенным. Ганзейские города торговали с Новгородом (на изрядную зависть прочим русским землям) весьма оживленно. «Кошелек Руси» называли эту республику. Наш житель Любека походил по церквям Новгорода, подивился красоте церковных служб, изумился количеству храмов, заслушался воскресными перезвонами и… не вернулся домой. Раздал имущество, как патерики возвещают, и стал монашествовать. Когда преуспел в молитвах и появилась слава от народа, стал юродствовать. А затем и вовсе сбежал из полюбившегося Новгорода. Добежал до Вологодчины, до Великого Устюга, где окончил жизнь, не оставляя трудов юродства. Чудотворец и прижизненный, и посмертный. Божий человек. Русский святой. Природный немец. Земляк Гюнтера Грасса и Томаса Манна.

Пойдем еще чуть далее. Где-то в начале XV века уже не из славного Любека, но из славного Бранденбурга, и не в славный Новгород, но в не менее славный Ростов Великий зачем-то пришел немец-католик. Имя его до принятия Православия нам неизвестно. В Православии же он почитается как Исидор Ростовский. Тоже, кстати, юродивый. Прозорливец при жизни, он за точную исполняемость своих предсказаний был наречен в народе Твердислов. Память его посмертную после крепко чтил Иоанн Грозный, вообще-то не особо жаловавший немцев за уже появившуюся в его времена «лютую люторскую ересь».

У нас как-то общим местом в подходе к истории считается, что это наши люди с удовольствием бежали из своей «домашней тюрьмы» в мир соблазнов и удовольствий западной цивилизации. Тем, мол, у нас нечего делать. Чего здесь искать? «Унылые огни печальных деревень»? Ну, разве что повоевать, или денег заработать на торговле, или скрыться в наших широтах от беды на собственной родине. Но вот вам уже целых два чистых немца, пришедших на Русь за Духом Святым, хотя Он и дышит, где хочет. Причем оба приняли на себя тяжелейший вид христианского подвижничества – юродство, и в нем стяжали святость. Два! Погодите. Будет и третий.

Лет через сто после Исидора в том же Ростове Великом был еще один немец. У нас его звали Иоанн по прозвищу Власатый. То ли он стопами Исидора шел в сторону озера Неро, то ли эти редкие для всей вселенной избранные души какой-то особый Промысл Божий вел с Запада на Восток, но вы удивитесь… Этот немец тоже вел жизнь юродивого и имел дар исцелений, за что его именовали не только Власатым, но и Милостивым. Отмечен тем, что не расставался с Псалтирью. Читал ее постоянно. С нею и погребен. Псалтирь, между прочим, на латинском языке. Время упокоения – год 1581. До смуты XVII века оставалось совсем немного.

Вы только вдумайтесь, возлюбленные! Вдумайтесь и улыбнитесь. А может, и засмейтесь от радости и удивления. Может, и испугайтесь. Немцы плывут и идут сюда к нам, в эти «скудные селенья», в это вечное бездорожье и суровый климат. Идут к народу для них чужому, и сегодня-то не очень мягкому, а уж тогда… Идут гуськом, как пилигримы, из столетия в столетие, чтобы здесь, среди массовой безграмотности, читать на латыни Псалтирь, ночевать на папертях, кормиться подаянием и молить Бога за всю вселенную! Наши ведь, когда на Запад ехали и едут, то вовсе не молиться едут. Ой, не молиться. А эти! Так, может, они оттуда, из Любека и Бранденбурга почуяли и поняли в нашей земле и истории нечто такое, чего мы, живя здесь, не чуем и не понимаем? И случалось это с некоей регулярностью еще в незапамятные времена, до Чайковского и Достоевского, до буйного цвета русской культуры, понятной Западу, до всех рассуждений о загадочной русской душе.

У этой темы есть много продолжений и ответвлений. Потому что и после шли на Русь голландцы и шотландцы, французы и немцы. В разные времена шли и сейчас идут. По велению авантюрного характера, за деньгами или славой, ради интереса или по соображениям личного характера. Одни приходят и уходят. Другие приходят и остаются. И те, что остаются, часто бывают лучше тех, кто здесь родился. Потому что чужеземной душой своей они различают благоухание там, где природный русак давно принюхался. И эти новые, неожиданные братья наши как-то совершено по-особому, с нездешней остротой и глубиной чувствуют красоту и силу русской земли и русской веры. Картавя или грассируя, они говорят: «Я русский и православный!» – и слова эти дорогого стоят. Во всю историю нашу так было. А Серафим Вырицкий говорил, что до самых последних времен так будет.

Бегом от новостей (1 ноября 2017г.)

Иной человек зависим от новостей, как заядлый курильщик от табака. Новости в течение дня, новости вечером, новостная аналитика в конце недели. Что стряслось? Ну, как там? И между строк: кого убили? Что сгорело? У кого беда?

Подобно сладкому лакомству человека приучили потреблять информацию о чужих несчастьях. Спорт и погода – на закуску. Тело же информации составляют «слышания о войнах и военных слухах» (см. Мф. 24, 6) Плюс бытовые кровопролития, аварии и катастрофы.

Может, сейчас иначе и нельзя. Но вот что пишет пророк Исайя: «Тот, кто ходит в правде и говорит истину; кто презирает корысть от притеснения, удерживает руки свои от взяток, затыкает уши свои, чтобы не слышать о кровопролитии, и закрывает глаза свои, чтобы не видеть зла, тот будет обитать на высотах. Убежище его – неприступные скалы; хлеб будет дан ему; вода у него не иссякнет» (Ис. 33, 15–16)

Чудо! Заткнуть уши, чтобы не слышать о кровопролитии; закрыть глаза, чтобы не видеть зла – согласно пророку, средство, чтобы обезопасить свою жизнь. Не знаю, как во времена Исайи, но в наше время это относится к отношениям между человеком и СМИ. Слухи можно собирать и при помощи сплетен, а вот видеть зло легче всего, нажав на кнопку пульта.

Достойно внимания и то, что слова о хранении глаз и ушей предваряются словами о притеснениях и взятках. В Слове Божием нет случайностей.

Есть связь между взятками и насилием, с одной стороны, и потреблением негативной информации – с другой.

«Не я такой. Жизнь такая», – привычно говорит в свое оправдание человек, грешащий так же часто, как пьет воду.

В том, что «жизнь такая», его убеждает постоянный слух о делах беззаконных. Поток информации о притеснениях и несправедливостях словно обеляет грешника в собственных глазах. Так, мол, все делают. Что ж, плодами будет беда, поскольку чуть ранее тот же Исайя говорит: «Горе тебе, опустошитель, который не был опустошаем, и грабитель, которого не грабили!