Самые странные существа (сборник)

Когда он стал подходить к развалинам поселка, то на каждом шагу стали попадаться трупы людей. Их было много, они были занесены снегом, и неприятно было обнаруживать, что наступил на руку или на ногу мертвеца.

Видно, это были те, кто еще успел выбежать из дома, но напрасно, потому что и тех, кто остался в домах, и тех, кто бежал от поселка в горы, накрыло Волной, а еще раньше от Вспышки начался тотальный пожар, и горело все, что могло гореть, и даже то, что гореть не должно… Когда мужчина проваливался в снег, ноги у него оказывались испачканными в золе, и не раз ему попадались обгорелые кости – и большие, взрослых, и маленькие, детские…

Мозг человека отказывался воспринимать реальность этой страшной картины, но каким-то уголком его мужчина осознавал, что то же самое происходит сейчас, наверное, везде. Везде валяются уцелевшие и не уцелевшие трупы людей, везде в хаосе обломков, груд развалин, оставшихся от цивилизации, бродят под свист ветра, под серым от пепла снегом лишь те, кому, как им с женой, повезло (а может быть, наоборот, не повезло) выжить…

Из всего обратного пути мужчине запомнился только снег. Проклятый, ненавистный, серый, ядерный снег, который лежал повсюду. Он был теперь еще более отвратительным, чем раньше, потому что человек сломал лыжи и вынужден был брести пешком, проваливаясь в снег. Если бы человек оставался совсем один на этой пост-ядерной Земле, он бы упал, не дойдя до домика, и больше не встал. Но он знал, что есть еще одно, милое и родное ему существо, которое ждет его возвращения и умереть раньше которого он просто не имеет права. Он всегда считал, что, падая в пропасть, не следует увлекать за собой кого-то еще…

Темнеть стало раньше, чем это обычно бывает летом (может быть, Земля вообще сдвинулась с орбиты в результате серии мощных ядерных взрывов, вдруг пришло в голову человеку), и последний, самый трудный отрезок пути мужчина брел, ориентируясь на освещенное окно домика и на тарахтение движка…

Сразу в домик он входить не стал, а пошел в сарай и там долго отогревался возле дизеля и приводил (во всяком случае, старался привести) себя в порядок, чтобы не напугать своим видом жену. У самого крыльца его настиг приступ рвотной болезни (значит, доза все-таки была большой, подумал он).

Он вошел, стараясь не шататься, но женщина все равно, глянув на него, испугалась. Только бы не упасть, подумал мужчина и торопливо сел на подвернувшийся кстати стул.

– Одиссей вернулся на Итаку! – провозгласил он, пытаясь говорить внятнее, потому что замерзшие губы слушались с трудом. – Как у тебя здесь вкусно пахнет!..

Женщина всплеснув руками, наконец кинулась к нему и стала помогать ему сдирать мокрую одежду, и успевала еще оттирать ему красно-синие, ободранные в кровь руки и причитать жалостливо, и целовать его сквозь слезы.

– Ну-ну, малыш, – сказал ласково он и, проведя своей страшной рукой по ее волосам, огляделся.

В домике было светло и тепло. Пахло едой поистине божественно, и мужчина только теперь ощутил, что зверски проголодался.

Женщина засыпала его градом вопросов.

Только бы не выдать ей правды, подумал он и пустился врать без оглядки. Каждая его ложь неизбежно порождала следующую, это здорово смахивало на цепную реакцию, и он все врал и врал – вдохновенно, запоем, собрав всю свою творческую фантазию – о том, что в долине все в порядке, что там все живы и здоровы и собираются пробиваться через перевал на мощных тягачах и бульдозерах; вот снегу, правда, выпало много – видно циклон вызвал сход снежных лавин с гор, но теперь это все позади, синоптики обещают – он сам слышал по радио в поселке – что завтра начнет постепенно теплеть, а послезавтра вернется лето, так что можно никуда не уезжать, а надо только переждать эту лихую непогоду…

Женщина слушала его и в знак согласия кивала, а когда он совсем уже решил, что она поверила его россказням, спросила:

– Милый, а почему снег такой серый-серый?

Он закусил с досадой губу, потому что ее вопрос означал, что в его отсутствие она все-таки выходила из домика, но тут же спохватился и стал выдумывать на ходу про то, что снежная лавина вызвала кое-где лесные пожары, и вот с воздушными потоками пепел поднялся в небо, а потом выпал со снегом, но это вовсе не опасно, тем более, что завтра все равно все начнет таять, и так далее, и тому подобное…

За ужином он наблюдал за женщиной, пытаясь понять, тошнит ее или нет, не кружится ли у нее голова, но жена вроде бы чувствовала себе нормально, потому что болтала без умолку и, в конце концов, он успокоился, хотя в глубине души все нарастало отчаяние, но думать о том, что делать дальше, он пока не мог и не хотел…

Он думал об этом всю ночь. Женщина сладко спала, положив голову ему на грудь, за окном все бился ветер, и уснул мужчина лишь под утро, и то благодаря тому, что все-таки принял окончательное решение.

Когда он проснулся, было уже светло. Женщина возилась на кухне. Он подошел ее поцеловать, и внутри у него сразу же стало пусто. На шее жены, под завитком волос, он увидел красное пятнышко величиной с мелкую монету – такое же пятнышко, как у него на руке…

За вчерашний день мужчина уже устал бояться, но сейчас ему опять стало страшно, и так страшно ему еще не было, потому что надежда на чудо окончательно умерла в его душе.

– Что ты там нашел у меня? – спросила женщина, изгибая шею, чтобы заглянуть себе за спину. – Что-нибудь не так, милый?

– Да нет, ничего, – торопливо сказал он. И нелогично добавил: – Просто ты у меня такая красивая!

– И что? – выжидающе спросила она.

– Пойду запускать движок, – сказал он, отводя глаза.

Движок долго не хотел запускаться, он очень замерз за ночь. Потом все-таки, видно, понял, что от него не отстанут, и нехотя затарахтел. Горючего в его баке осталось мало, но теперь это не имело уже никакого значения.

Человек сел на какой-то ящик и закурил, но его тут же скрутил приступ тошноты. Самое страшное было не в том, что они с женой могли вскоре остаться без света, продуктов и воды. Самое страшное заключалось во всепроникающей, медленной смерти, присутствующей отныне в воздухе, от которой невозможно было скрыться. Человек мысленно проследил стадии лучевой болезни, вспоминая то, что он читал об этом раньше…

Сначала на коже появляются радиоактивные ожоги третьей степени, потом поражаются костная и нервная системы, щитовидная железа и мозг… Через несколько дней ни он, ни жена не смогут ходить. Потом начнется газовая гангрена, и они будут долго и мучительно умирать, корчась в бреду беспамятства от невыносимой боли и отвратительно воняя своей разлагающейся плотью, и во всем мире не найдется никого, кто смог бы облегчить их страдания, кто смог бы пристрелить их из жалости…

Когда они завтракали, еда не лезла ему в горло, но мужчина изо всех сил старался есть. Жена тоже ела без особой охоты.

– Подташнивает что-то, – пожаловалась она в ответ на его вопросительный взгляд.

– И давно?

– Со вчерашнего дня… И я, кажется, знаю, почему…

Зажав в кулаке вилку и рассеянно покусывая ее кончик, женщина лукаво улыбалась.

– Ну? – весь внутренне похолодев, выдохнул он.

– У нас будет малыш, – сияя от радости, призналась жена.

Это было так неожиданно и больно, что он чуть не застонал. Сердце его провалилось куда-то даже не в пятки, а в бездонную пропасть, и стало трудно дышать от этого бесконечного падения. Неимоверным усилием воли он удержал себя в руках, отдышался и стал изображать крайнюю степень восторга. При этом мужчина, конечно же, вскочил и поднял жену на руки и, конечно, закружился с ней по комнате, сбивая стулья, и, конечно, орал нечто бессвязное и нежное, а в завершение спектакля потребовал немедленно выпить шампанского по такому великому случаю.

Он достал из бара пыльную бутылку, которую приготовил еще ночью.

Доза снотворного в шампанском была лошадиной, но дала о себе знать не сразу. Они еще поговорили о чем-то – о чем именно, мужчина уже не сознавал, наверное, о будущем, счастливом, розовом будущем, которого теперь не могло быть никогда.

Потом жена вдруг резко встала, ее качнуло, и она схватилась за край стола.

– Устала я что-то, – пожаловалась она. – Не выспалась, наверное. Ты не возражаешь, если я прилягу, милый?

Слов не получилось, и он только отрицательно покачал головой и тоже поднялся.

Посередине комнаты ноги ее подкосились, и она наверняка бы упала, если бы мужчина не подхватил ее. Он уложил ее на кровать, зачем-то укутал пледом, будто она могла замерзнуть.

Все кончилось быстро и просто.

Она часто-часто задышала во сне, будто ей не хватало воздуха, а потом по телу ее пробежала судорога, дыхание оборвалось, и женщина перестала жить.

Мужчина поцеловал ее почему-то в лоб, а не в губы, как обычно, с минуту постоял у кровати, слепо глядя на дорогое безжизненное лицо, потом подошел к бару, налил себе на три пальца чего-то крепкого, залпом выпил, не чувствуя вкуса, и отправился в кладовую.

Через несколько минут он сидел в кресле посреди комнаты, держа на коленях охотничье ружье, заряженное картечью, и рассеянно глядел в окно на мертвые деревья, мертвый снег и на мертвые горы. Потом ему в голову пришла новая мысль.

Мало ли, сказал он мысленно себе. Вдруг кто-то все-таки еще уцелел и когда-нибудь (внутренне он усмехнулся, заметив, как много неопределенных словечек приходится теперь употреблять) придет сюда. Нельзя лишать его еще нескольких суток жизни. Пусть попользуется дизель-генератором. Если, конечно, сумеет завести его…

Волоча за собой ружье, мужчина пошел в сарай и выключил генератор. Сразу стало тихо-тихо, только между ветвями завывал ветер, и от этого воя было еще тоскливее на душе…

И тогда в тишине послышался сначала далекий, а потом все приближающийся звук. Это было знакомое тарахтение, только на этот раз не дизеля; оно все нарастало, и когда оно превратилось в рев, из низкого неба вдруг вынырнул вертолет и стал снижаться почти над самым домиком. По борту вертолета шла яркая надпись "Горноспасательная служба". Вертолет завис метрах в десяти над поверхностью снега, потоки воздуха от винтов с неистовой силой крутили снежные смерчи, и мужчине на какое-то время ничего не стало видно, а потом прямо из снежной круговерти один за другим стали выходить крепкие парни в оранжевых комбинезонах, и один из них что-то говорил на ходу в микрофон портативной рации, а другие тащили туго набитые мешки, носилки, чемоданчики с красными крестами и без, и еще что-то, чего нельзя было разглядеть…

В этот момент мужчине стало ясно, что он ошибся.

Сам факт появления вертолета со спасателями говорил о многом. Не было, значит, никакой глобальной ядерной катастрофы. И все живое на Земле не погибло. И, соответственно, зима была вовсе не ядерной. Скорее всего, имело место стихийное бедствие местного масштаба. Мужчина вдруг вспомнил, что в ста пятидесяти километрах отсюда находится довольно крупный вулкан. Может быть, всему причиной было его извержение? А может быть, их действительно накрыла гигантская снежная лавина?…

Мужчина не знал этого, но он понял, что цепь нелепых совпадений и случайностей привела его к безумному выводу о Катастрофе. На основе этого вывода он и стал воспринимать окружающую действительность, а потом вступило в действие самовнушение и разыгравшееся воображение…

Мужчина горько усмехнулся.

Главное – не в этом, подумал он. Главное заключалось в моей готовности поверить в худшее…

На протяжении многих веков люди пугали самих себя концом света. Долгое время за конец света принимали заурядные солнечные затмения, извержения вулканов и прочие природные катаклизмы… В двадцатом веке нас долго успокаивали тем, что ядерной войны не будет допущено, а если она все же произойдет, то все человечество не погибнет. Выживет тот, кому повезет, кто готов к такой возможности… И мы стали покупать противогазы и индивидуальные атомные убежища. Мы стали слушать лекции о радиоактивном заражении и прочих опасностях ядерного взрыва. Мы стали проводить учения по отработке действий в случае атомной тревоги. Наконец, мы стали описывать ужасы ядерного Армагедона в книгах, фильмах, картинах и других произведениях искусства. Все это, считали мы, служит благому делу – предупредить людей о потенциальной опасности самоуничтожения…

Но одновременно с этим мы волей-неволей запугивали самих себя. А тут еще ученые математически точно доказали, что при любой ядерной войне так называемый конец света неизбежен. И в результате…

В результате мы внушили самим себе этот страшный, безумный синдром несуществующей болезни – Синдром Боязни Конца Света… " – Неужели, в самом деле, все качели погорели? – Что за глупые газели!"… Вот кто мы такие – упрямые, глупые газели из смешной детской книжки…

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове человека с ружьем, а самой последней его мыслью было: "Прости меня, единственная моя!"…

– Ничего не понимаю, – сказал спустя полчаса старший группы спасателей. – Что могло побудить эту парочку покончить с собой? Тем более странно, что парень застрелился, можно сказать, у нас под носом…

– Молодожены, – пробурчал самый пожилой спасатель. – Отношения между ними – всегда дело тонкое…

О взаимоотношениях между мужем и женой ему по собственному опыту было известно практически все.

– А может быть, им просто жить надоело?- предположил самый молодой из них. – Вечно вы, старики, ищете какие-то причины!..

– Это ты брось, – строго сказал старший спасатель. – Все имеет свою причину. Дыма без огня, знаешь ли, не бывает…

Будущее с грифом "секретно"

– Здравствуйте, это я вам звонил… К сожалению, у меня мало времени, поэтому заранее прошу не перебивать меня и не задавать лишних вопросов… Можете звать меня Андреем. Да, просто Андреем.

Но позвольте задать вначале вам один вопрос… Увлекаетесь ли вы фантастикой?.. Что же, я так и думал. Видите ли, то, о чем я вам расскажу, наверняка покажется вам не более, чем фантастикой, но, тем не менее, это все было на самом деле. Если мой рассказ вас заинтересует, то в конце нашей встречи я постараюсь предоставить кое-какие доказательства…

Я родился… Впрочем, не буду терять время на пересказ своей биографии. Скажу только, что в шестьдесят третьем году, будучи военным летчиком, я подал рапорт и, пройдя жесткий отбор, был зачислен в отряд космонавтов. Как многие мои ровесники, в то время я бредил космосом… Потом была учеба, тренировки, и, наконец, настал тот день, когда я был окончательно готов к полету…

Однако шло время, в космос летали мои товарищи, а про меня словно забыли. Меня

даже ни разу не включили в дубль основных экипажей!

В семьдесят третьем мне было тридцать пять лет… Не похоже, что мне сейчас пятьдесят два?.. Пожалуйста, не перебивайте меня, ведь из моего рассказа вам все станет ясно… Итак, в семьдесят третьем я был в отличной форме, физически. Морально же я чувствовал себя неважно… В общем, я уже подумывал об уходе из Звездного городка.

Кстати, к тому времени у меня родился сын – Мишутка. Роды у жены были тяжелыми, и ребенок родился слабеньким, часто болел…

В тот знаменательный для всей истории день, когда я, наверное, уже в десятитысячный раз крутился на центрифуге, меня неожиданно вызвали к командиру отряда. Но его в кабинете не оказалось, зато там меня ожидала весьма пестрая и колоритная компания. Во главе стола восседал незнакомый мне генерал-лейтенант с голубыми петлицами авиатора. Остальные были в штатском. Как я понял, это была некая отборочная комиссия, только трудно было догадаться, кто же ее председатель, потому что авиационный генерал во время всей беседы молчал, как рыба…

Как всегда бывает в подобных случаях, начали с моих анкетных данных. Потом перешли на выяснение моей преданности коммунистическим идеалам, партии и так далее… Когда мне надоели туманные вопросы и когда я уже решил поинтересоваться, в чем, собственно, дело, мне неожиданно сделали предложение, на которое я должен был незамедлительно дать принципиальный ответ. Мне предлагали перейти в некую организацию "закрытого типа" и начать работу на совершенно новой технике…

Раздумывал я недолго. Почему-то мысленно я предположил, что речь идет о дальнейших космических исследованиях (в то время среди космонавтов ходили слухи, будто готовится совместный советско-американский полет на Марс), и поэтому дал свое согласие. Кроме того, сами понимаете, что в те времена означал отказ от "ответственного задания партии и правительства", а именно так ставился этот вопрос. Так что особого выбора у меня не было.

Поскольку с меня тут же взяли подписку о неразглашении не только содержания беседы, но и самого факта, что она имела место, то я никому ничего не сказал. Даже жене… Ну а потом вступили в действия невидимые рычаги этого, как я потом убедился, гигантского и могущественного механизма под кодовым названием "Проект-90"…

На следующий день меня отчислили из отряда космонавтов "по состоянию здоровья". Весь Звездный городок сочувствовал мне. Пряча глаза, жали руки и давали советы, куда можно неплохо устроиться "на гражданке". Разумеется, я не воспользовался этими советами, потому что спустя месяц мне пришел вызов. Я собрал чемоданчик, объявил жене, что отбываю в "длительную командировку", и отправился в путь.

В назначенный день и час в определенном месте меня ждала легковая машина с затемненными стеклами. Когда я сел на переднее сиденье, молчаливые люди в плащах, что сидели сзади, надели мне на глаза светонепроницаемую повязку и предупредили, что если я буду сидеть тихо, то избавлю их от необходимости возвращать меня домой…

Ехали мы часов пять, не меньше. И по гладким шоссейным, и по тряским грунтовым дорогам… Когда машина остановилась, меня ввели в какое-то здание, а затем долго вели нескончаемыми переходами и коридорами. Потом так же долго спускали куда-то вниз на скоростном лифте. Так я попал в Проект, но мне до сих пор так и неизвестно его местонахождение на карте. Единственным очевидным фактом является то, что он расположен глубоко под землей…

Я вас еще не утомил? Тогда позвольте продолжить рассказ… Итак, Проект-90. Это был, как вскоре выяснилось – если в этом случае можно вообще говорить о какой-то ясности, – гигантский научно-промышленный комплекс. В его состав входили многие конструкторские бюро, производственные подразделения и сектор по подготовке людей "для работы на новой технике"… Буквально с первого же дня я убедился в том, что Проект окружен непроницаемой завесой тайны. Словно высокая стена, от внешнего мира его отделял режим строжайшей секретности. Во-первых, персоналу Проекта было запрещено общаться между собой на темы, не связанные с работой. Для контроля повсюду была установлена специальная аппаратура, поэтому каждый шаг сотрудников Проекта был известен руководству. Во-вторых, здесь трудились как бы безымянные люди. Друг друга они звали по имени-отчеству, но не было гарантии, что эти имена настоящие, потому что, например, мне в первый же день "присвоили" имя Андрей, и пришлось привыкнуть к нему, как к родному…

В-третьих, Проект обходился, как это ни странно в наше бюрократическое время, без какой бы то ни было служебной документации-переписки, циркуляров, приказов и тому подобного. Все указания и распоряжения отдавались начальниками непосредственным исполнителям устно, а производственные чертежи, если и существовали, то, как я подозреваю, держались "за семью замками" и уничтожались сразу, как только в них отпадала надобность…

Интересная деталь: по-моему, никто в Проекте, кроме десятка-другого руководящих лиц, так и не ведал, над чем идет работа. Было известно лишь, что создается некое Изделие, а его "ввод в эксплуатацию" обозначался многозначительным словечком "Мероприятие". Общее руководство Проектом осуществлял человек по прозвищу Сам. Это была таинственная личность – под стать пресловутому Изделию. Его почти никто не видел, потому что с внешним миром и с сотрудниками Проекта он общался по телефону или через своего помощника, который, очень может быть, был нем с самого рождения…

Я ждал, что в самое ближайшее время со мной будет проведена разъяснительная беседа, и тогда, наконец, все станет понятно. Так было, когда меня зачисляли в отряд космонавтов. Но я заблуждался… В первый день меня разместили в небольшой, скромно обставленной комнатке в недрах подземного лабиринта. В комнате имелись стол, небольшое кресло, узкая кровать, стенной шкаф. С помощью специального пульта я мог заказывать любые блюда, заказ поступал через дверцу в стене, где было смонтировано крохотное лифтовое устройство. А с потолка за мной, как надсмотрщик в тюремной камере, неусыпно следил глазок телекамеры.

Учеба началась на следующий день после моего прибытия. Она оказалась весьма странной. Насколько я мог тогда судить, меня готовили к действиям в непредвиденных экстремальных ситуациях, поскольку, помимо повышения физической закалки, мои инструкторы уделяли внимание и психологической подготовке, привитию мне хладнокровия и умения владеть собой в любых условиях. Таким образом, оставалось только голову ломать, к чему же меня готовят – уж не к разведывательной ли деятельности "в тылу врага"? Одно было очевидно: ни к какой "работе на новой технике" меня не готовили…

Беседа, которую я так ждал, состоялась лишь спустя полгода. И беседовал со мной не кто иной, как Сам.

Это был плотный лысоватый человек пятидесяти с лишним лет. У него было довольно непримечательное, невыразительное лицо, а глаза… глаза следует описать отдельно. Самое страшное в этом человеке было то, что его чуть навыкате, неопределенного цвета глаза были вечно подернуты пеленой бесконечного равнодушия, словно их владелец уже все повидал в этом презренном мире и словно он видел, так сказать, насквозь своих собеседников…

Сам восседал в роскошно обставленном кабинете за чудовищным по размерам письменным столом, на котором одиноко стоял стакан с горячим чаем. Сбоку от стола был пульт со множеством разноцветных кнопок и клавиш.

Беседа наша началась довольно необычно. Сам не стал уточнять факты моей биографии- скорее всего, он уже знал меня к тому времени как облупленного. Вместо этого он с места в карьер осведомился, верю ли я в светлое будущее всего человечества. Я имею в виду коммунизм, пояснил он. Вопрос был явно из разряда провокационных, я на такие отвечал чисто рефлекторно еще со времен октябрятского детства…

А когда по-вашему, наступит это самое светлое будущее, настаивал Сам. Признаться, я несколько затруднился с ответом. Тогда он извлек откуда-то из глубин своего монстрообразного стола красную книжицу, но открывать ее почему-то не стал, а процитировал наизусть: "Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!"… "В это вы верите?", спросил Сам. Конечно, я не верил в это. Но вслух, как полагается коммунисту, заявил, что не имею морального права не доверять Программе Партии и так далее, и тому подобное…

Несколько секунд Сам молча разглядывал меня, покусывая губу, а потом неожиданно заявил следующее. Естественно, дословно я не помню, что он тогда говорил, но звучало примерно так.

Тебе (он как-то незаметно стал обращаться ко мне на "ты") доверяется ответственная и высокая миссия стать первым человеком, совершившим путешествие во времени, говорил Сам. В результате напряженного труда и титанических усилий всего советского народа вообще и нашего научно-производственного коллектива в частности ученым и инженерам удалось создать легендарную Машину Времени, говорил он. Правда, дальность ее действия пока невелика – всего семнадцать лет, но начало новой эре, эре хрононавтики, будет положено… Главное – сделать первый шаг. Гагарин ведь тоже сделал всего один виток вокруг Земли… В ходе испытаний, говорил Сам, состоялись пробные запуски хронокапсулы с различными животными на борту – как и перед полетом человека в космос. Запуски прошли успешно, потому что процент гибели человекообразных обезьян близок к нулю…

Мероприятие будет осуществляться в полном автоматическом режиме, продолжал Сам. Тебе останется выполнить лишь ряд простейших операций…

Ладно, чисто технические подробности своей истории я опущу, хотя вам это, наверное, тоже было бы интересно. К сожалению, меня поджимает время…

Но главное, говорил мне тогда Сам, заключается в твоем задании. Ты должен будешь совершить как бы экскурсию по городу С. – нашему обычному, провинциальному городку, только образца одна тысяча девятьсот девяностого года – и постараться максимально подробно зафиксировать, как живут люди семнадцать лет спустя. Достигнуто ли всеобщее благополучие? Иными словами, построено ли, наконец, коммунистическое общество?

И еще, сказал Сам. По ряду причин твоя миссия пока должна быть тайной – в том числе и для живущих в 1990 году. Поэтому тебе придется обойтись без какой бы то ни было аппаратуры и положиться только на свою память.

Беседа незаметно переходила в инструктаж. Спустя полтора часа он осведомился, есть ли у меня вопросы. Вопросов у меня, конечно же, была масса, но я предпочел задать один-единственный: когда намечено осуществить Мероприятие? И тут Сам вверг меня в состояние, близкое к шоку. Завтра, сказал он…

Мероприятие состоялось в целом успешно, и через двое суток я вновь сидел в кабинете у Самого. Путешествие во времени оказалось не таким уж безболезненным, как его расписывают некоторые фантасты. Перегрузки были чудовищными, поэтому во время "полета" и ТУДА, и обратно я несколько раз терял сознание, и теперь у меня ныли все кости. Но все это было не столь важно. Важнее было другое: что докладывать Самому?..

Все происходило буднично, будто я съездил в С. на поезде. Сам спокойно попивал свой неизменный чай, и в глазах его плескалась такая серая скука, что я не выдержал и сделал, наконец, выбор, будучи уверенным в своей правоте.

Я стал рассказывать Самому, насколько прекрасно будущее нашей страны, идущей по пути строительства коммунизма, и как хорошо живется в ней людям, когда нет никаких проблем, когда каждый может радостно трудиться на благо свободного общества, и в том же духе…

Рассказывал я все вдохновеннее и когда закончил свое патетическое повествование, Сам признал, что оно звучит достаточно убедительно и зажигательно. Но на самом деле это, мягко говоря, – плод твоей фантазии, а грубо говоря – вранье, добавил он, глядя мне в глаза.

Мне показалось, что пол подо мной качнулся и поплыл в сторону, как это бывает при искусственной невесомости. Но я тут же пришел в себя – сказались навыки, полученные при психологическом тренинге – и стал активно протестовать. Но Сам не стал меня слушать. Он нажал под столом кнопку, и откуда-то из скрытых динамиков в кабинете зазвучал незнакомый мужской голос. Он рассказывал о том, что ожидает нас спустя семнадцать лет, причем это было подлинное будущее, каким его видел и я… И ничего радужно-идиллического в этом будущем не было. Потом послышался голос Самого, который задавал своему собеседнику многочисленные уточняющие вопросы…

Когда Сам, насладившись произведенным на меня эффектом, выключил запись, я окончательно пришел в себя. В голове моей вертелась только одна мысль: "Что теперь со мной сделают?,.".