Крик ангела [СИ]

В подобных обстоятельствах отказываться от приглашения разделить трапезу явилось бы верхом неприличия… и неосмотрительности. Азирафаэль послушно сел в кресло и взял бокал с чем-то темно-бордовым.

— Это сок. Гранатовый. Очень полезно. — Взгляд Всевышнего был непостижим, как всегда. — Или ты в это время суток предпочитаешь каберне совиньон?

Азирафаэль подумал и решил предпочесть сок: гемоглобин тот повышал ничуть не хуже красного вина, к тому же после него не придется лишний раз щипать Гавриила для протрезвления.

* * *

— Сам он ушел. Сам. Обиделся и ушел. Он же гордый, как… — Всевышний хмыкнула и качнула головой, словно сама себе не веря, — …как сам знаешь кто. Ну да тебе ли не знать? Все и всегда только сам.

При этих словах Всевышний раздраженно передернула плечами, и Азирафаэль порадовался тому, что Кроули этого не видит. Потому что Кроули тоже ими передергивал, когда злился, и вряд ли был бы счастлив узнать, что точно так же делает кто-то еще. К тому же учитывая личность этого кого-то и их сложные взаимоотношения и до Падения, и уж тем более после.

— Да не было никакого Падения! Нет, ну кое-кого тогда пришлось выгнать, не без этого. Надо же было как-то остановить этот срач и развести наиболее драчливых по разным углам… Или этажам. Чтобы опять не сцепились. Но ты кушай, кушай, не отвлекайся.

Азирафаэль и не отвлекался. Разве что на дышать. И старался не думать.

Последнее, правда, получалось плохо.

— А Ад — его они придумали позже, потом, и поначалу у каждого он был свой, ведь придумывал его каждый сам для себя, вот что в этом самое забавное. И кто виноват, что у большинства он получился сходным? Их самые потаенные страхи и безумные фантазии стали реальностью, чего больше всего боялись, то и воплотили. Неподходящая компания? Ну, можно сказать и так, смотря для чего не подходящая. Люцифер увел самых талантливых и креативных, тех, кто умел придумывать и творить лучше прочих. Вот они и сотворили… Каждый сам для себя, в качестве наказания. А потом воплотили, объединили и поверили, что это теперь для всех. И навсегда. Этот камень мне что, тоже надо было пытаться поднять?

Азирафаэль пил гранатовый сок пополам с благодатью, дышал и старался не думать (ну или хотя бы не думать слишком громко, если уж не думать вообще не получалось) о том, что вообще-то камни поднимать вовсе не обязательно. Можно было просто быть немножечко менее непостижимым. Можно было поговорить. Намекнуть. Объяснить. Дать возможность постичь, пусть и не целиком, но…. Дать просто возможность… Ладно, пусть не всем, но хотя бы тому, кто так и не успокоился, так и не перестал спорить и задавать вопросы, не научился за шесть тысяч лет. Кто всегда так переживал, что Небеса ему не отвечают, хотя и никогда никому не признался бы в этом даже под пыткой. Спорил, ругался, богохульствовал, кажется, даже молился или плакал — если полагал, что его никто не видит и не слышит.

И не получал в ответ ничего. Никогда. Ни слова…

Неужели в этом вселенском молчании был какой-то непостижимый смысл? Неужели нельзя было просто сказать, что все это ерунда и он может вернуться — просто вернуться, если (когда!) захочет?

Нет, Кроули не вернулся бы на Небеса, не после Потопа и Голгофы, Азирафаэль слишком хорошо его знал. Но вот сама возможность вернуться, сама неокончательность отлучения, небезнадежность… Это было бы для него подарком воистину бесценным. Просто возможность. Право выбирать самому. Право знать, что тебя слышат, что не отвергли.

Неужели так трудно для Той, по шевелению чьего мизинца зажигаются звезды, дать какой-нибудь знак, намек, символ? Вроде той же радуги, например…

Всевышний поморщилась. Глянула остро, голос Ее внезапно стал усталым:

— Умный, да? Думаешь, так просто заставить услышать хоть что-то того, кто не хочет слушать? Того, кто твердо уверен, что ему никогда не ответят…

И Азирафаэль понял, что о радуге он, пожалуй, подумал зря.

Глава 10. Выбирая обличья…

Сегодня к физраствору и кровезаменителям Азирафаэль добавил и клеточное питание: эфирно-оккультное тело Кроули раскукливаться пока что не собиралось, а человеческую оболочку в условиях отсутствия подпитки от тел высшего порядка требовалось кормить. Но ежедневный медицинский ритуал (еще один ритуал, Всевышний права) все равно получился укороченным: заливать благодатью ощетинившийся шипами песочный шар Азирафаэль не стал, поскольку собирался испробовать иную методику, для которой благодать должна была по максимуму оставаться в его собственных телах, как человеческом, так и эфирном.

Поменяться оболочками.

Эта идея пришла ему в голову вчера, когда он долго и безуспешно пытался втиснуться в собственное тело — под насмешливым взглядом Смерти это сделать оказалось не в пример сложнее, чем обычно, и в какой-то момент он даже запаниковал, решив, что ничего у него не получится и Смерть не напрасно все еще ждет у шкафа. Паника помогла: он сумел правильно дернуться, развернуться под нужным углом и таки скользнуть внутрь привычного тела, словно рука в перчатку. Вздохнул, расправляя легкие, пошевелил затекшими конечностями и даже сумел с первой попытки повернуть голову, намереваясь одарить Смерть торжествующим взглядом: не дождешься, мол! Не сумел: у книжного шкафа никого не было.

Но все время, пока Азирафаэль, пыхтя от натуги, обмирая от ужаса и шипя от злости (в переносном значении этих понятий, конечно, ибо астральные тела не способны на проявления столь грубых эмоциональных реакций), пытался залезть в собственную оболочку, словно в севший после слишком горячей стирки костюм, он видел рядом оболочку Кроули. Ему для этого даже голову поворачивать не приходилось, достаточно было задействовать хотя бы десятую часть из девятисот девяноста девяти имевшихся в наличии глаз.

Оболочка Кроули выглядела восхитительно пустой и свободной, маленький плотный шарик с шипами места почти что и не занимал. И, пожалуй, протиснуться в нее было бы даже легче, чем в собственную.

Этим следовало воспользоваться.

Не выпуская руки Кроули, Азирафаэль сплел их пальцы так, чтобы теперь, даже расслабившись, случайно не потерять контакт. Сел в кресло и откинулся на спинку. Положил вторую руку на подлокотник, покрутил головой, убеждаясь, что затылку удобно и плечам ничто не мешает. Закрыл глаза.

И осторожно двинулся по руке в чужую оболочку, которая сейчас изнутри выглядела практически необитаемой.

* * *

— Ты выглядишь усталым. Ничего не хочешь мне рассказать? Точно? Ну как знаешь, не стану настаивать. Я бы тебе рекомендовала форель под миндальным соусом, фосфор полезен для мозга.

Они опять сидели в креслах у окна, и столик между ними снова был заставлен вазочками, тарелочками и креманками. И как-то уже и в голову не приходило, что могло бы быть и по-другому. Всевышний опять оказалась непостижимо права: традиции складываются быстро.

За панорамным окном сегодня сияло солнце и не было никакой башни, ни Эйфелевой, ни Пизанской, ни даже Вавилонской[7]. Только белые скалы, обрывающиеся в ослепительно сверкающее море, только бескрайнее небо и солнце, выбивающее слезы из глаз… и радужные искры из граненых бокалов на маленьком столике.

Азирафаэль отвел взгляд.

О радуге думать не стоит, радуга слишком опасный символ, слишком близкий к… К тому, о чем тоже думать не стоит. Это «о чем думать не стоит» слишком провокационно и подводит к ненужным вопросам. Тем самым, за которыми следует Падение. И Всевышний может сколько угодно раз повторять, что никакого Падения не было, но вопросы-то были. И остаются. И главный из них: как и куда можно вернуться после того, как Потоп с Распятием уже случились?

И об этом не нужно думать в первую очередь.

Нужно дышать. Быстро и глубоко. И помнить о том, что сегодня будет вечер, что ничего не закончилось, что нельзя думать, будто все зря. Помнить, но не думать. Нельзя. Не зря. Просто рано еще. Рано и мало, надо еще, сегодня. И завтра. И сколько потребуется.

А значит — гранатовый сок. И рыба. И благодарно склоненная голова. И улыбка, такая же благодарная.

И дышать.

— А Люцифер — ну что Люцифер… Маленький обиженный мальчик… мстительный мальчик. Кто-то любит отрывать бабочкам крылья, а он… Он всегда начинал с глаз, и, боюсь, это моя вина. И зачем я только тогда пошутила, назвав звезды глазами ангелов?..

Продолжая улыбаться, Азирафаэль проглотил кусок форели, ставший вдруг совершенно картонным. И задышал быстрее, так, что даже голова закружилась. Напиток в бокале сегодня был золотым и искристым, как будто смеющимся. И черная соломинка танцевала в нем, словно вертикальный змеиный зрачок…

— С языком — это уже он от себя, как и змеиный облик. Унизить по максимуму, до полного пресмыкания, заставить забыть все хорошее, забыть себя, заставить поверить в свою непрощаемость… Но при этом так и не суметь изменить суть, так и не суметь сломать до конца. Как ни старался — а он ведь старался изо всех сил. Он ведь его любил… по-своему. Бедный Люцик! Представляю, как же ему было обидно. Даже как-то жалко его, бедолагу.

Азирафаэль был ангелом. Ангелы должны жалеть всех. По умолчанию. Во всяком случае, на Небесах и до начала Второй Великой Войны. Только, наверное, Азирафаэль был каким-то не очень правильным ангелом — если в данной ситуации ему и было кого-то жалко, то не Люцифера. Азирафаэлю казалось, что даже ангельского всепрощения не может хватить на то, чтобы простить и пожалеть существо, хладнокровно и методично переломавшее половину костей в человеческой оболочке бывшего соратника, чья вина состояла лишь в том, что шесть тысяч лет назад он оказался успешнее перед глазами Всевышнего… и несколько дней назад повторил эту шутку снова.

Но все же неправильным ангелом Азирафаэль был не настолько, чтобы вслух возражать Всевышнему.

— Он тогда тоже обиделся. Только слегка на другое. И по-другому. У него тоже были и мозги, и воля, и амбиции. Только вот с желанием и умением творить получилось не очень, ему больше нравилось критиковать уже созданное другими. Искать ошибки. Причем не пытаться исправить или сделать лучше, а именно что просто находить, указывать и ограничиваться этим. Ему казалось, что так правильно, что в чужое творение вмешиваться нельзя. Можно только указывать на недостатки.

Недостатком пребывания в человеческой оболочке Кроули было ощущение боли и холода. Очень больно и очень холодно. И темно. Вообще темно, на всех уровнях, у него ведь только слух и остался. И только горячие пальцы — свои/чужие пальцы, — что обжигали чужую/свою ладонь. Единственное теплое. Холод и темнота были повсюду. И боль тоже. Но если холод и темнота просто были, то боль наступала, выкручивала, кололась, дергала.

Азирафаэль не выдержал и позволил проклюнуться собственным глазам — не всем, конечно, всего-то пяти или шести, и даже не десяткам: не хотелось тратить лишние силы, трех-четырех вполне достаточно. Сразу стало легче, темнота отступила и даже боль словно бы уменьшилась.

Эфирно-оккультная спарка на этом уровне казалась темно-серой, почти черной, плотной и очень тяжелой. И она тоже была болью. Каждый шип норовил уколоть не только острым кончиком — они все оказались усеянными еще и тысячами мелких иголок, каждая из которых норовила выстрелить своей разновидностью боли, царапнуть, проколоть, зацепить. Они делали больно бездумно и не разбираясь, всему подряд, что пыталось к ним прикоснуться — и эфирному телу Азирафаэля, и человеческой оболочке Кроули… а потом и Азирафаэля, когда удалось протолкнуть этот колючий тяжелый шарик по сцепленным пальцам, через чужие/свои в свои/чужие. И дальше.

Последним направленным импульсом Азирафаэль пристроил тяжелый шипастый шарик поближе к тому месту, где в человеческой оболочке располагалось сердце, своеобразный энергетический центр. Большего в своем/чужом теле он отсюда сделать не мог.

Зато в чужом/своем — мог. И очень даже.

Например, отследить самые яркие источники боли и постараться их по возможности нейтрализовать. Не потому, что больно (хотя и больно, да, очень, хорошо, что Кроули без сознания, ему это сейчас вообще лишнее). Боль это просто боль, просто маркер неблагополучия, сигнал о нарушении, которое необходимо устранить. На нее не стоит обращать внимания… нет, не так, обращать внимание как раз надо, иначе как отследить и устранить причину? А вот подчиняться — не надо. Потому что боль — это просто боль. Просто сигнал. Словно аварийный маяк, сигналящий: вот здесь! Остановись! Обрати внимание! Опасная зона!

Больно все. Дышать. Глотать. Быть. Но боль это просто боль. Просто сигнал. Обратить внимание. Исправить…

Для начала погасить самые жаркие очаги воспаления — изнутри их было отлично видно и не приходилось гадать, какой опаснее. Вот эти два, конечно же, в первом вон даже чернота завелась. Ими и займемся, остальные подождут. А боль — это просто боль, она важна лишь постольку, поскольку является сигналом, не более…

— …А другие решили иначе. Что вмешиваться и помогать друг другу можно и даже нужно — и у них получилось лучше. И они стали вмешиваться, снова и снова. И даже — о ужас! — критиковать его собственные творения. И — что, наверное, было для него еще ужаснее — пытаться ему помочь. Ему! Ангелу Утренней Звезды, Первому из равных! Наверное, это и было последней каплей…

Каплями — хотя Азирафаэль и надеялся, что не последними, — для Кроули была одежда. Хорошими такими, существенными каплями.

Изнутри было особенно хорошо заметно, что одежда Кроули являлась частью самого Кроули: она ощущалась словно слегка отслоившаяся кожа, местами подсохшая и омертвевшая, местами вполне живая и даже сохранившая чувствительность. Поэтому Азирафаэль просто втянул ее в тело, рассудив, что даже эти крохи сейчас не будут лишними, а какую-нибудь пижамку он начудесит уже потом, вернувшись в свою оболочку и восполнив силы хорошей кружкой горячего шоколада или хотя бы какао. Чтобы никому не обидно…

— …Конечно же, ему было обидно. И разумеется, он отказался от помощи, он ведь привык справляться сам. Но сам так ничего исправить и не сумел. Сумел только увести тех, кто поверил, что критика и вопросы важнее взаимопомощи и умения исправлять. Ну и отомстить, это он тоже сумел.

Умение исправлять… Азирафаэль дорого отдал бы за это умение. Потому что до сих пор у него получалось не так чтобы очень. Да и наверняка это было самообманом — ну, все, что ему примерещилось утром.

Просто показалось. От переутомления и острого желания хоть каких-то улучшений. Он так устал и настолько обезблагодател, что почти ничего не чувствовал — ни своей человеческой оболочкой, ни силовыми стяжками эфирного тела, которыми он сегодня утром, уже вернувшись в себя, осторожно откатывал обратно через свои/свои и чужие/чужие пальцы свинцовый шипастый шарик, но… Но тот вроде бы действительно меньше кололся. И видимая между шипами поверхность была далеко не такой гладкой, как вчера.

Нет. Вряд ли одной ночи в чужом, пусть даже и насыщенном благодатью теле этой колючей спарке могло хватить для заметных изменений. Скорее всего, показалось. Хотя и силы, и благодать она вытянула как промокашка — тело стало словно тряпочное, Азирафаэлю с трудом удалось подняться и сделать два шага до появившегося лифта. Хорошо, что в кабинете Всевышнего на этот раз изначально были кресла.

Думать о том, что скоро вчерашнюю процедуру придется повторить, не хотелось. Лучше думать о Люцифере. И пытаться освоить предложенную Всевышним концепцию ненависти — Она ведь вроде бы всерьез предлагала ее освоить на ком-то, если Азирафаэль правильно понял, а Люцифер пока самая подходящая кандидатура, вот и Всевышний наверняка не случайно так много о нем говорит. Кого и ненавидеть-то, если не его? Кроули бы наверняка согласился.

Кроули…

Азирафаэль вздохнул, глядя в окно, — солнце уже полчаса как спряталось за отливающую сизым скалу, и теперь на морской пейзаж можно было смотреть без риска повредить глаза. Не то чтобы он очень сильно переживал, что, похоже, опять разочарует Всевышнего — последнее время у него вообще мало о чем получалось сильно переживать, — но все-таки слегка огорчался по этому поводу.

Он пытался. Он честно пытался. И был, как ему казалось, довольно близок к заветной цели…

Но так и не смог возненавидеть. Даже Люцифера.

— Ненависть — это его изобретение. Как и месть. Ему всегда удавались такие… штуки. Кстати, тебя не удивляет, что мы с тобой сегодня почти весь день говорим исключительно о Владыке Преисподней? И это, заметь, не где-нибудь, а на Небесах. Вернее, конечно, Я говорю. Но все-таки на Небесах, заметь. Не удивляет? Жаль. А я так надеялась, что ты спросишь. Ну или хотя бы удивишься. Ждала. А ты молчишь.

Всевышний взяла со столика бокал с чем-то золотистым, качнула, пригубила. В воздухе пряно запахло нектаром.

— И я бы тогда тоже могла спросить в ответ, Азирафаэль, бывший Хранитель Огненного Меча… — Всевышний смотрела на него в упор поверх бокала, и взгляд Ее напоминал тот самый свинцовый шипастый шарик: такой же тяжелый и такой же колючий. — Почему в Моем Кабинете, в коем нет никого, кроме нас двоих, сегодня весь день довольно отчетливо припахивает Преисподней? Что бы ты мне на это ответил, если бы я спросила… конечно, лишь после того, как первым спросил бы ты, а, Азирафаэль?..

Азирафаэль молчал. Всевышний отвела взгляд, со стуком поставила бокал обратно на столик. Продолжила тише:

— Но ты ведь не спросишь, правда? Азирафаэль, нынешний хранитель защитной крышки, через которую не пробиться даже взгляду Всевышнего… Не спросишь. А значит, и я ничего не спрошу.

Глава 11. Интерлюдия (двумя днями ранее)

— МОЖНО БЕСКОНЕЧНО ДОЛГОЕ ВРЕМЯ СМОТРЕТЬ НА ТРИ ВЕЩИ: ЖИВОЙ ОГОНЬ, ТЕКУЩУЮ ВОДУ… И ТО, КАК СМЕРТНЫЕ ПЫТАЮТСЯ ОТ МЕНЯ УВЕРНУТЬСЯ[8].

Смерть сидел в глубоком кожаном кресле, что стояло в углу между книжным шкафом с Нечестивыми Библиями, соседствующими с более благопристойными изданиями, которые Азирафаэль отнес к разряду Очень Нужных Книг, и кофейным столиком, заваленным Книгами, Нужными Вот Прямо Сейчас. Черная фигура терялась почти в таких же черных вечерних тенях, не заговори он — Азирафаэль его бы и не заметил. Вот его байк — дело другое, его при всем желании не заметить вряд ли получилось бы.

Ну, наверное, это все-таки был байк. Возможно. Байк, собранный исключительно Роком и движимый лишь Верой и Крутостью. Или сама концепция байка, не имеющая ни малейшего понятия о таких пошлых вещах, как карбюратор, фары или двигатель внутреннего сгорания.

Во-первых, этот байк был черным. Но не черным как ночь, пусть даже и самая южная, самая темная и беззвездная ночь новолуния. Не черным как уголь и даже не черным, как самый глубокий космос в самой далекой дали от звезд и туманностей. Он скорее был черным, как черная дыра, как провал в иную реальность, незнакомую с понятиями цвета и света, черным, как само понятие черноты. Ослепительно черным, если вы понимаете, что имеется в виду. Идеальным. Обтекаемым. Совершенно не подходящим не то что для рассматривания, но и для того, чтобы его просто увидели чем-то большим, нежели дырой в мироздании, имеющей некие контуры. Он был стильным и пугающим одновременно. И, конечно же, непостижимым.

И в то же время Азирафаэль отчетливо видел, что этот байк собран из человеческих костей и разного хлама. Причем собран при помощи изоленты, бечевки, скотча и скрученной проволоки, и создавалось такое впечатление, что на коленке. На одной такой очень костлявой коленке[9]. А между двух изогнутых рулевых рожек (лучевые, запястные и, кажется, несколько позвонков), на длинной вынесенной вперед вилке переднего колеса (две малые берцовые и… ну это же колесо, правда? Оно вроде бы круглое, значит, должно быть именно колесом!) как раз точно над ним залихватски и немного набекрень нахлобучен отполированный до блеска лошадиный череп.

Попробуй не заметь такое! Особенно когда оно стоит прямо на твоем круглом ковре, нагло растопырив грязные колеса, все такое сверкающе-ускользающее, а под ручку газа (ключица и несколько фаланг) с правой стороны руля кокетливо воткнута крупная роза, настолько темно-бордовая, что кажется почти черной.

* * *

Вернувшись в собственное тело, Азирафаэль решил, что тело это заслужило большую кружку горячего шоколада, это как минимум. Голова кружилась, ноги казались ватными и очень хотелось пить, пришлось добираться до кухни по стеночке и даже на полпути присесть отдохнуть на трехступенчатую табуретку. После двух стаканов содовой с лимоном стало легче, и он сварил себе шоколада. Кресел на кухне не было, только вычурные и ультрамодные (лет пятьдесят назад) табуреты с круглыми замшевыми сиденьями, достаточно крепкие и устойчивые, несмотря на подозрительно хрупкий вид, только вот расслабиться на них невозможно. Завалиться на спинку, растечься по подлокотникам… да и стоят они слишком далеко от дивана.

Азирафаэль не стал бы настаивать на том, что именно последний аргумент оказался решающим: в конце концов, сиденья кухонных шедевров дизайнерской мысли середины прошлого века и на самом деле были мелковаты[10] для того, чтобы устроиться с комфортом даже в нормальном состоянии, но… да. Диван был действительно далеко.

Поэтому Азирафаэль взял кружку с шоколадом и побрел к задней комнате, все так же придерживаясь рукой за стенку или шкафы. Проходить ротондой он не собирался, только мимо. Однако не заметить расположившегося на круглом ковре вопиющего безобразия[11] просто не мог.

А потом Смерть заговорил…

* * *

Несколько долгих секунд Азирафаэль смотрел на черную фигуру в черных неверных тенях. Потом вздохнул, отыскал взглядом ближайшее к незваному гостю кресло (в паре метров от темного угла Смерти и в четырех от того места, где Азирафаэль сейчас стоял, у столика, изначально бывшего шахматным), сделал нужное количество шагов и сел в него так, чтобы краем глаза видеть диван и капельницу рядом с ним и… ну и все остальное тоже. Но при этом не спуская взгляда с совсем уже абсолютной черноты под и без того черным капюшоном. Словно это хоть что-то решало. Словно это могло помочь. Словно в такой ситуации что-то вообще могло помочь…

— Я жив, — сказал Азирафаэль нейтральным тоном и сделал большой глоток шоколада, даже не почувствовав вкуса. Главное, что это шоколад. Он помогает работать мозгу человеческой оболочки. Он поможет что-то придумать. Он должен помочь. Иначе… Иначе просто не может быть.

— ВЕРНОЕ НАБЛЮДЕНИЕ.

Голос Смерти был таким же нейтральным. Темнота под капюшоном завораживала.

— И не собираюсь развоплощаться.

Азирафаэль сделал еще один глоток, стараясь не моргать. Смерть помолчал секунды полторы, словно раздумывая, потом кивнул, соглашаясь:

— КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ.

«И Кроули тоже жив! — хотелось сказать Азирафаэлю. — Жив и будет жить, тебе ясно? Я никому не позволю, даже тебе, ты слышишь?!» Вместо этого он спросил, сохраняя все тот же нейтрально-спокойный тон:

— Тогда зачем ты здесь?

Расплывчатая черная фигура слегка шевельнулась, в черном провале под капюшоном вспыхнули две ярко-голубые искорки, словно две очень далеких звезды на краю Галактики. Когда-то Кроули помогал такие делать.

— ЛЮДИ КРАЙНЕ НЕГОСТЕПРИИМНЫ. МЕНЯ ЭТО ОГОРЧАЕТ. КАК И ТО, ЧТО ОНИ КРАЙНЕ РЕДКО БЫВАЮТ МНЕ РАДЫ. ПРАКТИЧЕСКИ НИКОГДА. ПЕЧАЛЬНО. НО Я ПРИВЫК. ОДНАКО Я НИКАК НЕ ОЖИДАЛ, ЧТО СТОЛЬ ЖЕ НЕГОСТЕПРИИМНЫМИ ОКАЖУТСЯ И АНГЕЛЫ. НЕТ БЫ СКАЗАТЬ: «ПРОХОДИ, ДОРОГОЙ, ГОСТЕМ БУДЕШЬ! КАК ЖЕ Я РАД ТЕБЯ ВИДЕТЬ, НЕ ХОЧЕШЬ ЛИ ЧЕГО-НИБУДЬ ВЫПИТЬ? ДОПУСТИМ, ГОРЯЧЕГО ШОКОЛАДА, Я КАК РАЗ СОБИРАЛСЯ СВАРИТЬ ВТОРУЮ ПОРЦИЮ…»

— Не сегодня.

«Не в этой жизни…»

— ТЫ НЕВЕЖЛИВ, АНГЕЛ.