Северная Африка в IV—V веках

Вторая половина IV в. была периодом непрерывного роста влияния донатизма в Северной Африке. Преследования, которым подверг донатистскую церковь Констант, могли только повысить в массах ее авторитет церкви «мучеников». С приходом к власти Юлиана в 361 г. гонения на {215} донатистов прекратились, император-язычник и его представители в Африке оказали им даже известную поддержку в борьбе с ортодоксальной церковью. Донатистские епископы были возвращены из ссылки. Воспользовавшись благоприятной ситуацией, донатисты из Нумидии с помощью вооруженных отрядов и при поддержке провинциальных властей захватили католические церкви в мавретанских городах Типасе и Лемеллефензе и изгнали оттуда католических клириков [580]. Участие донатистов в восстании Фирма привело к изданию декрета Валентиниана от 373 г., запрещавшего исповедание донатизма (вторичное крещение) и лишавшего клириков оппозиционной церкви налогового иммунитета [581]. При последующих императорах конца IV в. издавались все новые и новые антидонатистские декреты: были запрещены богослужебные собрания донатистов, членам их церкви запрещалось наследовать и принимать дарения, за исповедание донатизма был установлен денежный штраф. Законы, направленные против донатизма, стали издаваться особенно часто после подавления мятежа Гильдона. Однако все эти мероприятия правительства империи, относящиеся к концу IV и первому десятилетию V в., не дали значительного эффекта. Напротив, донатистская церковь продолжала крепнуть, а позиции ортодоксального христианства были основательно подорваны.

По данным католических авторов, относящимся к последним десятилетиям IV в., донатизм был в это время религией подавляющего большинства населения Северной Африки [582]. Католические клирики во многих районах подвергались систематическим преследованиям. Августин пишет о «тираническом владычестве донатистов в отдельных африканских областях, городах и больше всего в чужих имениях»; десятилетие между 388 и 398 гг. в его изображении было периодом власти донатиста Оптата Тамугадского над всей Африкой [583]. Но и после подавления восстания {216} Гильдона и казни Оптата отправление католического культа по-прежнему было опасным делом. Еще в конце IV в. ортодоксальная церковь испытывала острый недостаток в клириках [584], а на Карфагенском соборе 401 г. католический епископ Аврелий заявлял: «Многие церкви до того пусты, что не имеют ни одного хотя бы малограмотного диакона» [585]. В дальнейшем католики пытались добиться примирения с донатистами: Карфагенский собор 403 г. выступил с предложением созвать совещание представителей обеих церквей для обсуждения разделявших их разногласий. Донатисты ответили на это усилением борьбы с католической церковью [586]. В 404 г. католический собор направил делегацию к императору Гонорию с просьбой об оказании помощи в защите от вооруженных нападений донатистов. Были изданы еще более строгие, чем ранее, антидонатистские законы, донатизм официально был объявлен ересью, но четыре года спустя католические епископы вновь были вынуждены просить императора о защите [587].

Приведенные факты показывают, что в конце IV — начале V в. значительно возросла популярность донатизма в широких слоях провинциального населения. Ничем иным нельзя объяснить то обстоятельство, что ортодоксальная церковь, которая большую часть этого периода пользовалась активной поддержкой государственной власти, терпела столь сокрушительные поражения от донатизма. Значительный интерес для сравнительной оценки того влияния, которым обладали обе соперничавшие церкви в различных районах Римской Африки, представляют данные о количестве епископов, присутствовавших на совместном соборе обеих церквей 411 г. [588]. По этим данным, к моменту собора в Проконсульской провинции из 137 епархий в 42 были и католические, и донатистские епископы, в 62 — только католические и в 33 — только донатистские. В Бизацене, где было примерно 100 епархий, 92 епископские кафедры занимали католики и 98 — донатисты (в 30 епархиях были епископства обеих церквей). {217}

Таким образом, в Проконсульской Африке влияние католической церкви оставалось преобладающим, а в Бизацене силы были примерно равны при небольшом преобладании донатистов [589]. Иным было положение в Нумидии и Мавретании. Из 124 нумидийских епархий 58 имели только донатистские епископства, 46 — и католические, и донатистские, и только 20 были исключительно католическими. В Ситифенской Мавретании 13 донатистских епархий и 9 совместных приходилось только на 5 католических, в Мавретании Цезарейской 11 епархий разделялись между двумя церквами, 16 принадлежали донатистам и 8 — католикам. Эти цифры показывают абсолютное преобладание донатистской церкви в Мавретании и особенно в Нумидии (для последней этот вывод подтверждается также данными церковных авторов) [590].

Некоторые исследователи объясняют распространенность донатизма в Нумидии и Мавретании этническим фактором — преобладанием в этих провинциях нероманизованного берберского населения, а в самом донатизме видят выражение «национальной оппозиции» берберов римскому господству [591]. При этом обычно ссылаются на известные пережитки туземных языческих культов, в особенности культа Сатурна, в африканском христианстве, воспринятые впоследствии донатизмом, что якобы свидетельствует о его связи с воспоминаниями о былой нумидийской независимости или даже о пуническом Карфагене [592]. Не приходится отрицать сравнительно слабую степень романизации сельских районов Нумидии и Мавретании и распространенность здесь еще в V в. финикийского или ливийского языка [593]. В то же время вполне возможна {218} известная преемственная связь между отдельными моментами местных языческих культов и христианством (что, кстати, характерно отнюдь не только для Африки). Однако подобная связь все же не позволяет видеть в христианстве лишь «трансформацию народной религии» и отрицать его принципиально новый характер по сравнению с язычеством, как это делает, например, Френд. Языческие культы уступали свое место христианству не только благодаря тому, что многие из них приобрели в период империи официально-государственное значение и утратили поэтому популярность в массах (хотя этот фактор и играл известную роль). Не меньшее значение имело то обстоятельство, что благодаря изменившимся социальным условиям исчезла объективная основа этих культов. Еще задолго до IV в. в Нумидии шел процесс разрушения старых родовых и общинных связей, былые кочевники-берберы превращались в колонов крупных имений либо в жителей римских муниципиев. Массовое распространение здесь христианства в III в. свидетельствует прежде всего о том, что в настроениях трудящихся слоев на первый план постепенно выступала не угасшая мечта о восстановлении независимости давно ушедших в прошлое племенных коллективов, а протест против социальной несправедливости, порожденной развитием эксплуататорских отношений. Та же часть провинциального населения, которая в III—IV вв. сохраняла свою племенную организацию и боролась за независимость от Рима, почти не подверглась влиянию христианства и отстаивала свои традиционные культы [594]. Но если в африканском христианстве нельзя усматривать лишь трансформировавшуюся туземную религию, то и донатизм, объединявший как раз наиболее широкие слои христиан, вряд ли мог быть «национальной религией» берберов. К тому же донатисты были наиболее воинствующими борцами против языческих культов. Сознание этнической общности может получить определенное идеологическое оформление только в том случае, если налицо имеются реальные социально-экономические институты, в защите которых заинтересованы представители данной этнической группы. Но у берберов, населявших территорию {219} римских провинций и давно утративших свою племенную организацию, таких институтов не существовало, поэтому не было и факторов, которые способствовали бы их идеологическому объединению на этнической основе.

Более детальное ознакомление с данными о распределении влияния католической и донатистской церквей в отдельных провинциях убеждает в том, что среди адептов донатизма были представители различных этнических групп. В такой сильно романизованной провинции, как Проконсульская Африка, оппозиционная церковь имела много последователей среди населения Карфагена, а также в таких никак не связанных с берберами городах, как Утика, Курубис, Лептис Минор или Гадрумет в Бизацене. В то же время Нумидия и Мавретания отнюдь не были сферой исключительного влияния донатистов. В ряде городов этих провинций — Каламе, Куикуле, Тагасте, Заттаре — в 411 г. вообще не было донатистских епископств, а в большинстве более или менее крупных городов — Цирте, Милеве, Тевесте, Ситифе, Цезарее и многих других — католические епископства существовали наряду с донатистскими. Интересно отметить, что католики пользовались известным влиянием в городе Thubursicum Numidarum (возникшем на месте поселения туземного племени Numidae), а в Diana Veteranorum, возникшем некогда из колонии римских ветеранов, был только донатистский епископ! [595] Подобные факты показывают неприменимость чисто этнического критерия при исследовании причин распространения донатизма. Наличие в той или иной степени последователей донатизма в подавляющем большинстве романизованных городов Северной Африки требует какого-то иного объяснения [596]. {220}

Во время епископской деятельности Августина в Гиппоне-Регии там, по его словам, было мало католиков. Донатистский епископ Фаустин запретил членам своей паствы выпекать хлеб для католических клириков. «Пекарь — инквилин какого-нибудь нашего диакона,— пишет Августин,— выбрасывал ему сырой хлеб» [597]. Отсюда следует, что к донатистской церкви примыкала в Гиппоне основная масса городского населения, в том числе мелкие ремесленники. В то же время среди гиппонских католиков были представители имущих групп и городской знати — navicularii, honorati, которые вносили в католическую церковь крупные дарения, в том числе виллы и даже целые имения [598]. Сходные данные о поддержке донатизма большинством городского населения мы имеем также для Цирты, Рузикаде, Каламы [599]. Очевидно в более или менее крупных городах, где существовали острые социальные противоречия, влияние донатистов распространялось на эксплуатируемые и малоимущие слои — ремесленников, мелких землевладельцев, разорявшихся куриалов и т. п., а католическая церковь опиралась в основном на городскую верхушку [600]. В маленьких, большей частью эпиграфически не засвидетельствованных городках, представлявших собой коллективы мелких землевладельцев, где процветающий слой богатых куриалов не получил развития, донатистская церковь пользовалась исключительным влиянием [601]. Напротив, там, где этот слой, судя по эпиграфическим и археологическим данным, был особенно значителен (например в Куикуле, Типасе, Булле Регии), католическая церковь была гораздо сильнее донатистской. В эти наблюдения могут быть, разумеется, внесены {221} отдельные поправки, которые не изменят, однако, общей картины. В целом приведенные данные позволяют предположить, что донатистов объединяла не этническая общность, а прежде всего моменты социально-политического порядка.

В специальной литературе не вызывает сомнения тот факт, что наиболее многочисленную категорию донатистов составляло эксплуатируемое сельское население — колоны крупных имений [602]. Этот вывод подтверждается многочисленными данными Августина и актов церковных соборов [603]. Именно в сельской местности донатистский клир и циркумцеллионы-агонистики чувствовали себя наиболее прочно, а священники ортодоксальной церкви подвергались наибольшим преследованиям. Типичным для крупных, в том числе сенаторских, имений было такое положение, при котором их собственники были католиками, а все колоны — донатистами [604]. Этот факт позволяет, на наш взгляд, объяснить большую распространенность донатизма в Нумидии, Мавретании и Бизацене, чем в Проконсульской Африке. В этих провинциях удельный вес крупного землевладения и колоната был относительно более высок, в то время как Проконсульская провинция была наиболее урбанизированной областью Римской Африки. Соответственно в ней более значительную роль играла зажиточная муниципальная знать и те круги городского населения, которые находились под ее влиянием [605].

Мы можем заключить, что как в городах, так и в сельской местности донатистское движение объединяло различные группы эксплуатируемых классов. Выше уже отмечались некоторые черты донатизма, обеспечившие ему массовую поддержку в начале IV в. Для второй половины IV и начала V в. мы располагаем более многочисленными и определенными данными о тех аспектах учения донатистов, которые привлекали к нему симпатии эксплуатируемого слоя христиан. {222}

Участие донатистской церкви в восстаниях Фирма и Гильдона окончательно придало ей значение силы, враждебной власти Римской империи. В трудах донатистских авторов конца IV — начала V в. разрабатывается теория невмешательства государства в церковные дела. Карфагенский епископ донатистов Пармениан (70-е годы IV в.) доказывал, что ортодоксальная церковь изменила христианским принципам, призвав против «истинной церкви» вооруженную силу мирской власти. «Quid Christianis cum regibus, quid episcopis cum Palatio»,— писал он, осуждая союз католиков с империей [606]. В 403 г. глава донатистской церкви Петилиан, отвечая на призыв католического собора к донатистам собраться вместе для обсуждения разногласий, заявлял, что между католиками и представителями его церкви нет ничего общего, так как первые водружают «идолы многих императоров», а вторые — одно лишь евангелие [607]. В одном из своих полемических произведений Петилиан писал об исконной враждебности светской власти христианской вере и доказывал, что союз католиков с этой враждебной силой направлен против христианства [608]. Таким образом, с точки зрения донатистов, союз с государством несовместим с верностью христианству, такой союз является признаком язычества, обожествлявшего носителей императорской власти. Донатистский епископ Гауденций в 420 г. развивал ту идею, что светская власть вообще не может быть божественным орудием, лишь пророки представляют волю бога [609].

Для того, чтобы оценить значение подобных высказываний, необходимо учитывать, что к концу IV в. ортодоксальная церковь в Африке окончательно превратилась в ревностного апологета императорской власти. В произведениях Августина принудительное обращение еретиков и схизматиков в «истинную веру» прославлялось как выполнение христианским государством своего религиозного {223} долга [610]. По мнению Августина, «нет более сильного воина Христа, чем император» [611]. Католические соборы и сам Августин осуществляли эту теорию на практике, постоянно обращаясь за помощью к государственным властям в борьбе против донатизма. Для ортодоксальной церкви не существовало каких-либо сомнений в соответствии существующего социального и политического строя принципам христианской морали. Для Августина подчинение подданных императору, а рабов господам — подлинно христианская добродетель. Он осуждает отказ платить подати, который является, по его словам, нарушением заповеди «воздайте богу богово, а кесарю кесарево» [612]. В этих условиях понятно, что акцентируя вопрос об отношениях церкви и государства, донатистские епископы получали в свои руки важное средство агитации против католиков и демонстрации «святости» своей церкви, не запятнанной союзом с империей. Такое же значение имело прославление мучеников, погибших во время религиозных преследований. Поддержание памяти о мучениках помогало донатистским епископам изображать католическую церковь как сообщество «преследователей» (persecutores) [613] и тем успешнее подрывать ее позиции среди масс верующих.

Основной аргумент, который выдвигали католики в своей полемике с донатистами, состоял в том, что последние являются врагами «единства церкви». Поэтому важнейшая цель «теоретических» построений донатистов сводилась к оправданию самостоятельного существования их церкви, доказательству невозможности ее объединения с католиками, которые ссылались на свою общность с римской и другими церквами империи. С этим связана разработка донатистскими авторами учения о церкви как «сообществе избранных», святых, куда нет доступа грешникам или еретикам (церковь — запертый сад, hortus conclusus) [614]. За пределами этой истинной церкви, которая отождествлялась, разумеется, с церковью донатистской, находится греховный мир, к которому принадлежит и {224} католическая церковь — сообщество «предателей» и «преследователей». Поэтому ее клирики не являются подлинными клириками [615], а крещение, совершенное ими, не имеет силы. Объединение с этой церковью равносильно измене истинной вере. При разработке этой теории донатистские богословы умело использовали теологическое наследство Киприана, а также традицию африканской церкви III в. вторично крестить еретиков. Поскольку вторичное крещение было отвергнуто римской и ортодоксальной африканской церковью, оно оказалось в руках донатистов превосходным орудием доказательства исключительности, «святости» их церкви, соблюдения ею ригористических норм раннего христианства и ее враждебности «предателям». Ортодоксальные авторы, полемизируя с этим принципом донатистов и доказывая единство крещения, утверждали, что святость церкви определяется таинствами, т. е. в данном случае самим актом крещения, а не «святостью», на которую претендуют донатисты. Сама эта совершенная «святость» вообще недостижима, с их точки зрения, на земле, ее носителем является только Христос [616]. Поэтому личная святость священнослужителя не может рассматриваться как критерий его принадлежности к истинной церкви, и совершенное им крещение действительно независимо от его личных достоинств. В этой концепции, несомненно, сказывалось стремление католических теологов лишить вопрос о связи их церкви с епископами-«предателями» той остроты, которую он приобрел в начале IV в. и все еще сохранял в конце IV — начале V в. Таким образом, полемика между двумя направлениями в африканском христианстве неизбежно развертывалась — хотели того или нет участники этой полемики — главным образом вокруг проблемы отношений церкви с окружающим ее миром. Эта проблема стала центральной для широких слоев верующих в период интенсивного изменения социально-политической роли христианства, поэтому любой церковный конфликт, если он принимал достаточно широкий характер, не мог не затронуть ее в той или иной степени. Если представители ортодоксальной теологии {225} в Африке разрабатывали теории, соответствующие изменившемуся положению их церкви, то руководители донатизма использовали ту оппозицию, которую вызывали эти изменения. Следовательно, и в чисто теологическом плане конфликт между донатистской и ортодоксальной церквами отражал в известной мере борьбу различных социальных тенденций внутри христианства.

Необходимо вместе с тем отметить, что донатистская церковь не ограничивалась выдвижением идей и лозунгов, импонирующих эксплуатируемым слоям христиан, но и прямо подчеркивала свою близость к «беднякам». Донатистские епископы провозглашали свою церковь «церковью бедных», а говоря о своих единоверцах, они применяли термин compauperi [617].

Указанные особенности идеологии донатизма обстоятельно и во многих случаях глубоко изучены Бриссоном. Однако мы не можем согласиться с тенденцией этого исследователя изображать донатизм второй половины IV — начала V в. как «религию бедных» и видеть в нем последовательное продолжение и развитие религиозных концепций Тертуллиана и Киприана. Бриссон полагает, что такой характер донатизму придали «революционные циркумцеллионы», которым руководители донатизма, нуждавшиеся в их поддержке, в конце концов позволили превратить свою церковь в «церковь бедных», «слить их попытку революции с защитой оппозиционной церкви» [618]. Вместе с тем Бриссон не сомневается в искренней и последовательной враждебности донатистского епископата римскому государству [619]. Каждое из этих положений вызывает, на наш взгляд, серьезные оговорки и возражения.

Вряд ли можно согласиться с тем, что в развитии африканского христианства существовала некая единая линия: Тертуллиан — Киприан — донатизм. Во-первых, было бы неправомерно отождествлять концепции Тертуллиана и Киприана. Выше уже говорилось о влиянии на идеологию Киприана изменений социального состава христианских общин; добавим, что этого писателя вообще трудно считать сторонником некоей строгой и последовательной доктрины. Взгляды, которые им высказывались, зависели от кон-{226}кретных условий религиозной борьбы в тот или другой период, Так, настаивая на вторичном крещении еретиков и идя на конфликт с римской церковью, он в отдельные моменты требовал терпимого отношения к «падшим», призывал примириться ради единства и мира с недостойными прелатами, заявляя, что бог сам разделит праведных и неправедных в должное время [620]. Донатисты использовали в своей полемической литературе наиболее подходящие им высказывания Киприана, но в то же время на другие стороны его учения опирались католики, ведя полемику с донатистами [621]. Еще менее возможно сближать донатизм с идеями Тертуллиана. Декларации донатистов о «бедности» их церкви так же далеки от резких выступлений Тертуллиана против богатства, как их иерархическая церковная организация от примитивных христианских общин его времени. Бриссон думает, что донатисты отождествляли разделение между богатыми и бедными с разделением между греховностью и святостью [622]. Если это предположение, может быть, в какой-то степени оправдано применительно к неимущим донатистам или агонистикам, то нет никаких оснований приписывать подобные взгляды епископам или донатистской церкви в целом. Отношение донатистского клира к борьбе трудящихся против социальной несправедливости видно достаточно отчетливо из его позиции во время восстаний агонистиков. Эти восстания неизменно приводили к тому, что донатистская церковь оказывалась в одном лагере с государством и имущими классами и вместе с ними вела борьбу против своих вчерашних союзников.

Отношение руководителей донатизма к государственной власти вообще далеко не всегда определялось провозглашенным ими принципом невмешательства государства в церковные дела. В период правления Юлиана донатистские епископы не только обратились к языческому императору с просьбой о разрешении их вероисповедания, но и воспользовались помощью провинциальных властей для разгрома католической церкви в Мавретании. Этот факт {227} неоднократно использовался впоследствии против них католическими полемистами [623]. В 90-х годах IV в. донатистский карфагенский епископ Примиан, преследуя группу епископов своей церкви, не признававших его полномочий, опирался на поддержку городских магистратов и провинциальных властей. Впоследствии, желая лишить сана некоторых оппозиционных ему епископов, он передал это дело на рассмотрение проконсула язычника Герода, который подтвердил притязания Примиана [624]. Таким образом, когда ситуация это позволяла, руководители донатизма точно так же опирались на поддержку императорских властей и отдавали на их суд свои церковные дела, как это делали католики.

Донатистская церковь не была также вполне последовательной в отстаивании своих собственных религиозных принципов. На одном из донатистских соборов было решено разрешить прием в церковь «предателей» без вторичного крещения. По-видимому, это решение обусловливалось позицией мавретанских епископов-донатистов, так как в Мавретании обычай вторичного крещения вообще не был популярен [625].

Все эти факты из истории донатистского движения позволяют заключить, что такие черты его идеологии, как провозглашение своей церкви «церковью бедных», принципиальное противопоставление ее императорской власти и связанные с этим конфессиональные принципы пропагандировались донатистским епископатом в значительной мере в расчете на привлечение на свою сторону трудящихся и малоимущих слоев христиан и носили на себе заметный отпечаток социальной демагогии. Отмечая отличия донатистской церкви от ортодоксальной, заключавшиеся главным образом в ее иной политической позиции, нельзя в то же время преувеличивать эти различия и не видеть моментов, определявших сходство социальной роли обеих церквей.

С точки зрения Бриссона, основной причиной изменения социально-политических позиций ортодоксальной церкви в IV в., по сравнению с более ранним временем, {228} явилась религиозная политика Поздней империи. Всячески подчеркивая это обстоятельство, он не видит в то же время тех процессов внутри самой церкви, которые подготовили ее союз с государством, сделали возможным признание христианства официальной религией. Этим в значительной мере определяется и его понимание роли донатизма. По мнению Бриссона, донатизм отказался принять те сдвиги, которые произошли в христианстве IV в. [626] Автор подчеркивает близость донатизма к раннему христианству со всей характерной для него идеологией социального протеста и соответственно сближает учение донатистов с идеями, развивавшимися Тертуллианом. Между тем по своему социальному положению и внутренней организации донатистская церковь столь же глубоко отличалась от ранних христианских общин, как и церковь ортодоксальная и в этом плане она вовсе не оказалась в стороне от общих процессов развития христианства. В экономическом отношении донатистская церковь была крупным собственником, владела имениями [627], следовательно, эксплуатировала труд зависимого сельского населения. Высший клир донатистской церкви имел мало общего с демократическими слоями африканского населения. Среди его членов были собственники и арендаторы крупных имений [628]. Таким образом, «бедность» донатистской церкви была чисто декларативной. Принцип церковной иерархии и епископской власти не подвергался какому-либо сомнению донатистскими теоретиками и весьма последовательно осуществлялся на практике. Когда в 393 г. группа донатистских епископов во главе с диаконом Максимианом выступила против автократической власти карфагенского примаса Примиана, они были осуждены подавляющим большинством остальных епископов [629].

Все эти черты внутренней структуры и экономического положения донатистской церкви легко объясняют то обстоятельство, что, несмотря на ее связь с городским и сельским плебсом, она все же не воспринималась в Северной Африке как некая организация демократических {229} слоев населения, враждебная «социальному порядку» и имущим классам. В последней четверти IV и в начале V в. немало представителей этих классов было последователями донатизма. Донатистская церковь увеличивала свою собственность в значительной мере за счет их пожертвований. Об этом свидетельствует установление имперского законодательства, согласно которому донатистской церкви запрещалось получать какое-либо имущество по завещанию или путем дарения, а также упоминания Августина о богатых и знатных людях, поддерживавших оппозиционную церковь [630]. В указе Грациана от 377 г. говорится о собраниях донатистов в больших домах и имениях (loca magna domorum seu fundorum) и предписывается конфисковать такие имения [631]. В одном из антидонатистских декретов Гонория рассматривается вопрос о рабах, принудительно обращенных в донатизм их господами [632]. В другом декрете Гонория (от 414 г.) среди лиц, подлежащих штрафу за исповедание донатизма, упоминаются высшие чиновники провинциального управления и военного командования, сенаторы, декурионы [633]. Особенно примечательно, что в последних десятилетиях IV в. донатизм активно поддерживали многие представители бюрократической и военной верхушки африканских провинций. После подавления восстания Фирма викарием Африки был ярый донатист Флавиан [634]. Проконсул Африки Целер, сенатор и собственник нескольких крупных имений, населенных колонами-донатистами, сам был донатистом [635]. Значительную поддержку донатистскому епископу Примиану во время его конфликта с максимианистами оказал проконсул Герод. В 397 г. другой проконсул — Серан — подтвердил решение донатистского собора в Багаи, осудившего максимианистов [636].

Факты участия в донатистском движении сенаторов и крупных чиновников неоднократно отмечались в литературе, но не получили удовлетворительного объяснения. Вряд ли, например, можно считать таким объяснением {230} политически тенденциозную параллель Френда между римскими сенаторами и... современными французскими крупными землевладельцами в Северной Африке, которые, живя среди своих арендаторов, якобы «оказываются ближе к их точке зрения, чем революционные идеалисты из Французской метрополии, желающие освободить их» [637]. Между тем эти факты свидетельствуют о близости каких-то сторон донатистской идеологии интересам определенного слоя господствующего класса Римской Африки. Если проконсулы и викарии, назначаемые в Африку, считали целесообразным переходить в донатизм (как Флавиан) или, оставаясь язычниками, оказывать поддержку донатистской церкви (как Герод), то это едва ли объяснялось наличием среди адептов этой церкви колонов или городских плебеев. Скорее всего, эти чиновники считались в подобных случаях с религиозными настроениями тех кругов провинциального общества, с которыми им приходилось ближе всего соприкасаться и которые были ближе к ним в социальном отношении. В первую очередь к этим кругам могли принадлежать представители сенаторской аристократии, крупные земельные собственники — донатисты,— те clarissimi, которые упоминаются в декрете Гонория. Наиболее ярким свидетельством приверженности определенной части крупных землевладельцев к донатизму является жалоба Августина комиту Бонифацию на трудности борьбы с ересью в тех местах, где ее защищают «толпы людей, подчиненные влиянию немногих могущественных лиц» [638].

Разумеется, далеко не все африканские сенаторы были донатистами. Значительная, вероятно, даже бóльшая их часть принадлежала к ортодоксальной церкви или оставалась верной язычеству. Но приведенные выше соображения и данные источников убеждают в том, что земельный магнат-донатист все же не был каким-то редким исключением в Римской Африке конца IV — начала V в. Очевидно, враждебность донатизма императорской власти привлекала к нему те группы господствующего класса, которые были настроены наиболее оппозиционно к позднеримскому {231} государству и более или менее осознанно стремились освободиться от его обременительной власти. Выше мы пытались показать, что в какой-то мере эти группы были связаны с мятежом Гильдона. Поскольку к концу IV в. власть римских императоров идеологически все больше сближалась с христианством, наиболее целесообразной формой протеста против этой власти была враждебная ей христианская схизма. Поэтому те представители сенаторского сословия, которые более или менее активно выступали против господствующей идеологии, не могли удовлетвориться противопоставлением язычества христианству [639], они должны были использовать против официального «другое христианство», оппозиционное, которое было представлено в Северной Африке донатизмом. Но, помимо этой идеологической подоплеки симпатий данной группы господствующего класса к донатизму, они имели под собой еще более существенное практически-политическое основание. Донатистская церковь, не посягая на существующие социальные отношения, была в то же время организацией, сплачивавшей вокруг себя мощное антиимперское движение народных масс и вооруженные отряды циркумцеллионов. Возможность использовать эту организацию в своих собственных политических интересах, очевидно, представлялась оппозиционным земельным магнатам весьма привлекательной. Не случайно в одном из официальных документов, посвященных борьбе с донатизмом, говорится о толпах циркумцеллионов, которые держат в своих имениях отдельные землевладельцы [640].

Все это, разумеется, не означает, что какие-то группы крупных землевладельцев поднялись в изучаемый период на активную борьбу с Римским государством. Их приверженность к донатизму далеко не всегда была последовательной, в источниках упоминаются отдельные случаи перехода состоятельных донатистов в католичество под угрозой конфискации их имущества или под влиянием политических соображений [641]. Само положение этой социальной группы, подвергавшейся известному экономическому дав-{232}лению со стороны государства и в то же время нуждавшейся в защите этого государства, когда речь шла о поддержании «социального порядка» и борьбе с варварами, было двойственным и противоречивым, что исключало последовательное участие крупных землевладельцев в антиимперском движении. К тому же, как уже отмечалось выше, сенаторское сословие было неоднородным, и лишь та его часть, которая экономически была связана преимущественно с Африкой, могла проявлять какие-то сепаратистские настроения. Но во всяком случае участие этой социальной группы в донатистском движении является признаком охватившего ее серьезного идеологического и политического брожения, ее растущих противоречий с Римской империей.

В целом изучение истории донатизма приводит к тому выводу, что в этом религиозном движении отразились весьма разнородные социальные и политические устремления: протест эксплуатируемых классов против социальной несправедливости и враждебной им власти Римской империи, настроения разоряемых налогами и притеснениями властей муниципальных слоев, наконец, оппозиция империи со стороны отдельных групп господствующего класса. В ходе своего исторического развития донатизм превратился в идеологию всех тех групп африканского общества, которые в той или иной мере выступали против Римского государства. Поскольку донатистская схизма не нашла себе сторонников за пределами Африки, она приняла явно выраженный «африканский» характер. Чтобы оправдать эту ее особенность, донатистские богословы стремились доказать, что еще священным писанием было предрешено пребывание истинной церкви только в Африке, толкуя соответственно различные места Библии [642]. Но за пределы этих абстрактных противопоставлений Африки и своей церкви другим частям империи донатисты не выходили. Ни одна из социальных групп, поддерживавших донатизм, не могла выработать сколько-нибудь конкретной политической программы отделения от империи. Сепаратистские настроения донатистов практически выражались в IV в. главным образом в присоединении к восстаниям берберской родоплеменной аристократии, {233} в лозунгах которых сохранялось представление об Африке как о части Римской империи. Лишь в более поздний период под влиянием усилившегося натиска на империю «варварских» народов в политических идеях донатизма появляются некоторые новые элементы. В 417 г. Августин сообщал римскому командующему в Африке Бонифацию, что некоторые донатисты теперь рассчитывают на поддержку готов и в связи с этим пытаются сблизить свои религиозные взгляды с арианством [643]. Таким образом, развитие сепаратистских настроений в рамках донатистского движения шло по линии поисков каких-то форм союза с «варварми». В этом отразилась политическая слабость тех групп этого движения, от которых исходили подобные устремления: эти группы могли решиться на открытую борьбу с империей, лишь опираясь на помощь сил находившихся за пределами африканского общества.

В начале V в. значительно возрос удельный вес африканских провинций в политической жизни Западной империи. Африка оставалась единственной областью Западно-римского государства, которой пока не угрожало непосредственно варварское завоевание. Это ее значение, очевидно стало ощущаться особенно остро после взятия Рима Аларихом в 410 г. В этих условиях для правительства Западной империи разгром оппозиционного сепаратистского движения в африканских провинциях превратился в насущную необходимость. В идеологическом, а возможно, и в организационном плане это движение ассоциировалось с донатизмом. О том, насколько высоко оценивали при императорском дворе политическое влияние донатистской церкви, свидетельствует тот факт, что в период борьбы с Аларихом римские власти сочли необходимым предоставить донатистам свободу вероисповедания [644], пытаясь, таким образом, сгладить противоречия между африканским населением и империей в наиболее критический для нее момент. Однако, когда положение Гонория в Италии несколько упрочилось, он решил покончить с донатизмом. {234} С этой целью в Африку был направлен трибун и нотарий Флавий Марцеллин, под председательством которого в 411 г. в Карфагене был организован совместный собор донатистской и ортодоксальной церквей. После того, как представители обеих сторон изложили свои позиции, Марцеллин официально объявил о запрещении донатизма — и донатистам под страхом жестоких репрессий было приказано присоединиться к ортодоксальной церкви. Гонорий утвердил решение Марцеллина, под непосредственным руководством которого было организовано широкое преследование донатистов, на сей раз более эффективное, чем в предшествующие годы. Многие донатисты перешли в ортодоксальную церковь, однако значительная часть клира и донатистов-мирян продолжала оказывать ожесточенное сопротивление императорскому эдикту. По словам Августина, после собора 411 г. и законов Гонория много людей вернулось в лоно «истинной церкви», но «остались еще упорные толпы» [645]. В основном в католичество переходили донатисты из числа городского населения, а жители сел оставались верными своей религии [646]. Но и в некоторых городах донатистская церковь сохранила свои позиции. В 414 г. собор 30 донатистских епископов принял решение не отдавать католикам церквей и отказываться идти в ссылку, а в случае применения властями силы кончать жизнь самоубийством [647]. Спустя шесть лет Гауденций, донатистский епископ Тамугади, успешно применил эту тактику, отказавшись выполнить требование трибуна Дульциция покинуть собор. Запершись в цитадели, он угрожал сжечь себя вместе с собором, и в конце концов Дульциций был вынужден отказаться от своего намерения [648].

О позиции, которую занимали в этот период донатисты из среды господствующего класса, свидетельствует приведенный выше отрывок из письма Августина Бонифацию о potentiores, защищающих донатизм, а также, может {235} быть, казнь Марцеллина комитом Африки Марином. Наши источники связывают этот факт о деятельностью донатистов [649].

Таким образом, меры, принятые Гонорием, не смогли подавить сопротивление различных групп донатистов официальной идеологии. В последние десятилетия римской власти в Африке идеологическая борьба с империей продолжала развиваться и охватывала широкие слои населения африканских провинций.

3. Кризис римской власти в Африке и вандальское завоевание

Острый политический кризис, который переживала Западная империя в начале V в., ослаблял позиции императорской власти в Северной Африке. Каждый политический переворот в Италии создавал благоприятную обстановку для самостоятельных выступлений классов и групп африканского общества, недовольных существующим положением. Казнь всесильного префекта претория Стилихона (408 г.) послужила сигналом для активизации донатистов. Отряды, циркумцеллионов умножили свои атаки на ортодоксальную церковь, многие католические епископы и клирики были убиты или изгнаны из своих епархий [650]. К 408 г. относится сообщение Галльской хроники, что комит Африки Иоанн был убит народом [651]. Это сообщение позволяет предполагать, что борьба донатистов с официальной церковью сопровождалась массовыми вооруженными выступлениями против имперских властей. Правительство империи чувствовало шаткость своих позиций в Африке, несмотря на отсутствие в этом районе крупных варварских объединений. Стремясь сохранить африканские провинции в период, когда им угрожало вторжение войск Аттала и Алариха, оно в 410 г. отменило все фискальные недоимки африканских землевладельцев [652]. Политическая цель этого мероприятия была недвусмысленно {236} подчеркнута ссылкой на «преданность Африки» императорам.

При всей скудости и не конкретности подобных данных источников они все же убеждают в том, что острая религиозная борьба, развернувшаяся в Северной Африке в этот период, была тесно связана с борьбой социальной и политической. Вряд ли правительству Гонория пришлось бы идти на такой необычный шаг, как резкое уменьшение налогов, если бы оно действительно было уверено в преданности африканского населения. Очевидно, риск того, что Аттал найдет сторонников в африканских провинциях, был достаточно велик.

На место убитого Иоанна комитом Африки в 409 г. был назначен Гераклиан. Он поддерживал Гонория в борьбе с Аларихом и Атталом, но после победы Гонория произвел, по выражению некоторых источников, переворот (nova res) и прекратил в 412 или 413 г. выплату анноны. Затем он высадился с армией в Италии, но был разбит римскими войсками в сражении под Утрикулом, после чего бежал в Африку и впоследствии был убит [653]. Восстание Гераклиана продолжило серию африканских узурпаций, начатую мятежом Гильдона. Мы не знаем, на какие социальные силы опирался Гераклиан, но вряд ли можно сомневаться в том, что, как и Гильдон, он пользовался поддержкой каких-то слоев провинциального населения. Судя по одному указу Гонория, призывавшему всех honorati et provinciales Африки доносить на «сателлитов» Гераклиана, дабы они не могли скрыть свое имущество, подлежащее конфискации [654], его сторонники среди имущих классов были довольно многочисленны.

Следующая попытка отделения Африки от империи связана с именем Бонифация. В начале 20-х годов V в. Бонифаций был, по-видимому, одним из видных офицеров римской армии. Проспер Аквитанский называет его человеком, достаточно известным своим военным искусством. В 422 г. он принимал участие в походе в Испанию под командованием Кастина. Вследствие конфликта с Кастином Бонифаций бежал в Африку. Проспер считает это {237} событие началом многих бедствий и трудностей для государства [655].

В 423 г. умер император Гонорий. Его законным наследником считался малолетний Валентиниан III, интересы которого представляла его мать Галла Плацидия. Однако при поддержке командующего армией (magister militum) Кастина императорский престол узурпировал некто Иоанн, Плацидия была выслана в Константинополь. В источниках, освещающих этот период, Бонифаций упоминается уже как фактически самостоятельный правитель Африки. В литературе распространено мнение, что к моменту смерти Гонория Бонифаций был утвержден императорским правительством в должности комита Африки [656]. В источниках нет данных, которые подтверждали бы это заключение. Проспер сообщает, что в 424 г. Бонифаций владел Африкой (Africam obtinebat) [657]. Олимпиодор также пишет о Бонифации как о фактическом правителе Африки, не упоминая о каком-либо его официальном титуле [658]. По словам Прокопия, Бонифаций был назначен на пост комита Африки (στρατεγο;`ν Λιβυ;‛; ´ης α;‛πα;`σης) Плацидией [659], что могло произойти лишь после смерти Гонория. По-видимому, вскоре после своего прибытия в Африку Бонифаций получил поддержку местных влиятельных кругов и, не имея каких-либо официальных полномочий от императорского правительства, достиг положения фактического правителя африканских провинций.

Африканские крупные собственники были заинтересованы в сильной вооруженной власти для отражения усилившегося в этот период натиска берберских племен. На центральное правительство, ослабленное войнами в Европе, в этом отношении рассчитывать не приходилось. Из данных церковных писателей можно заключить, что Бонифаций опирался на значительные вооруженные силы, состоявшие из наемников. В письме к Бонифацию, относящемся к 428 г., Августин сетует на грабежи и разорение, которым {238} подвергают африканское население солдаты Бонифация. «Когда ты сможешь — не говорю уже насытить, ибо это совершенно невозможно,— но хотя бы отчасти удовлетворить стремления столь многих вооруженных людей..., страшных своей жестокостью» [660]. Для содержания такой значительной армии нужны были крупные денежные суммы, которыми вряд ли мог обладать дезертировавший из армии офицер. Эти суммы, скорее всего, могли предоставить наиболее состоятельные слои африканского общества, видевшие в Бонифации человека, подходящего для защиты их интересов в условиях сложной политической ситуации в центре империи и на границах африканских провинций.

Бонифаций предпринял энергичные и во многом успешные военные действия против берберов. По словам Олимпиодора, он был доблестным человеком, много раз отличившимся в сражениях с варварами. «Он освободил Африку от многих варварских племен..., любил правосудие, не был предан корыстолюбию» [661]. Эта панегирическая характеристика деятельности Бонифация, очевидно, восходит к настроениям господствующего слоя африканских провинций. Проспер Аквитанский пишет о «могуществе и славе» Бонифация в Африке (intra Africam potentia gloriaque) [662].

Бонифаций пришел к власти в Африке, воспользовавшись смертью Гонория и неустойчивым положением центрального правительства. В период кратковременного правления Иоанна он оказывал поддержку Плацидии, даже посылал ей деньги [663]. В 424 г. Иоанн начал войну с Бонифацием с целью присоединения Африки к империи [664]. Союз Бонифация с Плацидией, не имевшей реальной власти, не умалял независимости его правления и в то же время придавал ему некоторую видимость законности: в глазах романизованных кругов африканского общества Бонифаций выступал как представитель власти законного императора и борец с узурпатором Иоанном. {239}

В 425 г. Иоанн, основные силы которого были отвлечены войной с Бонифацием, был свергнут армией восточного императора Феодосия. К власти пришла Плацидия. Бонифацию были присвоены титулы комита Африки и comes domesticorum. Однако через два года отношения между Бонифацием и императорским двором обострились. Он отказался явиться в Италию на вызов императрицы, вследствие чего против него в 427 г. были начаты военные действия. Шмидт, основываясь на сообщении Проспера, объясняет отказ Бонифация от повиновения центральному правительству его соперничеством с Феликсом из-за поста magister militum. Бонифаций надеялся получить этот пост от Плацидии, но вследствие интриг, связанных с женитьбой Бонифация на арианке, он достался Феликсу [665].

Личные и карьеристские мотивы, разумеется, могли играть роль в деятельности Бонифация, однако нельзя только ими объяснять борьбу, которую он вел с империей. В политике Бонифация четко прослеживается определенная линия: и при Иоанне, и при сменившей его Плацидии он стремился добиться независимости Африки от центральной императорской власти. Разумеется, Бонифаций не мог проводить такую политику только в своих карьеристских целях, не опираясь на поддержку влиятельных групп господствующего класса африканских провинций. Проспер определенно связывает выступление Бонифация против императорского правительства с его влиянием в Африке.

Против Бонифация была направлена армия под командованием трех полководцев: Маворция, Галлиона и Сенеки. Сенека перешел на сторону Бонифация, римские войска были разбиты. Руководство военными действиями против Бонифация было передано комиту Сегисвульту [666]. В своей борьбе за воссоединение Африки с империей императорское правительство пыталось привлечь на свою сторону широкие слои местного городского населения. Об этом свидетельствует ряд указов, изданных в 429 г. на имя проконсула Африки Целера. В одном из них запрещается ограбление африканских посессоров сборщиками налогов и поставщиками военного провианта. Другие указы требуют пресечь практику принуждения куриалов к вы-{240}полнению уже выплаченных повинностей или к уплате налогов за чужие земли [667]. Составители одного из указов ссылаются на то, что разорительным поборам подвергаются даже наиболее преданные куриалы. Подобными мероприятиями правительство пыталось укрепить свою все более расшатывавшуюся социальную базу в Африке.

В 429 г. императорское правительство, видимо, чувствуя себя не в силах подавить сопротивление, которое оно встречало в Африке, решило пойти на компромисс с Бонифацием. В Африку был направлен императорский уполномоченный Дарий с официальной целью установить мир между враждующими войсками Бонифация и Сегисвульта [668]. Переговоры с Бонифацием привели к воссоединению африканских провинций с империей. За Бонифацием было сохранено его официальное положение: в 430 г. он вновь выступает в качестве комита Африки [669]. В 432 г. ему было присвоено звание magister militum [670].

Изменение позиции Бонифация по отношению к империи, очевидно, было связано с резким ухудшением внешнеполитического положения Африки. В 428 г. Августин направил письмо Бонифацию, в котором, упрекая его за междоусобную войну с империей, возлагал на него ответственность за захват берберами значительной части римской территории. Письмо Августина отражает настроения африканских собственников, испытывавших страх перед «варварским» вторжением, для которого благоприятным фактором была борьба Бонифация с Римом. Августин призывает Бонифация к христианскому смирению, убеждает его не отвечать Римской империи злом на зло, указывает, что из-за междоусобной войны Африка испытала громадные несчастья. В другом письме Августин приветствует миротворческую миссию Дария [671].

Важнейшим фактором, определившим изменение политической позиции Бонифация и поддерживавших его кругов африканского общества, явилась угроза вандальского вторжения. В 429 г. вандалы и аланы во главе с {241} Гейзерихом переправились с Пиренейского полуострова на территорию Африки. Некоторые источники связывают вторжение вандалов с тем обстоятельством, что Бонифаций якобы прибег к их помощи в своей борьбе с Римом. По сообщению Прокопия, Бонифаций заключил с вандалами договор, согласно которому в их владение отходила третья часть Африки, а они должны были оказывать военную поддержку Бонифацию [672]. По словам Иордана, Бонифаций пригласил вандалов в Африку и переправил их на своих кораблях через Гибралтарский пролив [673].

В историографии версия Прокопия и Иордана долгое время не подвергалась критическому разбору. Между тем современник описываемых событий Проспер Аквитанский, чьи сведения имеют, несомненно, бóльшую ценность, чем сообщения писавших в VI в. Прокопия и Иордана, а также другие западные хронисты (Марцеллин, Гидаций) не упоминают об обращении Бонифация к вандалам. Проспер сообщает, что после разгрома первого похода римской армии против Бонифация в 427 г. племена, не умевшие пользоваться кораблями, были призваны на помощь сражающимися партиями, а Сегисвульт возглавил борьбу с Бонифацием. Дальше следует сообщение о переправе вандалов в Африку, никак не связанное у Проспера с рассказом о войне между Бонифацием и Сегисвультом [674]. Версия Прокопия плохо вяжется с данными о дальнейшей деятельности Бонифация. В 430 г. он возглавлял борьбу с вандалами [675], впоследствии был призван к императорскому двору и удостоен высшего воинского звания империи. Рассказ Прокопия о том, что Бонифаций раскаялся в заключении договора с варварами в результате просьб Плацидии, вряд ли можно считать сколько-нибудь достоверным. В ряде современных работ версия Прокопия и Иордана подвергнута сомнению. Шмидт рассматривает рассказ об обращении Бонифация к вандалам, как легенду, возникшую при византийском дворе. По его мнению, сообщение Проспера о призыве племен, не умеющих пользоваться кораблями, относится не к вандалам, а к готам-{242}федератам [676]. Жюльен считает возможным, что и Бонифаций, и Сегисвульт призвали вандалов уже после появления последних в Африке. Воспользовавшись междоусобной борьбой в римских провинциях, они приступили к завоеванию римской территории [677].

Противоречивые и недостаточно четкие данные источников не дают возможности воссоздать полную картину политических событий, связанных с вторжением вандалов в Африку. Несомненно, что борьба Бонифация с империей создавала благоприятную ситуацию для их наступления на римскую территорию. Возможно, что Бонифаций действительно намеревался использовать в войне с Сегисвультом отдельные вандальские контингенты и имел соответствующую договоренность с Гейзерихом. Однако совершенно очевидно, что вторжение в Африку всей массы вандалов, грозившее экспроприацией широких слоев африканских собственников, явилось для Бонифация неожиданностью и заставило его пересмотреть свои позиции. Угроза «варварского» нашествия со стороны сначала берберов, а потом вандалов вызвала сплочение различных слоев господствующего класса африканских провинций вокруг Римского государства. Бонифаций возглавил вооруженное сопротивление вандалам.

Кратковременное воссоединение Африки с империей ввиду угрозы «варварского» завоевания не должно заслонять того основного факта, что завоевание это было неразрывно связано с обострением противоречий внутри господствующего класса империи, с той оппозицией, которую оказывали позднеримскому государству некоторые слои африканских землевладельцев.

Переправившись через Гибралтар, вандалы двинулись на восток через территорию мавретанских провинций. Очевидно, именно в период продвижения вандалов по Мавретании прекратилась война между Бонифацием и Сегисвультом и Бонифаций был восстановлен в должности комита Африки. В 430 г. произошло сражение армии Бонифация с вандалами. Римская армия потерпела поражение, что привело к отступлению Бонифация с войском {243} готов-федератов в Гиппон-Регий, который затем был осажден вандалами [678].

Осада Гиппона-Регия продолжалась свыше года. По-видимому, она отвлекала основные силы вандалов, что дало римлянам определенный выигрыш времени и позволило сохранить в своих руках Карфаген и значительные территории Проконсульской провинции, Бизацены и Триполитании. Осаду с города вандалы в конце концов сняли, однако впоследствии Гиппон-Регий был оккупирован ими после ухода из него жителей. На помощь римской армии в Африку был направлен из Восточной империи контингент войск под командованием Аспара, который наголову был разбит вандалами [679]. В 432 г. Бонифаций был отозван в Италию [680], однако война с вандалами продолжалась.

В 435 г. в Гиппоне-Регии был заключен мир между Римской империей и вандалами. По сообщениям Проспера и Кассиодора, вандалам была предоставлена для поселения часть Африки [681]. На основании сообщения Проспера об убийстве Гейзерихом в 437 г. католического епископа г. Каламы intra habitationis suae limites Шмидт устанавливает, что местом поселения вандалов была проконсульская (восточная) Нумидия [682]. Об оккупации Гейзерихом в течение трех лет до 439 г. Гиппона-Регия сообщает «Laterculus regum Wandalorum et Alanorum» [683]. К договору 435 г., очевидно, относится сообщение Прокопия, что Гейзерих обязался ежегодно платить императору Валентиниану подать за оккупацию Африки и предоставил римлянам в качестве заложника своего сына Хунирика, который впоследствии вернулся в Африку [684].

Видимо, истощение сил вандалов в затяжной войне вынудило Гейзериха пойти на сравнительно умеренные условия договора 435 г. Важнейшим результатом этого договора было создание вандалами своего плацдарма в са-{244}мом центре Римской Африки. В последующие годы Гейзерих использовал этот плацдарм для дальнейшего наступления на римскую территорию. В 439 г. неожиданно для римлян и в нарушение договора 435 г. вандалы заняли Карфаген [685]. В 440 г. они вторглись в Сицилию. Римская армия под командованием зятя Бонифация Себастьяна перешла из Испании в Африку, что заставило Гейзериха оставить Сицилию, однако не принесло римлянам дальнейшего успеха. Себастьян, по сообщению Проспера, был соблазнен богатствами Гейзериха и больше хотел иметь его другом, чем врагом. Данные Виктора Витенского свидетельствуют, что Себастьян перешел на сторону Гейзериха [686]. Совершенно безрезультатной была также морская экспедиция, организованная против вандалов правительством Восточной империи в 441 г. [687]. В 442 г. между Гейзерихом и Валентинианом III был заключен новый мирный договор, согласно которому Африка была разделена между вандалами и Римской империей [688]. По сообщению Виктора Витенского, к вандалам отошли Проконсульская провинция, Бизацена, Абаритана, Гетулия и часть Нумидии, а к римлянам — остальные провинции, разделенные между собой вандальскими владениями [689]. По-видимому, вандалы получили проконсульскую Нумидию с центром в Гиппоне-Регии, а Циртенская Нумидия (Numidia Cirtensis) {245} сохранила римское управление [690]. В 455 г. после смерти Валентиниана III Гейзерих захватил те районы, которые по договору 442 г. оставались за Римской империей, т. е. Мавретанию, Циртенскую Нумидию и Триполитанию [691]. Этим закончился процесс завоевания вандалами африканских провинций империи.

Несомненно, различные слои населения Римской Африки по-разному относились к нашествию вандалов. В период войны наиболее жестокий урон от вандальского нашествия испытывали африканские города: вандалы были заинтересованы в захвате и разграблении городов как центров скопления различных материальных благ и как военных крепостей, которые могли быть использованы римской армией. Городские курии, боясь грабежей, нередко организовывали вооруженное сопротивление «варварам». Виктор сообщает, что многие города вандалы не могли взять штурмом и, окружив их стадами скота, резали животных, чтобы задушить горожан запахом падали [692]. О вооруженной борьбе городов с вандалами свидетельствует также надгробная надпись из Алтавы (Цезарейская Мавретания), относящаяся к 429 г., в которой говорится о смерти неизвестного жителя этого города «от меча варваров» [693].

Для характеристики настроений эксплуатируемых слоев африканского населения по отношению к вандальскому завоеванию существенный интерес представляют данные Сальвиана Марсельского, посетившего Римскую Африку в период борьбы между империей и вандалами (до захвата ими в 439 г. Карфагена). Описывая тяжелое положение африканских бедняков, тяготевшее над ними бремя податей, конфискации имущества должников властями и т. д., Сальвиан замечает: «Тяжелее всего то, что они (бедняки.— Г. Д.), прося под влиянием слишком больших тягот даже прихода врагов, молят бога, чтобы им было дано сообща переносить от варваров то разорение, которое {246} раньше они поодиночке переносили от римлян» [694]. В декрете Валентиниана III от 445 г., относящемся к Циртенской Нумидии и Мавретании, которые еще находились в тот период под властью Рима, говорится о малочисленности колонов (raritas colonorum) в этих провинциях. Военнопленных, относительно которых провинциалы докажут, «что они их потеряли» (т. е. беглых рабов и колонов), декрет требовал возвращать прежним владельцам [695]. Хотя эти отрывочные данные источников не позволяют судить в достаточной мере об участии различных слоев провинциального населения в борьбе между вандалами и империей, они все же свидетельствуют об обострении классовых противоречий в провинциях, связанном с вандальским вторжением. Если имущим слоям африканского общества нашествие «варваров» грозило экспроприацией и разорением, то массы эксплуатируемых тружеников — рабы, колоны, городской плебс — воспринимали его как средство освобождения от давившего на них экономического и социального гнета. Когда Нумидия и Мавретания после ухода вандалов с их территории вновь вернулись под власть империи, колоны и рабы массами бежали из этих провинций, а многие из них, как свидетельствует положение декрета 445 г. о военнопленных, присоединились к вандалам и сражались вместе с ними против империи. В этот период обострилась также религиозная борьба. В районе Ala Miliaria в Цезарейской Мавретании сохранились остатки донатистской церкви, построенной между 434 и 439 гг. и относящиеся к 30-м годам эпитафии донатистских «мучеников» [696]. Очевидно, восстановление римской власти в Мавретании вызвало активизацию донатистского движения, враждебного империи.

В свете этих данных вряд ли можно сомневаться в том, что нашествие вандалов вызвало новый подъем массового движения против империи. Мы не имеем прямых данных об участии агонистиков в событиях этого периода, но вся предшествующая деятельность и идеология этой секты неизбежно должны были вовлечь ее в активную борьбу на стороне «варваров». Судя по произведениям Коммодиана, {247} среди эксплуатируемого слоя африканских христиан была популярна идея, что варварское вторжение явится божественным орудием в борьбе с богачами и властью Римской империи. Сближение с арианством, к которому стремились некоторые круги донатистов, рассчитывавшие на помощь готов, теперь оказывалось прекрасным религиозным оправданием для союза с арианами-вандалами. Мы видели, сколько боевого духа проявляли агонистики и шедшие за ними массы сельских тружеников в условиях IV в., когда сколько-нибудь прочная победа над Римом была невозможна. Теперь, когда в Африке появилась мощная сила, постепенно сокрушавшая власть Римской империи, когда создалась реальная перспектива низвержения старого врага, антиримское движение эксплуатируемых классов неминуемо должно было принять еще большие размах и энергию. Это обстоятельство, очевидно, объясняет отсутствие сколько-нибудь заметного сопротивления вандалам, до тех пор пока они не входили в непосредственное соприкосновение с римской армией или не наталкивались на укрепленные города. С этим связана быстрота их продвижения по территории африканских провинций и легкость, с которой они удерживали обширные районы в тылу своих войск. Правительство империи опиралось в этой войне главным образом на воинские контингенты, присланные из других провинций; сформировать сколько-нибудь значительную армию из африканцев, очевидно, не представлялось возможным.

В целом мы можем заключить, что, каково бы ни было соотношение военных сил вандалов и римской армии в Африке, решающим условием, обеспечившим успех вандальского завоевания, была та поддержка, которую оказали ему широкие слои населения африканских провинций. В этом сказалась враждебность этих слоев императорской власти и всему защищаемому ею социальному строю. {248}

ГЛАВА ШЕСТАЯ

СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ «ВАРВАРСКОГО» ЗАВОЕВАНИЯ

История вандалов до завоевания ими африканских провинций требует специального исследования. Однако для выяснения характера влияния, которое оказало вандальское завоевание на социально-экономическое развитие Северной Африки, необходимо дать хотя бы краткий анализ общественных отношений у вандалов к моменту их вторжения в Африку.

С середины II до начала V в. н. э. вандалы проделали под давлением сначала готского, а затем гуннского нашествия длинный путь по Европе: от среднего течения Одры до Пиренейского полуострова. В 30-х годах IV в. вандалы были поселены Константином на правах федератов в Паннонии. В начале V в. они вторглись в Галлию. В 409 г. вместе с аланами они вступили в Испанию и захватили значительную часть страны. По договору между вандальским королем Годигисклом и императором Гонорием вандалам была предоставлена для поселения часть испанского диоцеза [697].

Насколько позволяют судить данные источников, уже в III в. первобытно-общинный строй у вандалов находился на стадии разложения. В «Истории вандалов» Шмидта суммированы археологические данные, относящиеся к районам, которые населяли вандалы. Судя по этим данным, вандалы торговали с римлянами еще задолго до III в. В III—IV вв. значительного развития достигла имущественная дифференциация: могилы рядовых членов племени отличаются от могил знати — в последних находят много ввозных {249} предметов [698]. Интересные данные об общественном строе вандалов в конце III в. сообщает Дексипп Афинский, рассказывая о переговорах с вандалами императора Аврелиана. По его словам, цари и старейшины (βασιλεΐς καί α;’; ´ρχοντες) варваров, выделявшиеся своим почетным положением и богатством, предоставили римлянам в качестве заложников своих детей. При этом Дексипп характеризует знатных вандалов как лиц, мало отличающихся по своему положению от царей [699]. Перед нами предстают, таким образом, отношения, характерные для развивающейся из родового строя военной демократии. Король — пока только военный предводитель. Дексипп с трудом отличает королей от представителей выделившейся уже из состава племени и отличающейся своим богатством родовой знати.

Усилению власти вандальских королей способствовало присоединение к вандалам под влиянием общих военных интересов племен аланов и свевов [700].

Ко времени завоевания Испании у вандалов уже установилась наследственная королевская власть. После смерти короля Годигискла власть унаследовали его сыновья Гонтарис и Гейзерих (внебрачный сын Годигискла). Впоследствии Гейзерих узурпировал единоличную королевскую власть. Гонтарис был или умерщвлен Гейзерихом, или (по более поздней официальной вандальской версии) погиб в войне с вестготами [701].

Важным толчком к дальнейшему развитию у вандалов государственной власти, по-видимому, явилось их поселение в Испании. Исследуя образование государства у германцев, Энгельс писал, что германские народы, завоевавшие римские провинции, не могли господствовать над римлянами с помощью родовых организаций. «Органы родового строя должны были поэтому превратиться в государственные органы, и притом, под давлением обстоятельств, весьма быстро» [702]. Описанные Энгельсом условия создались в ре-{250}зультате завоевания вандалами Испании. Под властью вандалов оказались значительные массы местного романизованного населения [703]. Земли и имущество состоятельных римлян были, по сообщению Орозия, разделены по жребию между вандалами [704], причем можно предположить, что представители вандальской родоплеменной знати стали собственниками крупных римских имений. В результате войн вандалов в Испании было захвачено большое количество пленных, которые превращались в рабов [705]. Очевидно, в крупных вандальских имениях, образовавшихся в завоеванной стране, использовался труд рабов и римских колонов. Все эти изменения в общественном строе вандалов должны были способствовать быстрому созреванию государственной организации. Одним из признаков того, что в период пребывания вандалов в Испании у них сложились основы государственной организации, является принятие Гейзерихом арианства в качестве официальной религии [706]. Это было вызвано, очевидно, потребностью в особой государственной идеологии, не связанной с санкционировавшей власть Римской империи ортодоксальной церковью.

Несмотря на сравнительно быстрое развитие у вандалов под влиянием завоевания Римской Испании классов и государства, в вандальском обществе к моменту вторжения в Африку далеко еще не были изжиты черты военной демократии. Главы знатных родов занимали в этот период независимое положение по отношению к королевской власти, функции короля только начинали выходить за рамки военного предводительства. Превращение родоплеменной знати в королевских подданных, связанное с внутренней борьбой в среде господствующей верхушки, относится к более позднему времени — к периоду укрепления вандалов в Африке. По сообщению Орозия, вандалы, завоевав Испанию и разделив между собой земли богатых римлян, «обратились к плугам (ad aratras) и к остальным римлянам благоволили как к друзьям и союзникам, так как {251} находились среди них некоторые римляне, которые предпочитали бедную свободу среди варваров податным тяготам среди римлян» [707]. Это сообщение, по-видимому, показывает, что большинство вандалов возделывали землю самостоятельно или с помощью немногочисленных рабов. Эксплуатация римского населения, в частности бывших колонов, очевидно, была развита слабо.

При изучении влияния вандальского завоевания на социально-экономическое развитие Северной Африки необходимо учитывать, что его последствия были неодинаковыми в различных районах страны.

По сообщению Виктора Витенского, Гейзерих выделил в наследственное владение войску Зевгитану, или Проконсульскую провинцию, а за собой сохранил Бизацену, часть Нумидии, а также Абаритану и Гетулию [708]. Районы, разделенные между вандальскими воинами-общинниками, составляли в административном отношении особую область — sortes Wandalorum [709]. Прокопий Кесарийский, посетивший Африку в VI в. уже после изгнания вандалов, сообщает, что в его время земли, разделенные между вандальским народом, еще назывались «наделами вандалов» (κλη;˜ροι Βανδίλων) [710]. Поскольку массовое наделение землей вандальских воинов было осуществлено Гейзерихом в Проконсульской Африке, очевидно, именно в этой провинции «варварское» завоевание привело к наиболее резким и значительным изменениям структуры земельной собственности и социального состава землевладельцев.

Какие слои местных земельных собственников лишились своих владений в результате вандальского завоевания? Несомненно, в их числе была значительная часть крупных африканских землевладельцев-сенаторов. По сообщению Прокопия, Гейзерих отдал тех африканцев, которые отличались знатностью и богатством, вместе с их землями и имуществом в рабство своим сыновьям Хунирику и Гензону [711]. Виктор Витенский говорит об известных и почтенных людях, которые являются рабами вандалов [712]. По {252} словам Проспера Аквитанского, Гейзерих «особенно сильно свирепствовал против знати и религии» (praecipue nobilitati et religioni infensus) [713]. В составленной в Африке в VI в. биографии Фульгенция, епископа города Руспе, рассказывается, что Гейзерих, захватив Карфаген, вынудил многих сенаторов отплыть в Италию, отняв у них все имущество. В числе этих эмигрантов был дед Фульгенция Гордиан [714].

Репрессии, проведенные Гейзерихом против части африканской земельной знати, очевидно, объяснялись не только стремлением к захвату ее богатств, но и определенными политическими соображениями. Римские аристократы, потерявшие свои владения в результате вандальского завоевания, в условиях незавершенной борьбы вандалов с Римской империей за Африку могли оказаться опасным противником еще неокрепшего вандальского государства. Вместе с тем сообщения Виктора и Прокопия о порабощении знатных африканцев, несомненно, крайне преувеличены [715]. Подавляющее большинство африканских аристократов сохранили личную свободу и имели возможность эмигрировать в другие провинции. Об этом свидетельствует приведенное выше сообщение биографа Фульгенция, а также содержащиеся в кодексах и письмах Феодорита Киррского упоминания о знатных людях, вынужденных покинуть Африку вследствие вандальского нашествия [716].

Несмотря на то, что земельные конфискации Гейзериха значительно подорвали крупное римское землевладение (главным образом в Проконсульской провинции), они не привели к его полному уничтожению. Виктор Витенский рассказывает о выдающихся людях (insignes viri), которые, оставшись в провинциях, разделенных Гейзерихом между вандалами, обратились к королю с просьбой о разрешении отправлять католический культ [717]. По-видимому, это {253} означает, что даже в Проконсульской провинции, где были расселены вандалы, римские землевладельцы сохранили определенные позиции. Данные Виктора Витенского свидетельствуют о том, что при Гейзерихе и его преемниках многие знатные римляне занимали различные видные посты при дворе вандальских королей, в вандальской армии и в провинциальном управлении [718]. Римские сенаторы сохранялись в вандальском государстве как особое сословие. В направленном против католицизма декрете преемника Гейзериха короля Хунирика (477—484 гг.) сенаторы упоминаются как одна из категорий лиц, подлежащих штрафу за отказ от перехода в арианство [719].

Виктор Витенский упоминает о знатных римлянах, состоявших на службе у вандальских королей, главным образом в связи с преследованиями, которым они подвергались из-за своей приверженности к католицизму. Очевидно, среди крупных римских землевладельцев было много и таких, которые сохранили свое имущество и различные посты ценой перехода в арианство. Виктор рассказывает о некоем Прокле, который по приказу Гейзериха преследовал католических клириков Проконсульской провинции [720]. При короле Тразамунде (496—523 гг.) в Карфагене было немало римских поэтов, которые воспевали в своих стихах вандальского короля и носили титул viri clarissimi, т. е. принадлежали к сенаторскому сословию: Люксорий, Коронат, Флавий Феликс и др. [721]

Приведенные факты показывают, что вандальские, короли вовсе не исходили в своей политике из какого-то принципиально враждебного отношения к римской аристократии, как это считает, например, Гзель [722]. В период завоевания Африки противоречия между вандалами и римской земельной знатью порождались потребностью вандальского короля, знати и рядовых общинников в земле и борьбой за эту землю с ее собственниками — римскими землевладельцами. Для решения вопроса о земле вандалам ввиду обширности завоеванной ими страны не было {254} необходимости сгонять всех ее прежних владельцев. Вместе с тем вандальские короли нуждались в поддержке римского бюрократического аппарата и правящего слоя африканского общества для организации своего господства над завоеванным населением. Этим, очевидно, в значительной мере объясняется сближение части римской знати с «варварской» верхушкой, которое, как правильно подметила З. В. Удальцова [723], должно было усиливаться по мере развития вандальской земельной аристократии [724].

Какой же слой африканских землевладельцев оказался наиболее пострадавшим в результате расселения нескольких десятков тысяч вандалов [725] на территории Проконсульской Африки?

Прокопий отмечает две категории африканских землевладельцев, экспроприированных Гейзерихом: наиболее знатных и богатых, земли которых были переданы сыновьям короля, и «остальных африканцев», у которых Гейзерих «отобрал их многочисленные и лучшие земли (του;`ς α;’γρούς, οί πλεΐστοι τε η;’; ̃σαν και;` α;’; ´ριστοι) и разделил их между народом вандалов» [726].

При определении социального состава второй — наиболее многочисленной — категории землевладельцев, лишившихся своих имений в результате завоевания, необ-{255}ходимо учитывать, что Проконсульская Африка была наиболее урбанизированной областью африканских владений Римской империи. В условиях этой провинции Гейзерих мог производить наделение землей вандалов главным образом за счет территорий, приписанных к городам. Этот вывод подтверждается материалом источников, относящихся к периоду завоевания вандалами Северной Африки. По сообщениям ряда авторов, Гейзерих конфисковал имущество всех богатых горожан Карфагена — крупнейшего города Римской Африки, в котором имелась наиболее широкая прослойка состоятельной муниципальной знати [727]. Феодорит Киррский рассказывает в нескольких письмах об африканце Целестиане, принадлежавшем к верхушке карфагенских куриалов. Он обладал большими деньгами и поместьями, был членом городского совета. Лишившись всего имущества в результате вторжения вандалов, Целестиан был вынужден переселиться в Восточную империю [728]. О массовом разорении африканских куриалов в результате вандальского завоевания свидетельствуют также некоторые посвященные регулированию их экономического положения указы Валентиниана III. В 440 г. африканские посессоры, изгнанные из своих имений, были освобождены от уплаты сбора за рекрутов [729]. В 443 г. императорское правительство призвало провинциальные власти оказывать помощь африканцам, лишенным врагами своих состояний [730]. В 451 г. Валентиниан III предписал выделить африканским посессорам, ограбленным в результате вражеского опустошения, земли из состава императорских владений в Мавретании и Нумидии, а также выдавать им ежегодное денежное пособие. В указе говорится, что эти мероприятия относятся к honorati, т. е. к представителям городской знати Проконсульской провинции и Бизацены, которые были лишены своих имений и изгнаны «варварами» из собственных домов [731].

Выше приводились данные, которые показывают, что уже до вторжения в Африку в вандальском обществе интенсивно проходил процесс классообразования. Естествен-{256}но, что различия в имущественном положении между основной массой членов племени и знатью должны были сказаться при разделе африканских земель между вандалами, осуществленном при Гейзерихе. Из данных Прокопия можно заключить, что имения наиболее крупных римских землевладельцев, экспроприированных вандалами, достались членам королевского рода.

Крупными землевладельцами стали, очевидно, и другие представители родоплеменной знати. Данные Виктора Витенского свидетельствуют, что уже при втором вандальском короле — Хунирике — в Африке имелась значительная прослойка богатой вандальской знати, представители которой занимали различные посты в королевском государственном аппарате. Так, Виктор сообщает, что Хунирик лишил служивших при его дворе вандалов, заподозренных в приверженности к католицизму, обычной анноны и стипендии и посылал «знатных и до того времени изнеженных людей на ужасные поля, где они... собирали урожай под палящим солнцем» [732].

Виктор упоминает в своем труде некоего милленария (так назывались командиры подразделений вандальской армии — «тысяч»), у которого было много скота, рабы (familia). Среди его рабов были поместные ремесленники, в том числе оружейник (armifactor). Одна из рабынь — Максима — была домоправительницей [733]. Очевидно, этот милленарий был крупным землевладельцем.

В стихах африканских поэтов конца V — начала VI в. говорится о крупных имениях знатных вандалов, где были расположены прекрасные сады, а иногда даже воздвигались амфитеатры и устраивались пышные представления [734].

По словам Прокопия, вандалы вели самый роскошный образ жизни по сравнению со всеми известными ему народами. Многие из них жили в садах, имевших хорошие бассейны, проводили время в театрах, на ипподромах, устраивали роскошные пиры [735]. {257}

В результате экспроприации владений католической церкви и имений епископов крупными собственниками, очевидно, стали также и представители вандальского арианского духовенства. В биографии Фульгенция рассказывается об арианском священнике одного из имений в районе г. Сикки в Проконсульской провинции, который обладал большими богатствами [736].

Укреплению вандальской земельной знати способствовало то обстоятельство, что в период существования Вандальского королевства, как показывают данные источников, в основном сохранились торговые связи, установившиеся между Африкой и различными странами Средиземноморья во времена империи. Рыночный спрос на африканские продукты должен был даже увеличиться в связи с прекращением поступления в Италию натуральных податей с африканского населения. Об оживленной внешней торговле Вандальского королевства свидетельствует тот факт, что в Карфагене имелся целый район, населенный местными и иностранными купцами [737].

Центром транзитной торговли с Африкой были Сиракузы. Когда во время экспедиции византийского флота в Африку Прокопий был направлен Велизарием в Сиракузы, чтобы собрать сведения о вандалах, он встретился там с уроженцем своего города, который жил в Сицилии, ведя морскую торговлю. Этот сиракузский купец поддерживал постоянные отношения с вандальской Африкой, благодаря чему Прокопий смог получить интересующие его сведения [738].

Африканские сельскохозяйственные продукты сбывались в Италию и Испанию. Король Вестготского государства в Испании Тевдис узнал о вторжении византийской армии в Африку раньше, чем вандальский король Гелимер успел направить к нему посольство с просьбой о помощи. Это, известие передали Тевдису испанские купцы с торгового судна (олкады), прибывшего из Карфагена [739]. Регулярные торговые отношения поддерживались также между Африкой и Восточной империей. Об этом свидетельствует сообщение Прокопия, что Гелимер преследовал некоторых {258} восточных купцов, обвиняя их в том, что они побудили Юстиниана к войне с вандалами [740].

Вандальские короли, обладавшие крупным земельным доменом, были заинтересованы в сбыте сельскохозяйственных продуктов и поэтому покровительствовали внешней торговле. Судя по сообщению византийского историка Малха, во время мирных переговоров посольства Хунирика с императором Зеноном в 478 г. одним из основных был вопрос о возмещении убытков, которые понесли карфагенские купцы, во время войны вандалов с Византией [741].

Приведенные данные, характеризующие внешнеторговые связи Вандальского государства, свидетельствуют, что африканское сельское хозяйство в исследуемый период, как и во времена Римской империи, в значительной мере ориентировалось на внешний рынок. Это обстоятельство не могло не оказывать влияния на ход социально-экономического развития Северной Африки в период вандальского господства. В частности, оно способствовало быстрому обогащению вандальской земельной знати и усилению эксплуатации зависимого от вандалов трудового населения. Эта особенность африканской экономики была подмечена Прокопием Кесарийским во время его пребывания в Африке. Останавливаясь на источниках богатства вандалов, Прокопий пишет, что, поскольку Африка — «страна богатая и в высшей степени обильная необходимыми продуктами, то денежные доходы, собранные от произведенных там благ, не тратились в других странах для покупки продуктов, но владельцы имений копили их все 95 лет, в течение которых вандалы господствовали в Африке» [742].

Мы располагаем лишь крайне незначительными данными о производственных отношениях в крупных имениях короля, вандальской и римской земельной знати. Императорские имения перешли в собственность вандальских королей и сохранили свою прежнюю организацию и способы эксплуатации непосредственных производителей. В передаваемом Виктором декрете Хунирика фигурируют conductores regalium praediorum [743]. Тот же король, выслав часть {259} католических епископов из их городов, предоставил им для обработки землю на основе колоната (colonatus jure) [744]. Таким образом, вандальское государство, подобно Римской империи, очевидно, эксплуатировало труд колонов не только на уже освоенной территории фискальных поместий, но и для разработки пустошей.

Декрет Хунирика подвергает штрафу посессоров, прокураторов и кондукторов, не преследующих католиков, находящихся в их имениях, т. е. рабов и колонов. Поскольку декрет относится к территории Проконсульской Африки (sortes Wandalorum), где было в основном сосредоточено вандальское землевладение, речь здесь может идти о крупных имениях вандальской знати. Упоминание о кондукторах свидетельствует о сохранении римской системы использования крупных имений — сдачи их в аренду крупным съемщикам, эксплуатировавшим труд колонов. В то же время данные источников говорят о массовом использовании в Вандальском королевстве рабов из числа военнопленных (см. ниже). Исходя из сказанного, можно думать, что для крупных имений вандальской Африки было характерно сочетание различных форм колоната и рабства, подобное тому, какое имело место и в Поздней Римской империи.

Рост богатств у владельцев крупных имений увеличивал имущественные различия и углублял социальные противоречия между вандальской знатью и рядовыми членами племени. Вряд ли можно считать обоснованным мнение ряда исследователей, что все вандалы в Африке являлись собственниками более или менее крупных римских поместий [745]. Для суждения о размерах земельных наделов рядовых воинов мы вообще не имеем сколько-нибудь определенных данных. С большей уверенностью можно судить о характере рабочей силы, использовавшейся в их хозяйствах. Во время вторжений вандалов в Сицилию и Италию они захватили там громадное количество пленных. Эти пленные превращались в рабов и делились между вандалами и союзными с ними берберскими племенами [746]. По сообщению Малха, {260} посол императора Зенона Север попросил Гейзериха освободить пленных римлян. Король согласился освободить тех из них, которые достались ему и его детям, но заявил, что не может принудить отпустить на свободу даже за выкуп пленных, доставшихся на долю войску [747]. Из этого рассказа следует, что рабы в качестве военной добычи разделялись между всеми воинами-вандалами. По-видимому, в хозяйствах рядовых вандальских воинов в большем или меньшем объеме использовался труд рабов.

На основании проведенного исследования мы можем сделать некоторые выводы относительно тех изменений, которые внесло вандальское завоевание в структуру земельной собственности в Проконсульской Африке. Эти изменения произошли в основном за счет экспроприации средних слоев землевладельцев — главным образом рядовых куриалов, а также городской верхушки — honorati. Часть наиболее крупных римских имений перешла к вандальской знати, часть осталась в руках прежних собственников. В связи с наделением землей вандальских воинов широкое распространение получили неотчуждаемые частные владения, уже никак не связанные с античной городской формой собственности, но сохранявшие в известной мере рабовладельческий характер.

Указанные изменения в аграрных отношениях имели место на территории Проконсульской Африки. Остальные районы Римской Африки, поскольку они не были захвачены берберами, вошли в результате завоевания в домен вандальского короля. В этих районах не произошло массового расселения племен завоевателей. В Мавретании, Нумидии, Бизацене и Триполитании имелись лишь небольшие вандальские гарнизоны, размещенные в наиболее важных в стратегическом отношении городах [748]. Положение этих провинций в системе Вандальского королевства определялось тем, что они являлись поставщиком денежных и натуральных податей, в то время как sortes Wandalorum, {261} совпадавшие с территорией Проконсульской Африки, обладали налоговым иммунитетом. Такой вывод можно сделать на основании рассказа Виктора Витенского об антикатолических мероприятиях вандальских королей. По данным этого автора, королевские законы, издаваемые против католиков, относились только к территории sortes Wandalorum [749]. В то же время Виктор рассматривает как выходящее за рамки обычных антикатолических мероприятий вандалов преследование Гейзерихом тех католических священников, которые находились в районах, плативших подати королевскому двору (etiam illis sacerdotibus, qui in his regionibus versabantur, quae regiones palatio tributa pendebant) [750]. Очевидно, в этом случае речь идет о районах, находившихся за пределами sortes Wandalorum. Верховное право собственности вандальского короля на эти районы, видимо, и выражалось в основном во взимании с них налогов.

Мы располагаем некоторыми данными о положении различных слоев африканских землевладельцев в провинциях, составлявших домен вандальских королей. Наиболее интересный в этом отношении материал содержится в биографии Фульгенция.

Как упоминалось выше, дед Фульгенция сенатор Гордиан из-за преследований Гейзериха был вынужден эмигрировать в Италию. После его смерти двое его сыновей, в том числе отец Фульгенция Клавдий, надеясь получить наследство, вернулись в Африку. По распоряжению короля им была возвращена часть их владений в Бизацене. Имение Клавдия было расположено в районе города Теллепте [751]. Рассказывая об основании Фульгенцием монастыря в одном из плодородных районов Бизацены, биограф отмечает, что многие достойные люди (plurimi honesti), остававшиеся в соседних имениях (per vicinas possessiones), часто делали приношения монахам [752]. Город Руспе в Бизацене, где Фульгенций был епископом, характеризуется в биографии как nobile oppidum clarissimis habitatoribus illustre [753]. {262}

Относящиеся к Бизацене данные биографии Фульгенция показывают, что в этой провинции многие крупные африканские землевладельцы фактически сохранили собственность на свои имения. Тот факт, что высшим собственником территории Бизацены считался вандальский король, не означал какого-либо коренного переворота в имущественных отношениях.

Имение Фульгенция рассматривается в биографии как его патримоний [754]. Даже те крупные римские землевладельцы, которые потеряли свои владения в результате крайних мер, предпринятых Гейзерихом непосредственно после захвата Африки, могли, как показывает пример Клавдия, при условии сохранения лояльности по отношению к вандальскому королю получить их обратно.

Данные, содержащиеся в биографии Фульгенция, очевидно, относятся к экономически наиболее состоятельному слою африканских землевладельцев. Иначе характеризуется в источниках положение средних муниципальных землевладельцев-куриалов в провинциях, вошедших в домен вандальского короля. Хотя в этих провинциях не было произведено массового расселения вандалов, однако и здесь одним из наиболее существенных результатов «варварского» завоевания был упадок городов и подрыв городского землевладения. Многие города были захвачены и разграблены вандалами в период их продвижения на восток по территории Мавретании и Нумидии [755]. Из декрета Валентиниана III от 445 г., посвященного налогообложению Ситифенской Мавретании и Нумидии, можно сделать вывод, что города этих провинций в результате войны с вандалами обезлюдели, советы городских землевладельцев (ordines) во многих случаях фактически прекратили свое существование. Декрет устанавливает, что муниципальные акты имеют законную силу, если их заверяют хотя бы три куриала, «так как благодаря общественному бедствию к немногим свелась численность ordinum» [756].

В указе Валентиниана III от 451 г., наряду с нуждающимися в помощи куриалами Проконсульской провинции, ограбленными вандалами, упоминаются также honorati {263} Бизацены [757]. Отсюда видно, что массовая экспроприация состоятельных горожан приводила нередко к тому, что муниципальные землевладельцы покидали свои имения даже в тех случаях, когда они не переходили непосредственно в собственность вандальской знати или рядовых вандальских воинов. Помимо грабежей вандалов, упадку городов способствовало также принятое Гейзерихом решение срыть все городские стены, кроме карфагенских [758]. Это мероприятие Гейзериха облегчило военные набеги берберских племен (под угрозой которых постоянно находились многие города Африки) и разграбление городов этими племенами.

«Многочисленные города,— пишет Виктор Витенский,— или совсем не заселены, или заселены немногими обитателями» [759]. Это сообщение нельзя считать чрезмерно преувеличенным, оно подтверждается, например, данными о судьбе города Лептис Магна, который еще в период Поздней империи был одним из наиболее крупных городских центров африканских провинций. Когда берберы в конце V в. или в начале VI в., тесня вандалов, подошли к Лептису, город был уже давно заброшен жителями и в значительной своей части засыпан песком [760].

Косвенным свидетельством подрыва городского землевладения может также служить тот факт, что в вандальский период почти совершенно прекратилось сооружение городских памятников с надписями. Те слои городского населения, которые были связаны с торговлей, прежде всего купцы и судовладельцы (negotiatores, navicularii) портовых городов, по-видимому, пострадали от завоевания меньше, чем средние землевладельцы-куриалы.

Подрыв городского строя и обезземеливание средних муниципальных землевладельцев явились одним из важнейших последствий вандальского господства в Северной Африке. Историческое значение этого процесса заключалось в разрушении земельной собственности античного типа, игравшей сравнительно большую роль в поздней Римской Африке. {264}

Для выяснения влияния «варварского» завоевания на социально-экономическое развитие бывших римских провинций чрезвычайно важно проследить, какие отношения возникали в Северной Африке в результате разложения городского землевладения. Поскольку во всех африканских провинциях, кроме Проконсульской, отсутствовал такой сильный «внешний» фактор, как раздел земли между «варварами», первостепенное значение в социально-экономическом развитии этих районов в вандальский период имело изменение общих социально-политических условий, прежде всего изменение характера политической надстройки.

«Варварское» государство, возникшее в Северной Африке в результате вандальского завоевания, по своей структуре и социальной сущности представляло иной тип политической надстройки по сравнению с Римской империей. Вандальское королевство, которое защищало классовые интересы земельной знати, эксплуатировавшей труд рабов и зависимого сельского населения и приближавшейся по своему положению к римским крупным землевладельцам, восприняло многие черты римской политической организации. Сходные с римскими эксплуататорские отношения обусловили сохранение ряда старых политических институтов [761]. Однако необходимо учитывать, что основной социальной опорой вандальского государства, в отличие от Римской империи, являлось войско свободных крестьян-дружинников.

Поздняя Римская империя была вынуждена компенсировать отсутствие сколько-нибудь прочной общественной поддержки мобилизацией в своих руках громадной массы материальных средств — денежных и натуральных, что позволяло ей содержать оторванную от народа армию и громоздкий бюрократический аппарат. Поэтому Поздняя империя не могла существовать без чрезвычайно жестоких форм фискальной эксплуатации.

Разумеется, государство вандалов также нуждалось в деньгах и натуральных поступлениях, которые использова-{265}лись как в военных целях (например для постройки и содержания крупного флота), так и для оплаты королевских чиновников. Однако для Вандальского королевства, располагавшего войском, состоявшим из обязанных королю службой за пользование землей крестьян и не требовавшим больших расходов на свое содержание, налоговая эксплуатация не могла играть столь важной роли, как для позднеримского государства.