Крик ангела [СИ]

— Я не обязан радоваться визиту гостей, которых не приглашал. И не обязан быть с ними вежливым.

Ему показалось, что там, в глубокой глухой темноте, Смерть ухмыльнулся.

— МЕНЯ РЕДКО ПРИГЛАШАЮТ. РАДУЮТСЯ МОЕМУ ВИЗИТУ ЕЩЕ РЕЖЕ. ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, ПЕЧАЛЬНО ЭТО ИЛИ ЗАБАВНО. — Смерть снова шевельнулся, словно пожал плечами или тем, что там у него вместо плеч. Голубые огоньки мигнули. — КАК ПРАВИЛО, МНЕ НЕ РАДЫ ДАЖЕ ТЕ, КТО МЕНЯ ПРИЗЫВАЛ. И ПРИЗЫВАЛ ИСКРЕННЕ. НО ПОМЕЧТАТЬ-ТО Я МОГУ, ПРАВДА? РАССЛАБЬСЯ, АНГЕЛ. Я ЗДЕСЬ НЕ ПО РАБОТЕ.

Азирафаэль сузил глаза, но ничего не сказал. Голубые огоньки в глубине черноты мигнули, словно в растерянности, качнулись из стороны в сторону.

— ОДНА ВЕДЬМА КАК-ТО ПРЕДЛОЖИЛА МНЕ ЧАЙ. С ПЕЧЕНЬЕМ, — снова заговорил Смерть. И Азирафаэль мог поклясться, что голос его прозвучал как-то странно, словно с намеком. Помолчав, Смерть добавил: — ЭТО БЫЛО… НЕОБЫЧНО.

Намек проступил явственнее.

— Я слишком устал, чтобы тратить силы на то, что тебе даже не нравится, просто кажется необычным. И ты так и не ответил на мой вопрос.

К тому же из кухни не видно дивана, а я тебе не доверяю.

— РЯДОМ С ТОБОЙ ТВОРЯТСЯ ИНТЕРЕСНЫЕ ВЕЩИ, АНГЕЛ. Я ПРИХОЖУ — И ОКАЗЫВАЮСЬ НЕ НУЖЕН.

А вот это был удар, причем для человека сродни удару в солнечное сплетение[12]. Если бы дыхание являлось для Азирафаэля необходимой функцией, то в этот момент его бы наверняка перехватило.

Крик ангела.

— ПЕСОК В ЧАСАХ… ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ ПРО ТАКИЕ ЧАСЫ, ДА, АНГЕЛ? ОНИ ЕСТЬ У КАЖДОГО. ПЕСКА В НИХ ОГРАНИЧЕННОЕ КОЛИЧЕСТВО. У КОГО-ТО БОЛЬШЕ, У КОГО-ТО МЕНЬШЕ. И ОН КОНЧАЕТСЯ. ВСЕГДА, РАНО ИЛИ ПОЗДНО. КОГДА КОНЧАЕТСЯ ПЕСОК В ВЕРХНЕЙ ЧАСТИ — КОНЧАЕТСЯ ВСЕ. ТАКОВ ПОРЯДОК ВЕЩЕЙ. НЕЛЬЗЯ ПЕРЕВЕРНУТЬ ЧАСЫ И НАЧАТЬ ЖИЗНЬ СНАЧАЛА. ЭТО ТАК НЕ РАБОТАЕТ. ПАДАЮТ ПОСЛЕДНИЕ ПЕСЧИНКИ — И ПРИХОЖУ Я.

Наверное, логичным было бы замолчать. Не в том смысле, что перестать говорить, а именно что замолчать. Оборвать ангельский крик. Хотя бы на время. Азирафаэль не помнил, когда начал кричать снова по возвращении в тело, может быть, это произошло даже до окончательного возвращения в сознание, автоматически, он не отслеживал. Даже внимания не обратил. Просто кричал, как всегда, всем телом, вернее — всеми телами на всех слоях. Как привык. Как было надо.

Однако играть со Смертью себе дороже, даже когда тот вежлив и пришел предупредить. Особенно, когда тот вежлив. Не стоит нарываться, затаивший обиду Смерть куда опаснее Гавриила…

Азирафаэль стиснул зубы, с обреченной ясностью понимая всю безнадежность ситуации и бессмысленность собственного сопротивления. Но крика прерывать не стал.

Крик работал. А если работает — не трогай.

— КАК ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ, АНГЕЛ, ЧТО В ВЕРХНЕЙ ЧАСТИ НЕКОТОРЫХ ЧАСОВ НЕКОТОРЫХ ЛЮДЕЙ ПЕСКА ВДРУГ СТАЛО БОЛЬШЕ? И ПОЧЕМУ ЭТИ ЛЮДИ ПОЧТИ ВСЕ ИЗ ВОСТОЧНОГО СОХО?

Ну да. Это естественно.

Крик ангела гармонизировал окружающее пространство, все логично. Меньше случайных аварий и неожиданных несчастий, меньше случайных смертей, меньше смертей вообще. Меньше работы для Смерти.

Кому понравится, когда у него отбирают то, что он уже считает своим?

— МНЕ НРАВИТСЯ, АНГЕЛ.

Голубые огни вспыхнули ярко, почти желтым, потом медленно пригасли.

— Я ЛЮБЛЮ, КОГДА МЕНЯ УДИВЛЯЮТ, НО ЭТО БЫВАЕТ ТАК РЕДКО… А ТЫ МЕНЯ УДИВИЛ. ПРИЧЕМ НЕ ОДИН РАЗ. ЭТО… НЕОБЫЧНО. И… ДА, ПОЖАЛУЙ, ЭТО ПРИЯТНО, АНГЕЛ. МЕНЬШЕ РАБОТЫ, БОЛЬШЕ ВОЗМОЖНОСТЕЙ ДЛЯ УДИВЛЕНИЯ. ПРОДОЛЖАЙ КРИЧАТЬ, АНГЕЛ, МНЕ НРАВИТСЯ, КАК ОНО… РАБОТАЕТ. ПРИЯТНО, КОГДА ЕСТЬ ЭЛЕМЕНТ НЕОЖИДАННОСТИ. КОГДА МОЖЕШЬ ПРИЙТИ — И ОКАЗАТЬСЯ НЕНУЖНЫМ.

Облегчение было таким острым, что повело голову. Азирафаэль моргнул и резко выдохнул. Потом вдохнул. Поджал губы.

— Тогда повторяю свой вопрос: зачем ты тут?

— ПОВТОРЯЮ ОТВЕТ. НЕ ПО РАБОТЕ.

— Зачем. Ты. Тут?

За кем?..

— РАССЛАБЬСЯ, АНГЕЛ. НЕ ЗА ТВОИМ ДРУГОМ.

— Тогда за кем? У меня нет канарейки. И хомячка тоже нет.

Улыбку Смерти видели многие, но мало кто слышал, как он смеется. И хорошо. Потому что даже у ангела от его смеха сводило зубы и начинала болеть голова.

— НЕДОВЕРЧИВЫЙ АНГЕЛ! СКОЛЬКО МНЕ РАЗ ПОВТОРИТЬ, ЧТО Я СЕГОДНЯ В ТВОЕМ МАГАЗИНЕ НЕ РАДИ ВЫПОЛНЕНИЯ СВОИХ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ? НИ ДЛЯ КОГО. ПРОСТО… МОЖНО СКАЗАТЬ, СОПРОВОЖДАЮ… ЭМ… ДРУГА. ОН ХОТЕЛ… ВСТРЕТИТЬСЯ. А Я ТУТ ПРОСТО ТАК. ЗА КОМПАНИЮ.

Смерть снова шевельнулся, громко щелкнув суставами, словно ему было неудобно сидеть в глубоком мягком кресле. Мигнули голубые огоньки, стали ярче. Да нет же! Не шевельнулся он — ерзнул, как ерзают от неловкой ситуации или смущения. И огоньки эти его мигают, похоже, тоже от этого.

Азирафаэль нахмурился и даже открыл было рот, собираясь подозрительно поинтересоваться, что за друга Смерть имеет в виду и с кем у этого друга назначена встреча (почему именно в магазине Азирафаэля — это уже был отдельный вопрос, и ответ на него представлялся Азирафаэлю прямо-таки животрепещуще интересным). Но закрыл рот, так ничего и не спросив. Потому что вдруг понял. И обернулся в сторону ротонды.

И увидел, что байк Смерти непостижимым образом (и с каким-то совершенно невыразимым выражением карбюратора — или что у него там расположено спереди?[13] — нахальным, развязным и смущенным одновременно) передвинулся почти вплотную к кроулевской «бентли», а черно-алая роза лежит теперь на ее капоте.

Глава 12. Обойтись без запретов

Он не ошибся сегодня утром. И это вовсе не было самообманом: поверхность темно-серого тяжелого шарика и на самом деле больше не выглядела гладкой, а усеивающие ее колючки — пронзительно острыми. Он даже тусклым и присыпанным пылью не выглядел, он словно поплыл слегка и встопорщил чешуйки, ранее пригнанные друг к другу так, что казались единым целым. И шипы у него теперь кололись намного меньше и не так болезненно. Они тоже словно оплыли.

Азирафаэлю хотелось думать, что это Кроули — там, глубоко внутри — его признал и перестал ощетиниваться и отвечать непроизвольной агрессией. Но он понимал, что это просто влияние благодати: шипы тоже слегка оплавились под ее воздействием, перестали быть такими болезненно острыми.

Ну и ладно. Пусть не признал. Главное, что оно работает. Ведь работает же? Вот и хорошо. Вот и будем продолжать, раз работает. Изнутри лечить легче, хватило бы благодати (ее, конечно же, не хватит, но изнутри все равно лечить легче). Никуда не нацеливая конкретно, просто пуская тонкой струйкой по силовым линиям, пусть тело (любое из трех) само выбирает и впитывает, где нужнее, а Азирафаэль будет всего лишь выравнивать линии, как и делал всегда, только раньше не изнутри. Просто выравнивать скомканные линии, разглаживать их, распушая энергетические слойки и расклеивая слипшиеся слишком сильно. Просто распутывать, если вдруг где завязалось узлом не к месту. И снова выравнивать.

И смотреть вполглаза, как темно-серый шарик оплывает колючками, словно втягивая их, и становится больше похож на древнюю мину, чем на металлический репейник или острошипастую трехмерную снежинку. Как эта мина потихоньку меняет цвет, как высветляется постепенно местами, а другими темнеет и делается более выпуклой, проступая змеиными чешуйками, пусть пока еще и не черно-зелеными, но существенно более темными, чем остальной эфирный шар. Как эта чуть более темная часть пока еще не отделяется, но хотя бы приобретает объем.

Змейка оккультного тела Кроули теперь уже не напоминала истрепанную пыльную ленту, намотанную так, что не оторвать: ее тельце, пусть и пока еще недостаточно черное, уже отчетливо выступило над поверхностью шара, обрело округлость. Да, она все еще обвивала шар очень плотно, но уже именно что обвивала, а не впечатывалась в его поверхность, словно раздавленная по ней. Смотреть на это было необязательно, но приятно. Вот Азирафаэль и смотрел, просто ради удовольствия, просто ради того, чтобы смотреть.

И — уже утром, снова вернувшись в свое тело и осторожно протолкнув оккультно-эфирную спарку на положенное ей место, — увидеть вдруг краем одного из глаз алый высверк, краешек змеиного брюшка, почти мимолетно. Когда оккультная змейка с почти черной спинкой неуверенно поднимет маленькую треугольную головку и потянется за ускользающими стяжками тонким раздвоенным язычком.

* * *

— А почему тебя так удивляет наличие у Кроули эфирного тела? Он же ангел, пусть и считает себя падшим. У всех ангелов есть такие тела, с самого начала, оккультные они сами себе уже потом нарастили, кто во что горазд. Ну, которые с Люцифером ушли. А эфирные вам всем, так сказать, в базовой комплектации полагались, это же ваша основа, по умолчанию. Все эти красивенькие овеществления вроде крылатых колес с глазами и прочей анималистикой — это позднейшие наработки, когда появились прототипы и референсы, с чего копировать, изначально-то была только пустота и первичная материя, откуда там могли взяться огнегривые львы и синие шкуроглазые коровы мужского пола, очей исполненные? Это все уже после Эдема, как и столь любимые тобой и твоим чернокрылым приятелем человеческие оболочки. Поначалу же Мне приходилось лепить ваши рабочие тела из того, что имелось под рукой. А имелся только эфир.

В другое время Азирафаэля наверняка заинтересовала бы информация о возможности наличия эфирного тела у кое-кого из демонов — несомненно важная, переворачивающая буквально с ног на голову многие истины, казавшиеся ранее незыблемыми, и требующая того, чтобы ее обдумали тщательно и всесторонне. Например, хотя бы в смысле взаимодействия обладателя такого тела с благодатью или даже святой водой: обе эти субстанции ему же вроде как навредить не способны, а значит…

Над этим стоило подумать. И хорошо подумать. И Азирафаэль знал, что когда-нибудь он к этой мысли обязательно вернется. Когда-нибудь. Потом. Сейчас думать об этом не получалось никак. Ни о чем не получалось — кроме черно-алой змейки, поднимающей треугольную голову от тускло-серого шара.

А еще очень трудно было следить за губами, которые сами собой так и норовили расплыться в улыбку.

— А знаешь, забавно! Даже не предполагала, что они до сих пор сохранили эфирные тела. Нет, конечно, не все. Кто-то потерял, кто-то сломал, кто-то просто забыл, что оно у него было. Но приятно, что хотя бы некоторые. Об этом стоит подумать…

Думать о змейке было почти безопасно. Почти. На самой грани. Но все-таки безопаснее, чем о том, что происходило в задней комнате книжного магазина вчера. Или будет происходить сегодня — а оно будет там происходить, потому что надо. Будет. Конечно, будет, но думать об этом нельзя. Тем более тут. Потому что Всевышний непостижима, и точно так же непостижимы Ее решения. И никто никогда не может заранее предугадать, одобрит ли Она что-либо новое, признает ли его соответствующим Ее непостижимому Плану и даст ли на это новое свое непостижимое дозволение.

Она может разрешить — непостижимо легко. И даже одобрить. Благословить, если тебе повезет совсем уж непостижимо. И точно так же легко может и запретить. Категорически.

Предугадать невозможно.

Азирафаэль тешил себя надеждой, что ему пока еще удавалось оставаться пусть и не совсем правильным ангелом, но все же не слишком далеко отступившим за рамки ангельских приличий. Он хотел бы, чтобы так все оставалось и дальше. Он никогда не был бунтарем и изначально считал всех хорошими, даже тех ангелов, что приходили к нему отнюдь не с добрыми намерениями и норовили ударить в живот. Им пришлось приложить довольно существенные усилия, чтобы он смог переступить через собственные принципы и убеждения и все-таки выпалить им вслед самое страшное, что только смог придумать: «Вы… плохие ангелы!»

Сам он становиться таким не хотел.

И уж тем более он не хотел бы нарушать прямой Ее запрет. Очень бы не хотел. И, следовательно, не хотел, чтобы возникла ситуация, когда этот запрет нарушить придется, — а его ведь обязательно придется нарушить, если он будет, этот запрет, тут и думать не о чем.

Так не лучше ли постараться обойтись без запретов?

— Демоны, ангелы… нагородили терминов не пойми зачем! Я вот, если честно, до сих пор между многими из вас разницы особой не вижу. — Всевышний раздраженно пожала плечами, добавив в голос ворчливых ноток. — Тебя с твоим рыженьким, например, запросто бы перепутала, а сейчас так особенно, у вас и линии существования схожие, и контуры пси-теней, и тентуриальные куздры…[14] Глокие, кстати, тоже буквально одна в одну, просто удивительно. Да вы даже пахнете одинаково!

У Нее был странный взгляд. Непостижимый, да, но еще и странный, вроде бы раздраженный, но при этом где-то в самой глубине таящий усмешку. И еще Она сказала «твоим»… но это могла быть простая оговорка. Ну или определение принадлежности Кроули как пациента — в госпитале, помнится, они тоже делили раненых на «твоих», «моих» и «того усатого, вечно его фамилию забываю». Наверное, и Она имеет в виду именно этот смысл. А какой еще может быть? Никакого. Только этот. И никаких иных мыслей о том, другом смысле. И о том, не могло ли упомянутое Ею сходство быть вызвано именно тем, что в эфирном теле Азирафаэля сохранились какие-то следы его пребывания в… или пребывания в нем…

Змейка. Черно-алая змейка с треугольной головкой и тонким раздвоенным язычком. А что змейка? А ничего. Головку вот подымает и пробует на вкус окружающее пространство. На вкус и запах, змеи ведь языком запахи различают. А что ей еще остается, если глаз у нее пока что нет?..

Ничего. Это не страшно. Это ненадолго. Это скоро пройдет. Это мы исправим. Но о способах исправления тоже лучше пока не думать, не сейчас и не здесь, здесь и сейчас лучше думать просто о змейке. Не забывая дышать, разумеется. Дышать — это главное. Пока не попросят в лифт…

…Интересно, почему все считают уход без вежливого прощания прерогативой иностранцев? Славяне приписывают подобное поведение англичанам, британцы — французам, сами французы обвиняют в этом итальянцев… кажется, итальянцев. Или испанцев? Азирафаэль не мог вспомнить точно. Но, главное, все уверены, что так поступают лишь чужие.

Или Всевышний.

Она тоже никогда не прощалась, вот и сейчас просто буркнула: «Свободен!» — и махнула рукой, то ли подтверждая, то ли направление указывая. Азирафаэль с облегчением начудесил лифт и уже почти шагнул за мембрану, когда Всевышний его окликнула. Странно так окликнула, совершенно не тем тоном, каким говорила ранее, словно бы неуверенно.

Азирафаэль обернулся. Всевышний хмурилась, но хмурилась тоже вовсе не грозно, а как бы задумчиво.

— Хм… Не знаешь, случайно, что общего может быть у Михаил и Дагон? — спросила Она вдруг. Вздохнула, правильно оценив искреннее недоумение на его лице. Сказала со значением: — Вот и Я не знаю. А вроде бы как бы должна, Я же Всеведущая. Забавно, правда?

Глава 13. Свобода и воля

Крик ангела меняет окружающее пространство. Азирафаэлю не нужно было выходить на улицу, чтобы это чувствовать, и защитная сфера нисколько не мешала: она защищала от тех, кто хотел бы проникнуть в книжный магазин извне без согласия находящихся внутри, но ничуть не препятствовала этим самым внутри находящимся выходить или просто видеть все вокруг, если покидать защищенное место желания у них не было. В крике ангела нет ничего противоречащего законам физики: он просто нормализует вибрации этого мира, настраивая их в правильном ритме, устраняя диссонансы и заставляя вселенские струны звучать в гармонической тональности. Служит своеобразным камертоном, не более.

Азирафаэль аккуратно переливал какао из кастрюльки в большую чашку и улыбался. Он знал, что:

…старый каштан на углу Сохо-сквер, последние пятнадцать лет пребывавший в острой депрессии, а этим летом вознамерившийся окончательно засохнуть и в течение трех месяцев с мрачным удовлетворением наблюдавший за отчаянием садовника, который пытался при помощи хитрых подкормок и прививок выжать из него хотя бы несколько листиков, вдруг неожиданно для самого себя передумал и за одну ночь обзавелся пышной молоденькой кроной (это в конце августа-то! О времена, о нравы!), приведя садовника в состояние, близкое к религиозному экстазу, и заставив навеки уверовать в могущество новейших пестицидов;

…пожилой мужчина, сидящий в кресле у окна на той стороне улицы, поморщился и потер грудь, но сбойнувший было водитель сердечного ритма уже снова работал нормально, словно и не имел никогда заводского дефекта, из-за которого должен был выйти из строя намного раньше положенного;

…лежащая на ковре в ротонде черно-алая роза (опять на ковре! Хотя Азирафаэль собственноручно ее поднимал не далее как сегодня утром и аккуратно пристраивал на лобовое стекло, даже дворником прижал, решив, что с капота роза просто соскользнула), уже начавшая было слегка увядать, снова ожила и расправила бархатные лепестки, словно не замечая презрительного посверкивания старательно игнорирующих ее фар;

…неудачно упавшая с крыши кошка упала удачно, на все четыре лапы, и даже не выронила из пасти пойманную птичку (да, птичку было жалко до слез, но тут ничего не поделаешь и котят, пищащих на чердаке, Азирафаэлю было все-таки жальче);

…заигравшийся на тротуаре малыш отвлекся на кошку и позволил мячу укатиться на мостовую (и лопнуть там под колесом вывернувшего на полной скорости из-за угла внедорожника — и на этот раз лопнул только мяч);

…секретарша, говорящая по телефону: «Да-да, я уже почти в офисе…», вдруг поняла, что говорит в пустоту и абонент вне сети, замедлила шаг и внезапно резко и сильно захотела выпить кофе — еще не зная, что за стойкой в ближайшем кафе ждет ее судьба для долго и счастливо;

…пришедший за объяснениями Гавриил долго стоит перед входом, у рыжей колонны, и в глазах его медленно тают гневные фиолетовые молнии. Так и не решившись постучать, он уходит по улице, ведущей к парку, но на полпути останавливается, достает смартфон и, кликнув единственный вбитый в быстрый набор номер, говорит хмуро и вместе с тем почти просительно: «Надо поговорить… Придешь?»;

…а в задней комнате книжного магазина на превращенном в импровизированное гнездо диване медленно поднимает голову черно-алая змейка, и…

— Ангел?

Какао льется на стол, но это уже неважно. От кухни до задней комнаты больше десятка шагов, да еще огибать длинный шкаф. Проще чудеснуть напрямую (еще раз прости, Гавриил).

— Я здесь, мой дорогой. Все хорошо.

Кроули поворачивает лицо на голос, морщится, пытается сесть, упираясь локтями, снова падает на подушку. Тянется к повязке на глазах. Азирафаэль ловит его руку, успокаивающе стискивает сухие теплые (теплые!) пальцы:

— Ш-ш-ш… Все в порядке.

— Ангел! Что за…

Язык у Кроули еще не до конца восстановился, и потому на самом деле это звучит скорее похоже на: «Аггео, фхо ха…», но Азирафаэль понимает и улыбается, часто моргая (почему-то глаза щиплет, словно от яркого света или дыма), и снова успокаивающе пожимает узкие пальцы.

— Все в порядке, мой дорогой. Все в порядке.

Что не мешает ему, впрочем, продолжить, добавив в голос изрядную дозу чопорности и стараясь не улыбаться:

— Но если ты хочешь, чтобы я тебя понял, тебе придется приложить к этому некоторые усилия.

«А я тебе помогу», — остается невысказанным.

Секунду помедлив, Кроули сплетает свои пальцы с пальцами Азирафаэля. И стискивает их в ответ.

* * *

При общей своей стабильности и неизменности Рай никогда не бывал одинаковым. Не то что в течение достаточно продолжительного времени, а вообще никогда. Азирафаэль это помнил, хотя и старался пореже сюда заглядывать. Последние дни не в счет.

Нет, ослепительная белизна, пустота, прозрачные стены и огромные пространства, от которых можно было словить приступ агорафобии, оставались неизменными при любых раскладках, но вот мелочи… Форма одежды. Музыка сфер. Архитектура высоких (неизменно очень высоких!) сводов. Заоконные пейзажи и другие вроде бы малосущественные детали — не зря же считается, что дьявол именно в них. Они все время менялись, вроде бы незаметно и не так чтобы очень помногу, но постоянно. Появлялось что-то новое, исчезало привычное, заменялось другим, делалось привычным, чтобы снова исчезнуть и чем-то смениться.

Вот, например, гироскутеры…

— Я не права, кое-что общее между Михаил и Дагон все-таки есть, — задумчиво сказала Всевышний, провожая взглядом Архистратига, как раз проезжавшую мимо Того Самого Кабинета по каким-то своим архангельским делам, наверняка очень важным и срочным. — И это даже не то, что они обе предпочитают женскую форму человеческих оболочек, хотя и по разным причинам. Если не принимать во внимание окраску и форму крыльев (которые, как ты, надеюсь, уже понял, есть не более чем условность), то у них равные статусы: они обе стоят по правую руку своих главнокомандующих. Они обе, по сути, главы силовых ведомств. Но разве этого достаточно для возникновения чего-то большего, чем чисто профессиональный интерес?

Азирафаэль не ответил, тоже провожая взглядом Главу Воинства Ангелов и Архангелов. Выглядела та, как всегда, подтянуто, деловито и невозмутимо, истинный образец для подчиненных. В сторону Азирафаэля и Всевышнего даже не покосилась, но Азирафаэль этого и не ждал: он уже давно понял, что стены Того Самого Кабинета имеют одностороннюю прозрачность. И вполне может быть, что с той стороны они вовсе не выглядят стенами Того Самого Кабинета. Рай постоянно меняется, оставаясь неизменным, и в этом его суть.

— Может быть, дело как раз не в общности, которой практически нет? Ну раз даже Я никак не могу обнаружить ее в достаточном количестве. Может быть, они как раз на противоположностях сошлись? Тоже ведь вариант, если разобраться, не из последних. Впрочем, сошлись и сошлись, одной проблемою меньше.

Азирафаэль опять промолчал. Михаил ему не нравилась, причем не нравилась как-то подозрительно сильно. Не то чтобы он любил остальных ангелов (особенно тех, которые норовили засадить в солнечное сплетение или пытались заставить его отказаться от суши), но в отношении Михаил чувствовал что-то более острое и личностно окрашенное. Что-то, в чем явственно прослеживалось влияние кувшина святой воды, начудесенного полотенца и отсутствия желтой резиновой уточки[15].

Про Дагон Азирафаэль знал только то, что слышал от Кроули, — не так уж много, если на то пошло: Кроули становился на редкость немногословен, когда речь заходила о его нижних коллегах. Но ничего хорошего он не рассказывал точно, Азирафаэль был в этом уверен и мог бы предложить Всевышнему еще одну общую черту, объединяющую Михаил и Дагон, — они обе не нравились Азирафаэлю. Но он испытывал определенные опасения насчет того, не сочтет ли Всевышний такое его высказывание вовсе не невинным стремлением помочь. Интересно — сколько в этой мысли было от самого Азирафаэля, а сколько от Кроули? Слишком плотное общение не может не оставить следов, особенно если оно плотное настолько…

Нет. Лучше даже не думать. И уж тем более не говорить. Ничего.

Вчера он так и не предложил Кроули снова поменяться оболочками. Не смог. Теперь, когда тот пришел в себя, это должно было стать проще и наверняка бы сработало лучше простой внешней перекачки благодати через сплетенные пальцы, и Азирафаэль несколько раз пытался заговорить, объяснить, предложить сделать снова… И так и не смог. Сначала даже не понимал почему, а потом вдруг понял. И замолчал уже окончательно, ужаснувшись.