Идиллия XXVII ЛЮБОВНАЯ БОЛТОВНЯ[323]
Девушка Был пастухом и Парис[324], что разумную выкрал Елену. Дафнис Лучше скажи: пастуха целовала Елена охотно. Девушка Ну, не хвались, ты, сатир! Поцелуй ведь — дело пустое. Дафнис Даже в пустых поцелуях скрывается сладкая радость. Девушка Рот сполоснуть я хочу, поцелуй твой я выплюну тотчас. Дафнис Губки свои сполоснула? Так дай, я еще поцелую. Девушка С телками лучше б обнялся, не с девушкой ты незамужней. Дафнис Нечего важничать! Юность промчится быстрей сновиденья. Девушка Сладок изюм виноградный, красива и роза сухая. Дафнис 10 Ближе приди, под маслины, скажу тебе пару словечек. Девушка Нет, не пойду. Ты уж раз заманил меня сладкою речью. Дафнис Сядь же под вязом ты здесь и послушай игру на свирели. Девушка Сам ты себя забавляй. Не люблю твоих жалостных песен! Дафнис Ох, опасайся, красотка, ты гнева Пафосской богини![325] Девушка Что мне в Пафосской? Была б Артемида ко мне благосклонна! Дафнис Лучше молчи, чтоб тебя не сразила и в сеть не поймала. Девушка Пусть поражает, как хочет. Поможет опять Артемида. Дафнис Эроса ты не избегнешь, его ни одна не избегла. Девушка Паном клянусь, ускользну. Ты ж носи ярмо, сколько хочешь. Дафнис 20 Ох, я боюсь, что тебя он выдаст за худшего мужа. Девушка Много меня уж ловило, никто не пришелся по сердцу. Дафнис С тем же и я прихожу, я — жених и хочу тебя сватать. Девушка Что же мне делать, мой милый? Ведь брак огорченьями полон. Дафнис Нет в нем ни боли, ни горя, напротив — лишь праздник и радость. Девушка Нет, говорится, что жены трепещут всегда пред мужьями. Дафнис Лучше скажи—верховодят. Пред кем это жены трепещут? Девушка Родов я тоже боюсь. Страшны ведь Илифии стрелы. Дафнис Но помогает при родах царица твоя Артемида.[326] Девушка Все же боюсь я рожать, чтоб не портить прекрасного тела. Дафнис 30 Милых рожая детей, новый свет в сыновьях ты увидишь. Девушка Что же с собою ты в брак принесешь, если б я согласилась? Дафнис Это вот стадо мое и рощи, и выгоны эти. Девушка Тотчас клянись, что меня не покинешь ты, мной овладевши. Дафнис Паном клянусь, никогда—даже если б прогнать захотела. Девушка Спальню ты мне приготовишь, и дом, и хлева, и сараи? Дафнис Спальню тебе я построю; пасу я богатое стадо. Девушка Что же, к отцу-старику обратиться с какою мне речью? Дафнис Сам он одобрит твой брак, когда имя мое он услышит. Девушка Имя свое мне скажи; ведь подчас даже имя приятно. Дафнис 40 Звать меня Дафнис, Номея мне мать, а Ликид — мой родитель. Девушка Да, ты хорошего рода; но также и я не из худших. Дафнис Знаю, в почете твой род; а отец твой зовется Меналком.[327] Девушка Рощу свою покажи мне и где, покажи мне, усадьба. Дафнис Глянь, как прекрасно цветут, как стройны у меня кипарисы! Девушка Козы, паситесь, пока пастуха осмотрю я именье. Дафнис Мирно паситесь, быки. Покажу я лесок мой красотке. Девушка Делаешь что ты, сатир? Почему ты к сосцам прикоснулся? Дафнис Яблочки эти твои, погляжу я, сегодня поспели. Девушка Паном клянусь, я дрожу. Вынимай свою руку обратно! Дафнис 50 Милая, смело! Ну что ты дрожишь? Ах, какая трусиха! Девушка В ров ты толкаешь меня и запачкаешь новое платье. Дафнис Глянь-ка, под платье твое подложил я пушистую шкуру. Девушка Что это? Пояс сорвал ты с меня! Зачем это сделал? Дафнис Это как первый мой дар приношу я Пафийской богине. Девушка Тише, злосчастный! Я слышу, как будто приблизился кто-то. Дафнис Это о браке твоем говорят меж собой кипарисы. Девушка Платье ты мне разорвал, и осталась я вовсе нагою. Дафнис Платье другое тебе подарю — и пошире, чем это. Девушка Все ты мне дашь, говоришь, а завтра — не дашь мне и соли! Дафнис 60 Ах, если б мог, навсегда я отдал бы тебе даже душу! Девушка О, не гневись, Артемида! "Словам я твоим непослушна. Дафнис Эросу телку зарежу, корову я дам Афродите. Девушка Девушкой в лес я пришла, и женой я домой возвращаюсь. Дафнис Будешь жена ты, и мать, и кормилица чад, а не дева. Так, наслаждаясь они своим телом цветущим и юным, Между собою шептались. И краткое ложе покинув, Встала, и к козам она, чтоб пасти их, опять возвратилась; Стыд затаился в глазах, но полно было радостью сердце. К стаду и он возвратился, поднявшись с счастливого ложа. Идиллия XXVIII ПРЯЛКА[328]
Прялка, пряхи ты друг; отдана ты девой Афиной[329] в дар Женам тем, чья душа к дому, к труду склонность хранит в себе. Бодрой спутницей мне будешь в пути в славный Нелеев[330] град. Где в зеленой тени, меж тростников, виден Киприды храм Я молю, чтоб туда мирное нам плаванье Зевс послал, Чтоб услышал я вновь, друга обняв, добрый привет того, Кто Харитам всегда нежным был мил, — Никия[331], сына их Там тебя, кого встарь чей-то резец создал с трудом большим Из слоновой кости, в дар я отдам в руки жены его. 10 Там спрядешь вместе с ней много руна ты для плащей мужских. Женских ты покрывал тонко-сквозных много сготовишь с ней. С пастбищ пышных своих матки ягнят мягкую шерсть должны Были б все посылать дважды в году стройной Тевгёнис в дар. Труд свой любит она она, — разум хранит мурый пример для жен. В дом, где, труд позабыв, праздно живут, в пышный, ленивый дом Дать тебя б не хотел, прялка моя, — ты из родной земли. Град, родной для тебя, встарь заложил Архий, эфирский муж[332]; Град наш —сердце страны, острова честь, славных мужей оплот. Ныне в дом ты войдешь к мужу тому, что на веку своем 20 Людям много открыл мудрых лекарств против болезней злых. Жить среди ионян будешь теперь в славном Милете ты. Там Тевгенис пускай будут средь жен первой из прях считать, Ты о госте-певце ей навсегда памятью доброй будь. Скажет, видя тебя, всякий слова: «Был этот малый дар Дан с любовью большой: друга дары сердцу милы всегда». Идиллия XXIX ЛЮБОВНАЯ ПЕСНЯ[333]
Мальчик милый, правдив, говорят, у вина язык. Значит, будем правдивы и мы, опьянившись им. Все тебе я скажу, что храню в глубине души. Знаю я, что всем сердцем своим полюбить меня Ты не хочешь, а я лишь в полжизни живу теперь: Мне твоя красота половину сгубила сил. Только ты пожелал — провожу я в блаженстве день, Ты не хочешь — тогда погружаюсь я вновь во мрак. Разве можно того, кто влюблен, так терзать тоской? 10 Если б верил, юнец, ты тому, кто тебя старей, Лучше было б тебе, да и мной ты б доволен был. Вей одно лишь гнездо на одной лишь вершине ты, Там не сможет к тебе заползти ядовитый змей. Ныне ж ты, что ни день, то на новом сидишь суку, Будешь завтра ты вновь с одного на другой порхать-. Только кто похвалил, увидав, красоту твою, Вмиг сдружился ты так, будто друг твой три года он; Тот, кто раньше любил, для тебя стал трехдневный дру^ Дышишь дерзостью ты, словно выше ты всех людей. 20 Нет, меж равных себе для себя ты друзей ищи. Будешь так поступать, будут все уважать тебя, И не оудет тогда даже Эрос суров к тебе, Он, кто смертных сердца без трудапобеждает вмиг. Кто меня размягчил, хоть всегда я железным был. Ради милых молю я тебя твоих нежных уст Вспомни —год лишь назад ты ведь много моложе был. Только плюнешь — и глянь, вот уже ты совсем старик, Все в морщинах лицо; и вернуть нашу юность вновь Мы не можем: она улетит на крылах от нас; 30 Наш медлителен шаг, и ее не догоним мы. Вот подумай теперь, не пора ль тебе мягче стать? Мне, кто любит тебя, без затей подарить любовь? И когда обрастешь ты бородкой, как юный муж, Сможем дружбой своей поравняться с Ахиллом мы[334]. Если ж снова пошлешь ты на ветер слова мои, Молвишь в мыслях: «Чего, дорогой, ты пристал ко мне?» — Я, который готов для тебя б золотых плодов[335] Был принесть, мне б не страшен был Кербер[336], умерших страж, — Нет, тогда, даже коль позовешь, на порог дверей 40 Я ногой не ступлю, излечившись от страсти злой. Идиллия XXX ЛЮБОВНАЯ ПЕСНЯ
Горе, горе, увы! Злая болезнь тяжко гнетет меня. Вот уж месяц второй к юноше страсть жжет, лихорадки злей. Нет в лице у него строгой красы, но с головы до пят Полон прелести он, а на щеках сладко играет смех. Мой недуг от меня то отойдет, то возвратится вдруг. Знаю, скоро уже я не смогу сна ни на миг найти. Вот вчера на меня он, проходя, глянул, нахмуря бровь. Стыдно, верно, ему прямо взглянуть: вспыхнул румянцем весь. Страсти мощной лорыв сердце мое вдруг охватил сильней. 10 В дом пошел я к себе, острую вновь в печени чуя боль.[337] Начал я упрекать сердце мое; я говорил ему: «Что же делаешь ты? Долго ль еще будешь сходить с ума? Ты не видишь ужель? — Белых волос много в висках твоих. Да, пора поумнеть: право, лицом с юношей ты не схож; Ты поступков своих с тем не равняй, жизнь кто вкусил едва. Вспомнить надо еще: лучший удел — чуждым нам быть всегда Тем тяжелым скорбям, что за собой к юноше страсть влечет. Мчится юноши жизнь, быстро скользя, словно оленя бег, Завтра к новым морям, парус подняв, он поплывет опять; 20 Но навек потерял он меж друзей юности сладкий цвет. Ты же чуть вспомнишь о нем, высушит страсть даже весь мозг в костях. Будешь видеть всегда в ночи часы рой сновидений злых. Минет срок годовой, но не смягчит этих жестоких мук». Много, много еще сердцу тогда я говорил в укор. Сердце ж молвило мне: «Кто возмечтал, будто бы так легко Будет «м побежден Эрос-хитрец, верно, мечтает тот, Сколько звезд в небесах ночью прошло, счесть по девяткам вмиг. Доброй волей иль нет, шею согнув, иго влачить теперь, Знаю, мне суждено. Друг дорогой, этого хочет бог, 30 Тот, кто волей своей часто смущал даже Киприды дух, Зевса ум колебал; как устою я, однодневный цвет? Легкий ветер дохнет и далеко мигом умчит меня». РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
ИЗ «БЕРЕНИКИ» (Фрагмент)[338]
Если захочет достигнуть удачи и славного лова Тот, кого море питает, чьим плугом являются сети, Под вечер он для богини убьет пусть священную рыбу.[339] «Белой» что люди зовут за то, что других она ярче; Если закинет он сети, то вытащит снова из моря Полными их… ЭПИГРАММЫ[340]
I Этот шиповник в росинках и этот пучок повилики, Густо сплетенный, лежат здесь геликонянкам в дар. Вот для тебя, для Пеана[341] пифийского, лавр темнолистный — Камнем дельфийской скалы вскормлен он был для тебя. Камни забрызгает кровью козел длиннорогий и белый — Гложет он там наверху ветви смолистых кустов. II С белою кожею Дафнис, который на славной свирели Песни пастушьи играл, Пану приносит дары: Ствол тростника просверленный, копье заостренное, посох, Шкуру оленью, суму — яблоки в ней он носил. III Дафнис, ты дремлешь, устав, на земле, на листве прошлогодней Только что ты на горах всюду расставил силки. Но сторожит тебя Пан, и Приап заодно с ним подкрался, Ласковый лик свой обвил он золотистым плющом. Вместе в пещеру проникли. Скорее беги же, скорее, Сбросивши разом с себя сон, что тебя разморил! IV Этой тропой, козопас, обогни ты дубовую рощу; Видишь — там новый кумир врезан в смоковницы ствол. Он без ушей и трехногий, корою одет он, но может Все ж для рождения чад дело Киприды свершить. Вкруг он оградой святой обнесен. И родник неумолчный Льется с утесов крутых; там обступили его Мирты и лавр отовсюду; меж них кипарис ароматный; И завилася венком в гроздьях тяжелых лоза. Ранней весенней порой, заливаясь звенящею песней, Свой переменный напев там выкликают дрозды. Бурый певец, соловей, отвечает им рокотом звонким, Клюв раскрывая, поет сладостным голосом он. Там я, присев на траве, благосклонного бога Приапа Буду молить, чтоб во мне к Дафнису страсть угасил. Я обещаю немедля козленка. Но если откажет Просьбу исполнить мою — дар принесу я тройной. Телку тогда приведу я, барашка я дам молодого, С шерстью лохматой козла. Будь же ты милостив, бог! V Друг мой, прошу, ради Муз, сыграй на флейте двухтрубной Что-нибудь нежное мне! Я ж за пектиду[342] возьмусь. Струны мои зазвенят, а пастух зачарует нас Дафнис, Нам на свирели напев, воском скрепленной, сыграв. К дубу косматому станем поближе мы, сзади пещеры, Пана, пасущего коз, мигом разбудим от сна. VI Тирсис несчастный, довольно! Какая же польза в рыданьях? Право, растает в слезах блеск лучезарных очей. Козочка, верь мне, пропала, пропала, малютка, в Аиде. Верно, когтями ее стиснул безжалостный волк. Жалобно воют собаки. Но что же ты можешь поделать? Даже костей и золы ты ведь не можешь собрать. VII Нынче в Милета жилища спускается отпрыск Пеана, Хочет увидеть он там многих болезней врача, Никия. Этот ему, что ни день, то подарки приносит; Нынче душистый он кедр выточить в статую дал Эетиона искусным резцом за плату большую. Мастер же в этот свой труд всю свою ловкость вложил. VIII[343] Вот что, прохожий, тебе говорит сиракузянин Ортон: «Если ты пьян, никогда в бурю и в темь не ходи. Выпала эта мне доля. И я не на родине милой — Здесь я покоюсь теперь, землю чужую обняв». IX Жизнь береги, человек, и не вовремя в путь не пускайся Ты через волны морей — жизнь ведь и так недолга. Ты ж, злополучный Клеоник, на Тасос[344] богатый стремился Раньше с товаром прибыть; вез Келесирии[345] груз, Вез ты, Клеоник, товар; и когда заходили Плеяды, Вслед за Плеядами ты канул в морскую волну. X Вам угождая, богини, для всех девяти в подношенье Мраморный этот кумир дал Ксеноклет-музыкант. Кто б его назвал иначе? Он, именно этим искусством Славу стяжавши себе, также и вас не забыл. XI Здесь Эвстенея могила, искусно читавшего лица; Тотчас он мог по глазам помыслы все разгадать. С честью его погребли, чужестранца, друзья на чужбине. Тем, как он песни слагал, был он им дорог и мил. Было заботою их, чтобы этот учитель умерший, Будучи силами слаб, все, в чем нуждался, имел. XII Этот треножник поставил хорег Демомел Дионису. Всех ты милей для него был из блаженных богов. Был он умерен во всем. И победы для хора добился Тем, что умел почитать он красоту и добро. XIII Это не плотской Киприды кумир. У богини небесной Должен ты милость снискать, дар Хрисогоны благой. В доме с Амфиклом совместно она свою жизнь проводила, С ним же рождала детей. Жизнь их прекрасно текла. Все начинали с молитвой к тебе, о могучая! Смертным Пользу большую несет милость бессмертных богов. XIV Тотчас пойму я; стремишься ль к добру, иль, быть может, прохожий, В равном почете живет также злодей у тебя. Скажешь: «Могиле привет!» Даже камень здесь легок могильный, Эвримедонта он прах здесь покрывает святой. XV Сына-малютку покинул, и сам, чуть расцвета достигнув, Эвримедонт, ты от нас в эту могилу сошел. Ты меж бессмертных мужей восседаешь. А граждане будут Сыну почет воздавать, доблесть отца вспомянув. XVI[346] С вниманьем ты взгляни на статую, пришелец! В дом к себе ты придешь и всем расскажешь: В Теосе видел я Анакреонта[347] лик; Первым был он певцом в былые годы. Прибавь еще к тому, что к юношам пылал — Всю о нем ты тогда расскажешь правду. XVII[348] Здесь звучит дорийцев речь, а этот муж был Эпихарм[349], Комедии мастер. И лик его, из меди слит, тебе, о Вакх, В замену живого В дар приносят те, кто здесь, в огромном городе, живет. Ты дал земляку их Богатство слов; теперь они хотят тебе Воздать благодарность. Много слов полезных он для жизни детям нашим дал — За то ему слава. XVIII[350] Этот камень могильный Медий-мальчик Здесь воздвиг у дороги фракиянке, что звалася Клитой. Примет пусть благодарность за заботы. Мальчик был ею вскормлен. Ее же смерть взяла до срока. XIX[351] Стань и свой взгляд обрати к Архилоху[352] ты: он певец старинный. Слагал он ямбы в стих, и слава пронеслась От стран зари до стран, где тьма ночная. Музы любили его, и делийский сам Феб любил владыка. Умел с тончайшим он искусством подбирать Слова к стиху и петь его под лиру. XX[353] Вот кто нам рассказал про сына Зевса, Мужа с быстрой рукой, про льва убийцу. Вот он, первый из всех певцов древнейших, Он, Писандр[354] из Камира, нам поведал, Сколько тот совершил деяний славных. Этот образ певца, из меди слитый, Здесь поставил народ; взгляни и ведай — Лун и лет с его пор прошло немало. XXI[355] Лежит здесь Гиппонакт[356], слагавший нам песни. К холму его не подходи, коль ты дурен! Но если ты правдив да из семьи честной, Тогда смелей садись и, коль устал, спи тут. XXII Родом другой был с Хиоса, а я, Феокрит, написавший Все это, был я одним из сиракузских граждан, Сыном я был Праксагора и сыном был славной Филины. И никогда я к себе Музу чужую не звал. XXIII Гражданам нашим и пришлым здесь стол для размена поставлен. Можешь свой вклад получить. Счеты всегда сведены. Просят отсрочки другие. Но даже ночною порою, Если захочешь, тебе все подсчитает Каик. XXIV Надпись надгробная скажет, чей камень и кто здесь положен, Главке[357] могильным холмом я знаменитой служу. XXV Девочка сгибла без срока, достигши лишь года седьмого, Скрылась в Аиде она, всех обогнавши подруг. Бедная, верно, стремилась она за малюткою братом: В двадцать лишь месяцев он смерти жестокой вкусил. Горе тебе, Перистерис, так много понесшей печалей! Людям на каждом, шагу горести шлет божество. XXVI Музы пастушьи, досель в одиночку вы жили; отныне Будете в общем жилье, будете стадом одним. СМЕРТЬ АДОНИСА[358]
Адониса Киприда Когда узрела мертвым, Со смятыми кудрями И с ликом пожелтелым, Эротам повелела, Чтоб кабана поймали. Крылатые помчались По всем лесам и дебрям, И был кабан ужасный И пойман и привязан. Один Эрот веревкой Тащил свою добычу, Другой шагал по следу И гнал ударом лука. И шел кабан уныло: Боялся он Киприды. Сказала Афродита: «Из всех зверей ты злейший, Не ты ль, в бедро поранив. Не ты ль убил мне мужа?» И ей кабан ответил: «Клянусь тебе, Киприда, Тобой самой и мужем. Оковами моими, Моими сторожами, Что юношу-красавца Я погубить не думал. Я в нем увидел чудо, И, не стерпевши пыла, Впился я поцелуем В бедро его нагое. Меня безвредным сделай: Возьми клыки, Киприда, И покарай их, срезав. Зачем клыки носить мне Когда пылаю страстью?» И сжалилась Киприда: Эротам приказала, Чтоб развязали путы. С тех пор за ней ходил он И в лес не возвратился, И, став рабом Киприды, Как пес, служил Эротам. СВИРЕЛЬ[359]
Та, кто жена «Никому» и кто матерь «бойца издалека»,[360] В свет родила пастуха той, кто «камня замену» вскормила[361] Только не этот «Рогач», кого встарь дочь кормила быка:[362] Это другой, кого, «край от щита» с буквой «Пи» полюбил,[363] 5 Именем «Все» он, и с жизнью двойною пылал он[364] К «деве болтливой» — «эфира и голоса чаду».[365] Музе к венке из фиалок пронзительный дар[366] Дал он в залог своей страсти, пылавшей огнем; Дерзость сломал тех, кто тезками были[367] 10 «Деда убийце», и спас «тириянку» Всех «сумоносцев»[368] любезную боль Здесь тебе дарит Парис-Симихид.[369] Ты, что шагаешь по главам,[370] Женщины жало саэттской,[371] 15 Вора ты сын[372], без отца[373], Радуйся, ты, «козлоног»[374] Пой для безгласной, Девы, чей голос Сладок, но нет 20 Лика у ней[375] МОСХ[376]
ЭРОС-БЕГЛЕЦ[377]
Эроса-сына однажды звала и искала Киприда: «Эроса кто б ни увидел, что он по дорогам блуждает, — Мой это, знайте, беглец. Кто мне скажет, получит в награду Он поцелуй от Киприды; а коль самого мне доставит, То не один поцелуй, а быть может, и что-нибудь больше. Мальчик особенный он. Будь их двадцать, узнаешь сейчас же. Кожа его не бела, а сверкает огнем. Его взоры Огненны, остры. И зол его ум, хоть и сладостны речи. Мыслит одно, говорит же другое. Как мед его голос, 10 В сердце же горькая желчь у него. Он обманщик: ни слова Правды не скажет; хитер и на злостные шутки охотник. В пышных кудрях голова, а лицо его полно задора. Крошечны ручки его, но метать ими может далеко. Может метнуть в Ахеронт[378] и до дома Аида-владыки[379]. Телом он весь обнажен, но глубоко припрятаны мысли. Словно как птица крылат; то к тому, то к другому порхает, К женщинам он и к мужам, и садится им прямо на сердце. Маленький держит он лук, а на луке натянутом — стрелку; Стрелка же, как ни мала, достигает до глуби эфира. 20 Носит колчан золотой за спиною, а в этом колчане Злые тростинки — он даже не раз и меня ими ранил.[380] Все это страшно. Всего же страшней тот факел, который Носит всегда при себе. Он бы мог им спалить даже солнце. Если его кто поймает, пусть свяжет его, не жалея. Если увидишь, что плачет, смотри, как бы вновь не удрал он; Если смеется, тащи. А захочет с тобой целоваться, Тотчас беги. Поцелуй его — яд, и в устах его — чары. Если же скажет: «Возьми, я прошу тебя, это оружье»,— Не прикасайся к подарку: все вещи окунуты в пламя». ЕВРОПА[381]
Раз в сновидении сладком явилась Европе Киприда Третьею стражей ночной, когда до зари недалеко. Этой порою на очи спускается сладостней меда Сон, что заботы снимает и нежными вяжет цепями. Этой порой прилетает толпа сновидений нелживых. Крепко заснула в то время под крышею дома родного Феникса дочка Европа, тогда еще бывшая девой. Две—она видит, — земли за владение ею враждуют: Азия — с той, что напротив, и обе похожи на женщин. 10 В чуждом наряде одна, а другая одеждою схожа С женщиной здешних краев; прижав к себе девушку крепко, Ей говорит, что ее родила и сама воспитала; Мощной рукой вырывает Европу другая, и с этой Нет ей охоты бороться, а та говорит, что Европа Зевсом самим громовержцем дана ей судьбою в подарок. Тотчас с широкого ложа вскочила в испуге Европа. Сердце стучало в груди. Этот сон был как будто бы явью. Села, охвачена страхом, и будто бы снова и снова Взорам, открытым уже, представлялись те женщины обе. 20 Девушка стала тогда возносить, испугавшись, молитву: «Кто из небесных богов ниспослал мне виденье такое? И почему мне на ложе широком в девической спальне В час, как я сладко спала, сновиденья такие предстали? Кто это — та чужестранка, которую видела в грезах? Как охватила мне сердце любовь к ней! Она почему-то С лаской меня приняла, как родное и милое чадо. Пусть же блаженные боги мне сон этот к благу направят!» Это промолвив и встав, созвала она девушек милых. Сердцу любезных ровесниц, детей из семейств благородных. 30 С ними всегда веселилась, гулять ли в леса отправлялись, Или к ручью они шли, в его струях омыть свое тело, Или за тем, чтоб в лугах себе лилий нарвать благовонных. Тотчас подруги собрались. С собою у всех них корзины Были для сбора цветов. На луга, что лежали у моря, Все они вместе пошли и веселые начали игры, Радуясь шуму прибоя и розам, прекрасно расцветшим. Дева Европа взяла для цветов золотую корзину — Дивное диво для глаз, многотрудное дело Гефеста. Дал ее Ливии в дар он, когда с сотрясающим землю 40 Ложе она разделила. Ее Телефассе прекрасной[382] Ливия в дар отослала; Европе ж, еще незамужней, Мать Телефасса однажды дала этот чудный подарок. Выкован был на корзине сверкающий ряд украшений: Слита из золота Ио была там, Инахово чадо,[383] Та, что коровою стала, утративши женщины облик; Долго бродивши, она вступила на тропы морские, Будто бы плыть собралась. Из лазурного сплава отлиты. Волны вздымались; над ними стояли вверху, на обрыве, Юношей двое, дивяся плывущей по морю корове. 50 Рядом же Зевс был изваян, Кронид; он рукой прикасался Тихо к корове Инаха; в водах семиструйного Нила Женщины образ опять он корове вернул круторогой. Нила сверкала струя серебром, а корова из меди Чистой была отлита; из золота Зевс был изваян. Вдоль по наружному краю корзины венок обвивался; Виден Гермес был под ним; за ним же в длину был растянут Аргус, по всем сторонам поводивший неспящие очи, А из струи его крови алеющей вверх вылетала Птица, раскинувши крылья, блиставшие красок богатством: 60 Словно как быстрый корабль проплывает, так птица над морем. Край золотой охватив, над корзиной раскинула крылья. Вот что была за корзина в руках у Европы прекрасной.[384] После того как подруги достигли лужаек душистых, Каждая стала сбирать те цветы, что ей по сердцу были: Та собирала нарцисс[385] ароматный, другая — фиалки; Эта рвала гиацинты[386], а эта — вьюнок. На лужайках, Вскормлены светлой весной, без счета цветы расцветали. Между собой состязаясь, подруги шафран золотистый В пышный вязали букет; а огненно-красные розы 70 Только царевна рвала и красой меж подруг выделялась Так, как меж юных Харит Афродита, рожденная пеной. Но не судьба ей была веселить свою душу цветами И не пришлось сохранить неразвязанным девичий пояс. Только ее лишь увидел Кронид, как в груди его сердце Сжалось: его поразило нежданно оружье Киприды[387] — Той, что умеет и Зевса заставить себе покориться. Гнева, однако, избегнуть хотел он ревнивицы-Геры, Также хотел обмануть он и девушки робкое сердце: Скрыв, что он бог, он свой вид изменил и в быка превратился; 80 Но не в такого, что в стойле стоит, и совсем не в такого, Что, борозду прорезая, волочит изогнутый лемех, И не в того, что по выгону бродит, и также в иного, Чем запряженный в ярмо и арбу с напряженьем влекущий. Стал он прекрасным быком с золотистою рыжею шкурой, Прямо на лбу посредине светился кружок серебристый; Темно-лазурного цвета глаза его сладко сияли, И голова украшалась рогами с боков равномерно, Словно для них пополам перерезан был месяц рогатый. Он на лужайку пришел и своим не спугнул появленьем 90 Девушек юных — напротив, их всех охватило желанье Ближе к нему подойти и красавца погладить; дыханье Было его благовонней, чем запах лужаек душистых. Стал, подошедши поближе, к ногам он Европы прекрасной; Начал ей кожу лизать он, красавицу тихо чаруя; Та же, его обнимая, тихонько снимала рукою Пену с ноздрей у него и быку поцелуй подарила. Сладостно он замычал, — ты сказал бы, пожалуй, что слышишь, Будто от флейты мигдонской[388] несутся прекрасные звуки, — И, опустясь на колени, он вверх посмотрел на Европу, 100 Вытянул шею вперед, показавши широкую спину. И обратилась Европа к подругам в широких одеждах: «Ближе, подруги мои, подойдите, чтоб вместе со мною, Севши на спину к нему, позабавиться. Всех нас возьмет он; Вот как подставил он спину, смотрите! Ну как же он ласков! Вовсе ручной он и кроткий, на прочих быков он нимало, Даже ничуть не похож. Он по разуму схож с человеком, Видом же очень красив, и лишь речи ему нехватает». Это сказав, она села на спину быка, улыбнувшись. Медля, стояли другие. А бык, неожиданно вспрянув, 110 Ту, что желал он, похитил и быстро домчался до моря. И, обернувшись, Европа взывала к подругам любимым, Руки ломая, но были не в силах за нею угнаться. Бык же на волны вступил и помчался, подобно дельфину; Даже копыт не смочив, пробегал он по волнам широким. Всюду, где он проходил, воцарялось на море затишье. Разные чуда морские вкруг Зевсовых ног извивались; Недр обитатель, дельфин, веселясь, на волнах кувыркался; Много всплыло над водой Нереид[389], и, усевшись на спинах Разных чудовищ морских, проплывали без счета рядами. 120 Даже и грозношумящий владыка, земли колебатель, Сглаживал волны и был провожатым по моря тропинкам Брату родному. Вокруг же него поднимались тритоны[390], Те, что моря оглашают шумящими звуками рога, В длинные дули ракушки, приветствуя свадебной песней. Севши на Зевса бычачьей спине, ухватилась Европа Крепко одною рукой за изогнутый рог, а другою Бережно длинный подол поднимала пурпурной накидки, Чтоб он, влачась по воде, не смочился седыми волнами. Плащ развевался широкий, у ней на груди поднимаясь, 130 Словно как парус на лодке, еще ее делая легче. Видя, что сзади остались далеко родимые земли, Мыс, омываемый морем, и горные кручи исчезли, Воздух один лишь вверху, а внизу беспредельное море, Глянула вкруг и к быку обратилась с такими словами: «Мчишь меня, бык дорогой, ты куда? И какие тропинки Страшные ты пробегаешь тяжелым копытом? Как видно, Море не страшно тебе. Ведь одним кораблям быстроходным В море дорога, быки же боятся путей по пучинам. Мог бы напиться ты где? Чем ты на море будешь питаться? 140 Или, быть может, ты бог? Совершаешь ты бога деянья. Суши не ищут дельфины морские, на водных глубинах Ввек не паслися быки. Ну, а ты по земле и по морю, Страха не зная, бежишь, и веслом тебе служит копыто. Может быть, можешь подняться ты также и в воздух лазурный И полететь, уподобясь во всем быстролетным крылатым? Горе, несчастная я навсегда, оттого что, покинув Дом мой родной и отца, я пошла за быком этим следом. Ныне в чужую страну я плыву, одиноко блуждая. Будь же ко мне милосерд, над седою пучиной владыка, 150 Ты, колебатель земли, ты, кого я увидеть надеюсь Здесь выходящим из вод, на дороге моей провожатым. Чтоб не без помощи бога я шла этой влажной тропою». Вот что сказала, и так ей ответствовал бык криворогий: «Девушка, страх свой оставь и не бойся ты водной пучины: Зевс здесь я сам пред тобою, хотя и кажусь я по виду Только быком. Я могу превращаться в кого мне угодно. Страстью охвачен к тебе, победить я решил это море, Образ принявши быка. Но тебя уже Крит ожидает, Остров, вскормивший* меня; там с тобою мой брак совершится, 160 Там от меня ты зачнешь и родишь сыновей знаменитых; Будут царями они, скиптроносцами будут меж смертных». Так он сказал, и свершилось по слову его. Увидали Крит они вскоре. И Зевс в свой божественный облик вернулся, Девичий пояс ей снял, приготовили ложе ей Оры[391]. Девушка юная стала женой новобрачною Зевса. После же, матерью став, сыновей подарила Крониду. ПЛАЧ О БИОНЕ[392]
Грустно стенайте долины в лесах и дорийские воды[393], Плачьте, потоки речные, о милом, желанном Бионе! Ныне рыдайте вы, травы, и, рощи, предайтесь печали, Ныне, повесив головки, цветы, испускайте дыханье, Ныне алейте от горя вы, розы, и вы, анемоны[394], Ныне на всех лепестках еще ярче «о горе, о горе!» Ты, гиацинт, начертаешь — скончался певец наш прекрасный! Грустный начните напев, сицилийские Музы, начните! Вы соловьи, что в вершинах густых рыдаете горько, 10 Вы сицилийским дубравам вблизи Аретусы[395] снесите Весть, что скончался Бион наш, пастух, и скажите, что вместе Умерли с ним и напевы, погибла дорийская песня[396]. Грустный начните напев, сицилийские Музы, начните! Лебеди, в горести тяжкой стенайте близ вод стримонийских[397], Пойте своими устами дрожащими песню печали, Песню, какая и прежде близ ваших брегов раздавалась. Девам Эагровым[398] также скажите и всем возвещайте Нимфам бистонских[399] краев: «Орфей наш скончался дорийский». Грустный начните напев, сицилийские Музы, начните! 20 Тот, кто со стадом был дружен, напевов своих не играет, Песен своих не поет он, в тиши под дубами усевшись. Нет, он в Плутея жилище поет уже песню забвенья. Горы в молчанье стоят, и коровы печально с быками Бродят, рыдая, вокруг и щипать свою траву не могут. Грустный начните напев, сицилийские Музы, начните! Сам Аполлон зарыдал над твоею внезапной кончиной, Тяжко вздыхали Сатиры[400] и в темных одеждах Приапы, Паны о песне твоей тосковали; в трущобах дремучих Плакали Нимфы ручьев[401], и в поток превращались их слезы. 30 Плакала Эхо[402] меж скал, что ее обрекли на молчанье, С уст твоих песням уже подражать не придется ей. В горе Плод уронили деревья, увяли цветы полевые. Сладкого овцы уже не дают молока, а из ульев Мед не течет, в восковых своих сотах умерший. Не должно Меда вкушать никому, если смертью твой мед был погублен. Грустный начните напев, сицилийские Музы, начните! Так никогда не грустила Сирена[403] у берега моря, Так никогда не кричала на скалах крутых Аэдона[404], Жалобно так Хелидона на высях горы не стонала. 40 Так Алкионы беду никогда не оплакивал Кеикс[405] (Так заунывно не пел альбатрос над волною лазурной),[406] И никогда в Илионских теснинах над отпрыском Эос, Возле гробницы кружась, не рыдала Мемнонова птица[407] — Так, как все вместе они горевали о смерти Биона. Грустный начните напев, сицилийские Музы, начните! Ласточки все, соловьи, все, кого своей радовал песней, Все, кого он научил щебетать, все, на ветках деревьев, Горе друг с другом деля, выкликали, и птиц раздавались Крики: «Ах, плачьте о нем и горюйте! И вы с нами плачьте!» Грустный начните напев, сицилийские Музы, начните! 50 Кто на свирели твоей заиграет, о трижды желанный? Кто к тростникам твоим губы приложит? Кто был бы так дерзок? В них твои будто бы дышат уста и хранится дыханье, Трубки еще сохраняют напевов твоих отголосок. Пану снесу ли свирель? Но, пожалуй, и он побоялся б Трубки к губам приложить, чтоб не стал он на место второе. Грустный начните напев, сицилийские Музы, начните! Плачет о песнях твоих Галатея, которой немало Радости ты доставлял, с нею вместе у берега сидя. Пел ты не так, как Киклоп; Галатея прекрасная часто 60 Прочь от него убегала, но ты был ей слаще, чем море.[408] Нынче ж забыла она о волнах и на мели песчаной Грустно сидит одиноко, с любовью пася твое стадо. Грустный начните напев, сицилийские Музы, начните! Вместе с тобою погибло, пастух, все, что Музы нам дарят, Дев поцелуи увяли прелестных и юношей губы. Плачут в печали Эроты над телом твоим, а Киприда Нежно целует тебя; не дарили таких поцелуев Даже Адонису[409] губы ее в час последней разлуки. Грустный начните напев, сицилийские Музы, начните! 70 Ты, что звучнее всех рек, для тебя это новое горе, Новое горе, Мелеса[410]. Гомер был потерею первой. Был Каллиопы[411] глашатай он сладкий; о сыне чудесном Плакала ты, говорят, разливаясь струей многостонной. Море рыданьем своим наполняя; и снова сегодня Слезы о сыне ты льешь, разливаешься в новой печали. Были любимцы они родников; из ключей пагасидских[412] Первый вкушал свой напиток, другой — из волны Аретусы. Тот в своей песне воспел прекрасную дочь Тиндарея[413], Мощного сына Фетиды[414] воспел, Менелая Атрида[415]. 80 Этот же пел не о войнах и плаче. Он Пана лишь славил, Пел пастухам свои песни и с песнею пас свое стадо, Ладил свирель и доил стоящую смирно корову; Юношей он поцелуям учил, на груди своей нежно Эроса грел и ласкал и высоко вознес Афродиту. Грустный начните напев, сицилийские Музы, начните! Все города о Бионе рыдают, рыдают селенья. Аскра[416] сильнее скорбит, чем встарь, Гесиода утратив; Лес беотийский тебя, а не Пиндара[417], жаждет услышать. С грустью такой об Алкее[418] ни Лесбос прелестный не плакал, 90 Ни о певце своем Теос[419] в печали такой не крушился. Так Архилох[420] не оплакан на Паросе; Сапфо[421] забывши, Стонет о песне твоей и скорбит по сей день Митилена. [Все те певцы, кому звонкую песню пастушью вложили Музы в уста, все рыдают о том, что ты смертью настигнут. Самоса слава, скорбит Сикелид; в кидонийских пределах Тот, в чьих глазах искони затаилась, сияя, улыбка, Слезы льет нынче Ликид; и среди триопидских сограждан Там, где Галент протекает, Филет[422] предается печали;][423] Меж сиракузян грустит Феокрит; я ж о горе авсонян 100 Песню слагаю. И сам не чужд я песне пастушьей; Многих ведь ты обучил пастушеской Музы напевам, Я ж этой Музы дорийской наследник; мне в дар ее дал ты; Прочим богатство свое ты оставил, но мне — свою песню. Грустный начните напев, сицилийские Музы, начните! Горе, увы! Если мальвы в саду, отцветая, погибнут, Иль сельдерея листва, иль аниса цветы завитые, Снова они оживут и на будущий год разрастутся; Мы ж, кто велики и сильны, мы, мудрые разумом люди, Раз лишь один умираем, и вот — под землею глубоко, 110 Слух потеряв, засыпаем мы сном беспробудным, бесцельным. Так же и ты под землею лежишь, облеченный молчаньем; Нимфам же было угодно, чтоб квакали вечно лягушки; Им не завидую я. Ведь поют некрасивую песню. Грустный начните напев, сицилийские Музы, начните! Яд, о Бион, прикоснулся к устам твоим; как же отрава Этих коснулася губ и тотчас же не сделалась сладкой? Кто был тот смертный жестокий, который осмелился яду Дать тебе, даже по просьбе твоей? Его имя сокрыто. Грустный начните напев, сицилийские Музы, начните! 120 Все это Дике[424] откроет. А я в моей горести слезы Лью и с рыданьем пою я надгробную песнь. Если б мог я В Тартар спуститься, как древле Орфей, Одиссей нисходили[425] Иль еще раньше Алкид! Я вошел бы в обитель Плутея, Там бы увидеть я мог, ты поешь ли Плутею напевы? Я бы услышал опять, как поешь ты. О, спой же для Коры Песнь сицилийскую ты, сладчайшую песню пастушью! Родом она сицилийка[426]. Когда-то на Этны утесах В детстве играла она и дорийские знает напевы; Будешь ты петь не напрасно, и так, как обратно Орфею 130 Встарь Эвридику она отдала[427] за игру на форминге[428], Так же, Бион, и тебя в твои горы вернет. На свирели Если б играть я умел, сам сыграл бы я песню Плутею. МЕГАРА[429]
«Мать моя, скажешь ли мне, почему ты так духом упала? Стонешь так тяжко зачем, и румянца, что виден был прежде, Нет на щеках у тебя? Отчего ты так сильно горюешь? Иль оттого, что могучий твой сын покоряться обязан Мужу ничтожному — лев в услуженье у лани бессильной![430] Горе мне! Чести не вижу: за что от богов и бессмертных И для чего рождена я была на печальную долю? С этой поры, как взошла я, несчастная, вместе на ложе С мужем отважным, дороже он был мне очей моих света. 10 Я и теперь его чту и душою пред ним преклоняюсь; Но не родился никто средь живущих, столь много терпевший, Нет никого, кто хоть в мыслях вкусил бы подобные муки. Стрелами он, злополучный, — ему вручены Аполлоном Были они, но Эринний иль Кер[431] это было сружье — Сам своих чад поразил и отнял у них жизнь дорогую, В буйстве носился по дому, убийством его наполняя. Я же, несчастная, их увидала своими глазами, Их, пораженных отцом,— что иному во сне не приснится. Не было сил у меня, чтоб им помп щи подать; непрерывно 20 Мать свою звали они, но казалась беда неизбежной. Так же как жалобно птица о гибели плачет жестокой Юных птенцов неокрепших, которых змея поглощает Страшная в зарослях частых; порхая вокруг непрерывно. Плачет любезная мать, выкликая пронзительным криком. Чадам не в силах на помощь прийти, потому что ужасным Страхом объята она пред чудовищем, жалости чуждым, — Так я, несчастная мать, о рожденных мной милых рыдая. В доме блуждала своем потерявшими разум ногами. О, если б пасть я могла и сама, меж детей умирая, 30 С печенью, насмерть пронзенной одною из стрел ядовитых! (Ах, Артемида-царица, владычица жен мягкосердых!) Нас бы родители, вместе оплакав, своими руками, Почестей много воздав, на общий костер положили; В общую урну златую собравши от всех нас останки, Вместе бы нас погребли, там, где некогда свет мы узрели. Ныне живут все родные в конями прославленных Фивах, Пашню глубокую там поднимают полей аонийских. Я же в Тиринфе крутом, злополучная, в городе Геры[432] Сердце снедаю свое скорбями; их счесть невозможно. 40 Отдыха нет никогда мне в течении слез непрерывном. Редко случается мужа узреть мне глазами моими В нашем жилище: его подавляет тяжелое бремя Многих трудов, для которых, по суше и морю блуждая. Силы свои напрягает—ведь сердце из камня иль стали Носит в своей он груди. Ты же, словно струя водяная, Плачешь всю ночь напролет и все дни, что нам Зевс посылает, Нет никого близ меня, кто бы мог мне дать утешенье, Нет из родных никого — не живут они в нашем чертоге, А обитают вдали, за увенчанным соснами Истмом[433]. 50 Нет у меня никого, кому можно б, в глаза заглянувши, Мне, что так много страдала, раскрыть свое милое <*ердце, Пирра со мной лишь, родная сестра, но сама она тоже Больше горюет еще о супруге своем, об Ификле, Сыне твоем. Родила ты двоих сыновей злополучных, Видно, обоим мужьям — и богу, и смертному мужу». Смолкла, промолвив, она. А из глаз ее жаркие слезы Хлынули, яблок крупней, потоком по груди прекрасной; Чад своих вспомнила снова и тех, что ее породили. Также за нею Алкмена свои побледневшие щеки 60 Слез омочила струей. И, от сердца глубин застонавши, С словом разумным таким обратилась к любимой невестке: «Дивная ты среди жен! Почему тебе это запало В разум твой мудрый? Зачем раздираешь нам сердце обеим Ты, говоря о беде бесконечной? И это не в первый Плачешь ты раз. Не довольно ль для нас и того, что с зарею Каждый приносит нам день? Как долго бы плакать был должен Тот, кто б задумал, сочтя наши беды, одну лишь оплакать! Да, мы такую судьбу получили от бога на долю. Ви'жу я также, что ты неустанной томишься печалью, 70 Милое чадо мое. Утомилась ты, знаю, от бедствий; Знаю, что даже и счастьем порою пресытиться можно. Горько рыдаю и я о тебе, и тебя я жалею: С нами пришлось разделить и тебе нашу мрачную участь, Рок, что над нашей главой нависает, как тяжкое бремя. Пусть меня Кора[434] услышит и в пышных одеждах Деметра — Те, кому вряд ли б решился принесть кто ложную клятву, Разве безумный, — я сердцем тебя не любила бы больше, Если б на свет родилась, изойдя у меня ты из лона, Если б ты в доме моем возрастала, как дочь мне на старость. 80 Знаю наверное я — от тебя не укрылося это, Отпрыск родной, потому и меня упрекать не должна ты, Если не меньше я плачу Ниобы[435] с густыми кудрями. Можно ли мать порицать за то, что о чаде несчастном Горько рыдает она? Я десять месяцев целых В лоне носила его, пока он на свет не явился. Он к Айдонею меня чуть не ввел, замыкателю двери, Столько, рожая его, претерпела я болей жестоких. Ныне же сын мой ушел, чтобы новый опять на чужбине Подвиг свершить; я не знаю, увижу ль, несчастная, снова 90 Я возвращенье его иль уже никогда не увижу. Страшное, кроме того, испугало меня сновиденье, Сладкий прервавшее сон. И охвачена страхом жестоким Я после этого сна — недоброе близится к чадам. Сын предо мной появился, руками обеими заступ, Слаженный крепко, держа, — мой Геракл с его силой могучей; Рыл он огромнейший ров, как батрак, что нанят за плату. С краю цветущего поля. Трудился совсем обнаженным, Был без плаща, без хитона, обвитого поясом крепким. После, когда он свой труд совершил и привел к окончанью. 100 Крепкий плетень он построил вокруг виноградного сада; Только свой заступ хотел он воткнуть возле края канавы, Снова одежды надеть, что его до работ облекали, — Вдруг, из глубокого рва вырываясь, безумное пламя Разом сверкнуло, и страшным огнем был отвсюду он схвачен. Стал он назад отступать, полагаясь на быстрые ноги, Думал Гефестовых стрел[436] избежать он, несущих погибель. Словно как щит поднимая, для тела защиты махал он Заступом влево и вправо; глазами ж кругом озирался, Места ища, где б его не спалило ужасное пламя. 110 Помощь ему принести устремился вперед, — мне казалось, — Храбрый Ификл, но, еще не дойдя до него, поскользнулся, Рухнул на землю, и, на ноги снова не в силах подняться, Там он лежал без движенья, как будто бы старец бессильный; Против желанья его принуждает унылая старость Возле дороги упасть; на земле он лежать остается Долго, пока не возьмет его за руку кто из прохожих, К старца седой бороде уважение в сердце почуяв. Так же на землю свалился Ификл, щитоносец могучий Я же, обоих увидев детей моих, силы лишенных, 120 Плакала долго об этом, пока не покинул глубокий Глаз моих сон, — и сейчас же заря предо мной засияла. Вот что за сны, дорогая, пугали всю ночь мое сердце. Если б все это могло, отвратившись от нашего дома, Быть Эврисфею во вред, и когда б для него оказался Дух мой пророком! Пусть бог это б так совершил, не иначе!» РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ[437]
I[438] Если лазурное море баюкает ветер тихонько, Бодрым становится сердце пугливое; мне в это время Суша ничуть не мила, и влечет меня тихое море. Если ж бушует пучина и на море гребни, сгибаясь, Пеною брызжут и с ревом огромные катятся волны, Взор обращаю я к суше, к деревьям, от моря бегу я: Только земля мне желанна, приятна тенистая роща. Ветер ли сильный завоет, там песни сосна напевает. Что за тяжелая жизнь рыбака! Ему лодка — жилище, 10 Труд его — море, а рыбы неверною служат добычей. Мне же так сладостно спится в тени густолистых платанов Рокот ключа, что вблизи пробегает, мне слушать приятно, Радует он селянина, нимало его не пугая. II[439] Пан был соседкой своею, был Эхо пленен; но в Сатира Эхо была влюблена, а Сатир помешался на Лиде. Столько же Пан распалялся от Эхо, как Эхо — Сатиром. Лидой — Сатир. Чередом разжигал их огнем своим Эрос. Но и насколько же каждый влюбленного сам ненавидел, Столько ж любимому был ненавистен; терпел по заслугам. Все это я говорю в поучение тем, кто не любит. Тех, кто вас любит, любите, чтоб были, любя, вы любимы. III[440] Пису[441] прошедши, Алфей[442] течение к морю направил, Путь проложил к Аретусе: воды, что питает маслины, В дар он ей нес, и красивой листвы, и цветов, и священной Почвы. И в волны глубоко нырнув, он снизу под морем Быстро пронесся, и воду свою не смешал он с морскою. Море же даже не знало о том, что поток в нем промчался. Мальчик, что в хитростях мастер и шуток зловредных зачинщик, Чарами Эрос своими нырять даже реку заставил. IV[443] Факел оставил и стрелы, а хлыст, чем быков погоняют, Эрос жестокий схватил, вскинул суму на плечо. Шел он, в ярмо пригибая быков, неустанных в работе, И засевать у Део[444] тучные борозды стал. Глянул на Зевса он вверх: «Напои мою пашню,— промолвил, — Чтобы, Европин ты бык[445], я не запряг и тебя». БИОН[446]
I ПЛАЧ ОБ АДОНИСЕ[447]
«Ах, об Адонисе плачьте! Погублен прекрасный Адонис![448] Гибнет прекрасный Адонис!» — в слезах восклицают Эроты. Ты не дремли, о Киприда, покрывшись пурпурной фатою; Бедная, встань, пробудись и, одетая мантией темной, Бей себя в грудь, говоря, что погублен прекрасный Адонис. «Ах, об Адонисе плачьте!» — в слезах восклицают Эроты. Раненный вепрем, лежит меж нагорий Адонис прекрасный, В белое ранен бедро он клыком; и на горе Киприде Дух испускает последний; и кровь заливает, чернея, 10 Белое тело его, и застыли глаза под бровями. С губ его краска бежит, и с ней умирает навеки Тот поцелуй, что Киприда уже от него не получит. Даже и с уст мертвеца поцелуй его дорог Киприде, Он же не чует уже, умерший, ее поцелуя. «Ах, об Адонисе плачьте!» — в слезах восклицают Эроты. Тяжкая, тяжкая рана зияет у юноши в теле. Много страшнее та рана, что в сердце горит Кифереи. Как над умершим ужасно любимые псы завывают! Плачут и девы над ним Ореады[449]. Сама ж Афродита, 20 Косы свои распустив, по дремучим лесам выкликает Горе свое, необута, неубрана. Дикий терновник Волосы рвет ей, бегущей, священную кровь проливая. С острым пронзительным воплем несется она по ущельям, Кличет супруга она, ассирийца[450], крича неумолчно. То у него с живота она черную кровь собирает,[451] Груди свои обагряет, к ним руки свои прижимая, — В память Адониса грудь, белоснежная прежде, алеет. «Горе тебе, Киферея, — в слезах восклицают Эроты,— Муж твой красавец погиб, погибает и лик твой священный, 30 Гибнет Киприды краса, что цвела, пока жив был Адонис. Сгибла с Адонисом вместе краса твоя!»—«Горе Киприде!» — Все восклицают холмы, «Об Адонисе плачьте!» — деревья. Реки оплакать хотят Афродиты смертельное горе, И об Адонисе слезы ручьи в горах проливают. Даже цветы закраснелись — горюют они с Кифереей. Грустный поет соловей по нагорным откосам и долам, Плача о смерти недавней: «Скончался прекрасный Адонис!» Эхо в ответ восклицает: «Скончался прекрасный Адонис!» Кто ее скорбную страсть не оплакивал вместе с Кипридой? 40 Только успела увидеть Адониса страшную рану, Только лишь алую кровь увидала, залившую бедра, Руки ломая, она застонала: «Побудь здесь, Адонис, Не уходи же, Адонис, тебя чтоб могла удержать я, Чтобы тебя обняла я, устами к устам приникая! О, пробудись лишь на миг, поцелуй подари мне последний! Длится пускай поцелуй, сколько может продлиться лобзанье, Так чтоб дыханье твое и в уста мне и в душу проникло, В самую печень; хотела б я высосать сладкие чары,[452] Выпить любовь твою всю. Я хранить это буду лобзанье, 50 Словно тебя самого, раз меня покидаешь, злосчастный. Ах. покидаешь, Адонис, идешь ты на брег Ахеронта, К мрачному злому владыке[453], а я, злополучная, ныне Жить остаюсь: я, богиня, идти за тобой «е могу я. Мужа бери моего, Персефона! Ведь ты обладаешь Силою большей, чем я, все уходит к тебе, что прекрасно. Я ж бесконечно несчастна, несу ненасытное горе. Я об Адонисе плачу, о мертвом, повергнута в ужас. Умер ты, трижды желанный, и страсть улетела, как греза; Сохнет одна Киферея, в дому ее чахнут Эроты. 60 Пояс красы[454] мой погиб. Зачем ты охотился, дерзкий? Мальчик прекрасный, зачем ты со зверем жаждал сразиться?» Так восклицала Киприда, рыдая, и с нею Эроты: «Горе, тебе, Киферея! Скончался прекрасный Адонис!» Столько же слез проливает она, сколько крови Адонис, Но достигая земли, расцветает и то и другое: Розы родятся из крови, из слез анемон вырастает. Ах, об Адонисе плачьте! Скончался прекрасный Адонис! Но не оплакивай больше ты в дебрах супруга, Киприда! В диких трущобах, на листьях Адонису ложе плохое; 70 Ляжет на ложе твоем, Киферея, и мертвый Адонис. Мертвый, он всё же прекрасен, прекрасен, как будто бы спящий. Мягким его покрывалом покрой, под которым с тобою Ночи священные раньше на ложе златом проводил он. Дремлется сладко под ним. Пусть и мертвый он будет желанным! Множество брось на него ты венков и цветов: пусть увянут. Если он умер, то пусть и цветы эти с ним умирают. Мажь его мазью сирийской и лей драгоценное миро[455] — Гибнет пусть ценное миро, погиб драгоценный Адонис. «Ах, об Адонисе плачьте!» — в слезах восклицают Эроты. 80 Вот уже нежный Адонис положен на тканях пурпурных. Возле него, заливаясь слезами, стенают Эроты, Срезавши кудри свои; вот один наступает на стрелы, Этот на лук наступил, у другого — колчан под ногою. Тот распускает ремни у сандалий Адониса; эти Воду в кувшинах несут, а вот этот бедро омывает. «Горе тебе, Киферея»!» — в слезах восклицают Эроты. Здесь, возле самых дверей, угасил Гименей[456] свой светильник, Брачный венок растерзал, и «Гимен, Гименей» не поется Песня его; нет, он сам запевает уныло: «О горе!» 90 «Ах, об Адонисе плачьте!» — все громче ему отвечают Воплем Хариты[457], тоскуя о мертвом Кинировом сыне; Молвят друг другу они: «Ах, умер прекрасный Адонис!» Плачет Диона[458], но громче пронзительным криком взывают Мойры[459]; его возвратить хотели б они из Аида, Шлют ему вслед заклинанья. Но их не услышит умерший; Он и хотел бы внимать им, но Кора[460] его не отпустит. Нынче окончи свой плач, Киферея, смири свое горе! Вновь через год тебе плакать и вновь разливаться в рыданьях. II ЭПИТАЛАМИЙ АХИЛЛА И ДЕЙДАМЕИ[461]
Мирсон Ты бы не спел мне, Ликид, сицилийскую сладкую песню, Нежную сердцу усладу, любовную, так, как однажды Пел у морского прибоя киклоп Полифем Галатее? Ликид Сладко играть мне, Мирсон, на свирели; но что же сыграю? Мирсон Спой мне, Ликид, свой напев ты завидный о страсти скирийской[462], Тайну лобзаний Пелида[463] и тайное ложе поведай. Как он в фату был одет, как ходил он во лживом обличье, Жил между девушек он Ликомедовых, тайны не знавших Той, что Ахилл засыпает в чертоге, где спит Дейдамёя. Ликид 10 Некогда выкрал Елену пастух[464] и вернулся на Иду[465] С нею, Ойноне на горе, и Лакедемон[466], разъярившись, В помощь призвал всех ахеян. И эллин, откуда б он ни был, — Был ли он житель Микен[467], иль лаконец, или житель Элиды[468], В доме своем не остался, скрываясь от гнева Ареса. Только Ахилл лишь один укрывался меж дев Ликомеда, Пряже учился он вместо владенья оружьем, рукою Белой он нитку тянул; имел он весь девичий облик: Все было женственно в нем, и на белых щеках расцветали Алые так же цветы, как у дев, и походкою женской 20 Так же ходил, как они, и фатой покрывал свои кудри. Сердце ж мужское имел он, и знал он любовь, как мужчина. С самой зари и до ночи сидел он вблизи Дейдамеи: То целовал он ей руку, а то помогал ей нередко, Цепь на станке поднимал, хвалил ее тонкую пряжу. Есть не хотел он ни с кем из подруг; он все время старался, Как бы с ней сон разделить. И промолвил ей слово такое: «Глянь-ка ты, девушки все сообща засыпают друг с другом, Я ж в одиночестве сплю, и, красавица, ты одинока. Мы же ровесницы обе, и обе с тобой мы прекрасны. 30 Обе на ложах своих мы одни. Ненавистные ночи Тянутся долго и злобно меня от тебя отлучают.[469] Я от тебя далеко…
Эрот с палицей. Глина. Греческая работа III в. до н. э. Гос. Эрмитаж.
РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ[470]
I Частое капли паденье, как молвит пословица, может Впадину даже и в камне выдалбливать. . . II Право, не стоит, дружище, со всякой пустячной работой Тотчас бежать к столяру и к чужой обращаться подмоге. Сам себе сладишь свирель: для тебя это легкое дело. III Ты без награды меня не оставь; ведь и Феб лишь за плату[471] Песни поет: от почета работа становится лучше. IV Трудно, и вовсе не надо нам делать, чего не умеем. V Коль хороши мои песни, то славу уже мне доставят Даже и те лишь одни, что доселе мне Муза внушила. Если ж не сладки они, то зачем же мне дальше стараться? Если б нам жизненный срок был двоякий дарован Кронидом Или изменчивой Мойрой — и так, чтоб одни проводили В счастии мы и в утехах, другой был бы полон трудами,— То потрудившийся мог бы позднейшего ждать награжденья. Если же боги решили назначить нам, людям, для жизни Срок лишь один, и притом столь короткий, короче, чем прочим. 10 Что же, несчастные, мы совершаем такие работы? Что же, для цели какой мы в наживу и в разные знанья Душу влагаем свою и все к большему счастью стремимся? Видно, мы все позабыли, что мы родились не бессмертны И что короткий лишь срок нам от Мойры на долю достался. VI Эроса, страшного бога, ничуть не пугаются Музы, Любят всем сердцем его, за ним они следуют всюду. Если задумает петь тот, кто хладную душу имеет. Он им чужой; не хотят с ним искусством своим поделиться. Если ж кто Эросу сердце подарит и сладкие песни Станет слагать, то поспешно к нему они все соберутся Сам я свидетель тому, что поверие это правдиво: Если кого из бессмертных воспеть захочу иль из смертных, Только бормочет язык мой, и петь не хочет, как прежде; 10 Стоит же только запеть мне для Эроса иль для Ликида, Тотчас из уст у меня моя песня, ликуя, польется. VII Раз предо мною во сне появилась царица Киприда, Эроса-крошку держала своею рукою прекрасной, В землю вперившего очи. И вот что она мне сказала: «Милый пастух, обучи мне, пожалуйста, Эроса пенью!» Это сказав, удалилась. А я своим песням пастушьим Стал обучать его, глупый, — как будто хотел он учиться! «Пан свирель изобрел, а флейту открыла Афина, .Лирой известен Гермес, Аполлон же кифарой прославлен». Все рассказал я, но он моих слов закреплять не старался, 10 Песенки сам про любовь мне запел, рассказал мне о страсти Он меж людьми и богами, о матери тоже поведал. Все позабыл я, чем мною был Эрос обучен в ту пору; Те же любовные песни, что он мне преподал, я помню." VIII Геспер[472], ты светоч златой Афродиты, любезной для сердца! Геспер, святой и любимый, лазурных ночей украшенье! Меньше настолько луны ты, насколько всех звезд ты светлее. Друг мой, привет! И когда к пастуху погоню мое стадо. Вместо луны ты сиянье пошли, потому что сегодня Чуть появилась она и сейчас же зашла. Отправляюсь Я не на кражу, не с тем, чтобы путника ночью ограбить. Нет, я люблю. И тебе провожать подобает влюбленных. IX[473] Счастливы все те, кто любит, коль равною мерой любимы. Счастлив Тесей[474] был всегда, если вместе он был с Пейрйфоем, Даже когда он сошел к угрюмым Аида пределам. Счастлив был даже Орест[475], хоть и был на суровой чужбине, Так как с ним вместе, как спутник, Пилад по дорогам скитался. Счастлив Ахилл Эакид[476] был при жизни любимого друга, Счастлив он был, умирая, отмстивши за страшное горе. X Мальчик один, птицелов, меж деревьев по роще блуждая, Ловлею птичек занялся и видит, что Эрос крылатый Сел на ветвистом суку. Когда его мальчик завидел, Очень был рад, принявши его за огромную птицу. Мигом раскинув силки, его караулить он начал С этого бока, с другого; но стал перепархивать Эрос. Горько обиделся мальчик на то, что не встретил удачи. Бросив те«ета свои, побежал к старику-землепашцу, Кто его ловли искусству учил; про свою неудачу 10 Все рассказал, показавши, где Эрос сидит. Улыбнулся Старец тогда, головой покачал и ответил ребенку: «Эту охоту ты брось, не гоняйся за птицею этой, Лучше ее избегай. Это страшная птица. Ты будешь. Счастлив, пока не поймал ты ее. Но как станешь мужчиной. Он, кто, тебя избегая, порхает, тогда своей волей Сам же к тебе прилетит и на голову сядет внезапно». XI Кипра прелестная дочь, ты, рожденная Зевсом иль Морем, Молви, за что ты на смертных, за что на богов рассердилась? Больше того: вероятно, сама ты себя прогневила И родила в наказанье ты Эроса всем на мученье: Дик, необуздан, жесток, и душа его с телом не схожа. И для чего ты дала ему быть стрелоносцем крылатым, Так что ударов жестоких его мы не в силах избегнуть? XII Женщины слава — в наружной красе, а мужчины — в отваге. XIII Путь мой хочу я направить туда вон, на эти откосы, К морю, к прибрежной песка полосе. Там я топотом нежным Буду молить Галатею жестокую. С сладкой надеждой Даже до старости я не хотел бы глубокой расстаться. XIV[477] Феб даже речь потерял, пораженный страданьем жестоким Стал он лекарство искать, изучая искусство; леченья; Мазать амброзией стал и нектаром смачивать рану — Нет исцеления ранам, которые Мойра наносит. XV Клеодам Что тебе мило, Мирсон, весна, иль зима, или осень? Может быть, лето? Какую пору возвратить ты хотел бы? Лето, когда созревает все то, над чем мы трудились? Может быть, сладкую осень, когда уменьшается голод? Или ленивую зиму? Ведь люди зимою обычно Греются в доме своем, наслаждаясь в покое бездельем. Или красотка-весна тебе нравится больше? Скажи мне. Что тебе по сердцу? Дай поболтаем, покуда свободны. Мирсон То, что устроили боги, нам, смертным, судить не пристало. 10 Все это свято и мило. Но все же тебе, как ты хочешь, Дам я ответ, Клеодам, что всего я прекрасней считаю. Лета совсем не хочу, потому что палит меня солнце; Осени я не желал бы: она нам приносит болезни; Гибельной стужи боюсь, приносящей снега и морозы. Трижды желанная мне пусть весна бы весь год продолжалась. Нас в это время не мучит ни холод, ни жаркое солнце. Это зачатья пора и всеобщего время цветенья, Ночи равняется день и уравнены ясные зори. XVI Эрос пусть Муз призовет, и ведут с собой Эроса Музы. Мне же, влюбленному, Музы всегда пусть напевы даруют. Сладкие дарят напевы, сладчайшее в мире лекарство. XVII Все, если бог пожелает, слагается к благу; для смертных Только с подмогой блаженных дела все легки и успешны ФИГУРНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ[478]
СЕКИРА
(АР, XV. 22) 1 Деве, чей ум выше ума многих мужей, этот топор дарит Эпей Фокеец.[479] 3 Дарданрв мощь, город святой впрах превратил, ярым огнем спаливши, 5 Не был Эпей в первых рядах славных бойцов ахейских: 7 Ныне ж воспет в песне самим Гомером. 9 Тот, на кого ты взглянешь, 11 И дышит 12 Он счастьем 10 Трижды блажен навеки. 8 Это дала милость твоя, Паллада! 6 Воду носил он с родника, чести себе не видя. 4 Града владык, гордых царей, в злате одежд он низложил с престолов. 2 Некогда им он ниспроверг зданье богов, стены врага, мудрый совет исполнив, Читать надо в следующем порядке
Деве, чей ум выше ума многих мужей, этот топор дарит Эпей Фокеец. Некогда им он ниспроверг зданье богов, стены врага, мудрый совет исполнив, Дарданов мощь, город святой в прах превратил, ярым огнем спаливши, Града владык, гордых царей, в злате одежд он низложил с престолов. Не был Эпей в первых рядах славных бойцов ахейских: Воду носил он с родника, чести себе не видя. Ныне ж воспет в песне самим Гомером Это дала милость твоя, Паллада! Тот, на кого ты взглянешь, Трижды блажен навеки, И дышит Он счастьем. КРЫЛЬЯ ЭРОТА[480]
(АР, XV, 24) Глянь на меня! Некогда был силой моей свергнут Уран[481]; царь я Земли широкой. Ты не дивись, видя мой лик; он еще юн, но опушен бородкой; Был я рожден в мраке веков, в царстве Ананкэ[482] древней. Было тогда гнету ее подвластно Все на Земле живое, Даже эфир. Хаоса сын Я, не Киприды чадо[483] И не дитя с крыльями, сын Ареса; Я, не гневясь, власти достиг, я завлекаю лаской; Недра земли, глуби морей, купол небес — воле моей покорны. Я у богов отнял их жезл, древнюю мощь их захватил, стал я судьей над ними. ПРИЛОЖЕНИЯ
БУКОЛИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОЙ ЭПОХИ
Покорение материковой Греции, начатое Филиппом Македонским и завершенное Александром, и завоевание Востока и Египта открыли новую эру в истории Греции, которую принято называть эпохой эллинизма. Начало ее обычно датируют годом смерти Александра (323 г. до н. э.) и распадом его монархии на несколько государств его преемников — диадохов; конец же ее иногда связывают с покорением собственно Греции и превращением ее в римскую провинцию Ахайю (146 г. до н. э.), а иногда с падением последнего самостоятельного государства диадохов — Египта, т. е. с битвой при Акции (30 г. до н. э.). Для этого периода истории Греции характерно существование большой группы государств на Переднем Востоке, подчиненных греческим властителям и воспринявших греческий язык и греческую культуру.
Эпоха эллинизма — считать ли ее длительность в 200 или в 300 лет — обладает многими своеобразными чертами, отличающими ее как от полисной системы «классической Греции», так и от Римской империи. Хотя все эти государства принадлежали рабовладельческой формации и вся хозяйственная система их была основана на эксплуатации раба как живого орудия производства, тем не менее при переходе от материкового полиса к. эллинистическому государству сама форма рабовладения несколько изменилась. В классическую эпоху даже в наиболее прогрессивном греческом полисе, в Афинах, сохранялись еще-многие черты доклассового родового общества: родовые связи были еще очень сильны, и преимущества «благородного» происхождения обычно ценились выше фактического богатства. В государствах диадохов все большую роль начинает играть имущественное положение как таковое; и если в метрополиях каждый свободный гражданин полиса чувствовал себя равноправным членом народного собрания и противопоставлял себя не столько аристократу, сколько переселенцу из другого полиса (метэку) и, конечно, купленному рабу-пленнику, то в новых городах, которые с необычайной быстротой вырастали на завоеванных землях, родовые и племенные связи стали ослабевать, а контраст между богачом и бедняком становился все острее. Число рабов, ставших недорогим товаром вследствие бесконечных войн и увода пленных из покоряемых областей и городов. безмерно возросло. Состав жителей завоеванных областей стал текучим. Если при колонизации, протекавшей в VII—V вв., метрополию покидали десятки и сотни людей, сохранявших тем не менее свою связь с метрополией (буквально «городом-матерью»), то теперь в завоеванные страны хлынули многие тысячи жителей обедневшей разоренной Греции; они отрывались от своей родины, привыкали к новым обычаям, к новому быту, к новым богам, а их дети уже вырастали, не зная старой родины. Изменилась в корне и система управления.
Население новых городов не было спаяно вековыми связями, родовыми, племенными и земельными; оно не ощущало так живо, как население старых полисов, необходимости бороться за свой город, за свою землю и легко шло на службу к любому военачальнику или царю, дававшему надежду на наживу. Многие воины-ветераны уже не возвращались домой, а оседали навсегда на завоеванных землях. В государствах такого типа, довольно крупных, но внутренне не спаянных, была возможна лишь монархическая и бюрократическая система управления, чему способствовали и постоянные войны между диадохами. Вопросы войны и мира, финансов, строительства, воспитания юношества, народные празднества и культ, т. е. вопросы, которыми каждый гражданин полиса мог и даже был обязан интересоваться и принимать участие в их решении, — отошли в ведение государства с его системой военных и гражданских чиновников. Народное собрание как государственное учреждение перестало существовать; мирному жителю не осталось ничего, кроме заботы о самом себе, о своем благосостоянии, о своих мыслях и чувствах. Поэтому одной из основных черт, так сказать, психологии и идеологии эллинизма является ярко выраженный индивидуализм.
Другая черта, в известной степени контрастирующая с первой,— стремление к пышности и грандиозности. В руках правителей-завоевателей и крупных богачей оказались огромные денежные средства, которыми общество в целом не распоряжалось; уже Александр, покорив Персию, начал поражать своих воинов, пришедших с ним из Македонии и Греции и привыкших к суровой жизни, небывалой роскошью своих пиршеств и празднеств; его многочисленные преемники последовали его примеру, соперничая друг с другом; именно при диадохах были воздвигнуты те постройки и памятники, которые получили название чудес света — Колосс Родосский, маяк Фарос, Пергамский алтарь, огромные гавани Александрии и Антиохии, Александрийская библиотека с ее сотнями тысяч списков и огромным штатом обслуживавших ее ученых. Исключительного расцвета достигло художественное ремесло во всех его отраслях: литейная, камнерезная, прядильная, ткацкая, деревообделочная и мебельная промышленность; ювелирные украшения, эмаль, мозаика, стекло — все эти дорого стоящие предметы находили богатых потребителей.
Эти характерные черты эпохи — стремление к пышности и грандиозности, с одной стороны, утонченный индивидуализм и интерес к деталям человеческой жизни и быта, с другой,— наложили свою печать и на все отрасли искусства и науки. Наиболее ярко это, может быть, отразилось на скульптуре, внеся в нее совершенно новые черты: если в статуях классической эпохи индивидуальные черты отступали перед типическими, то в эллинистической скульптуре в произведениях Праксителя и Лисиппа индивидуальность выражена уже гораздо ярче, однако, еще при сохранении классической простоты; интерес же к «мелочам жизни» отразился в многочисленных статуях и статуэтках детей, животных, птиц: скульпторы стремились схватить и закрепить в них отдельные, скоропреходящие моменты и ситуации. Желание украсить быт частного дома нашло свое выражение в расцвете декоративной скульптуры, в изящной отделке светильников, домашних алтарей, маленьких герм.
Живопись также достигла исключительного совершенства в передаче индивидуальных черт человеческого облика — достаточно вспомнить знаменитые «Фаюмские портреты». Если все это можно считать положительным результатом пробудившегося интереса к индивидуальности, то, с другой стороны, эта преувеличенная любовь к деталям привела к перегрузке многих произведений скульптуры ненужными мелочами, снижающими общее впечатление, — как, например, в группе Фарнезского быка; а желание схватить отдельный момент движения или переживания вело иногда к излишней, несколько манерной патетике, как например, в голове так называемого умирающего Александра и в некоторых группах Пергамского алтаря.
В области науки развиваются те же две противоборствующие тенденции: некоторые специальные науки окончательно отрываются от философии; математика и астрономия, география, ботаника, медицина осваивают и суммируют множество новых ценных фактов, и имена ученых, специалистов по «точным наукам», дошедшие до нас, исчисляются десятками.
Такое накопление специальных знаний, начало которому положил уже Аристотель, было для науки необходимо и полезно, если не вело к бесцельному педантическому собиранию ненужных мелочей, что тоже имело место. Философию же этот отрыв от общенаучных интересов стал все больше замыкать в круг чисто моральных проблем, в поиски «идеала мудреца», стремящегося к спокойствию духа и к удалению от общественной жизни, т. е. вел ее нередко опять-таки к узкому индивидуализму.
Однако не следует думать, что эта специализация наук и отрыв философии от них повлияли отрицательно на уровень общего образования. Напротив, именно в эпоху эллинизма греческое образование вместе с греческим языком широко распространилось в Южной Европе, Передней Азии и Северной Африке. В новых городах строились школы, театры и библиотеки; книга стала ходовым товаром, предметом массового производства, торговли и потребления. Появились на свет крупные «книгоиздательства», «фабрики» списков и специальные книготорговцы. Практическая потребность в сотнях списков «классической литературы» — Гомера, трагедий и комедий — для использования в театрах и школах, для хранения в частных собраниях и государственных библиотеках все росла, а эта потребность в свою очередь вызвала к жизни и другую — установление верного единого текста сочинений знаменитейших поэтов, историков и ораторов; этой-то потребности мы и обязаны рождению подлинной филологии, основоположниками которой были именно александрийские ученые. Их трудами были сохранены и речи великих аттических ораторов, и сочинения историков; целых два поколения ученых потрудились над собиранием различных вариантов поэм Гомера и над их критическим изданием и комментированием.
Эта работа над «классическим наследием», хотя ее, конечно должны были вести лица, хорошо знавшие и понимавшие литературу, не была, однако, разумеется, подлинно творческой работой. Что же представляет собой литература эллинизма в собственном смысле этого слова?
Изменившиеся общественные условия и запросы не могли, конечно, не отразиться сильнейшим образом и на той области искусства, которая наиболее тесно связана с общественной жизнью — на чисто литературном творчестве. Положение поэта и роль литературы в обществе в корне изменились: писатели и поэты были вынуждены либо полагаться только на свои силы и жить на собственные средства, если таковые у них имелись, либо попадать в зависимость от лиц, которым было угодно оказать покровительство тому или иному поэту в награду за похвалы и прославление своих#деяний.
Литературное творчество и литературная критика стали уделом утонченных эрудитов, нередко состоявших при дворе того или иного правителя, который интересовался литературой или желал составить себе славу покровителя искусств: таковы были в особенности правители Египта — Птолемеи и Пергама — Атталиды; прочие диадохи радели больше о военной славе и приобретении земель и сокровищ. Эта оторванность поэтов и писателей эллинистической эпохи от общественной жизни народа привела к тому, что от богатейшей эллинистической литературы до нас дошли лишь жалкие остатки — и даже эти остатки сохранились лишь благодаря быстро пробудившемуся в Риме в I в. до н. э. и I в. н. э. интересу к греческой литературе, вызвавшему потребность в собирании и издании не только произведений классиков V—IV вв., но и поэтов эллинистической эпохи. Биографических данных о писателях III—II вв. почти нет, даже в форме анекдотов, которых так много относительно их предшественников.
Те две характерные черты эллинистической культуры, о которых было сказано выше,—стремление к грандиозности и любовь к деталям — нашли своих поборников и в литературе. С одной стороны, в эллинистическую эпоху расцветает эпос поэтов, подражателей Гомера; из этих произведений до нас дошло полностью лишь одно—«Поход аргонавтов» Аполлония Родосского; названий же этих эпических поэм, упоминающихся у позднейших авторов, имеется немало. С другой стороны, в противовес этим тяжеловесным и едва ли талантливым поэмам возникает и пышно расцветает поэзия «малых форм». Между представителями этих двух направлений происходила, по-видимому, яростная литературная борьба, отголоски которой мы находим и в произведениях Феокрита и его последователей, и Каллимаха, и в некоторых безымянных эпиграммах. Именно эти поборники «малых форм» создают несколько новых жанров литературы: они отчасти варьируют и используют старые жанры, создавая на почве эпоса малую эпическую поэму — «эпиллий», а на почве торжественной оды или гимна—мифологические гимны, нередко с примесью иронии; но интереснейшим и наиболее замечательным фактом во всем развитии литературы эпохи эллинизма является рождение совершенно нового жанра — так называемой буколики или идиллии — поэзии «пастушеского» жанра. Значение этого факта вышло далеко за пределы своего времени — так далеко, как не мог ни в коем случае предполагать первый творец и основоположник «пастуше-ской» поэзии — Феокрит.
Биографические данные об этом наиболее оригинальном и наиболее известном поэте эпохи эллинизма весьма скудны, да и эти скудные сведения почерпнуты либо из намеков, имеющихся в его собственных произведениях, либо от лиц, живших несколько веков спустя. Время его жизни определяется по двум его произведениям, так называемых энкомиям, хвалебным посланиям, обращенным к двум историческим лицам: к Гиерону, провозгласившему себя в 268 (или 265) г. до н. э. царем Сиракуз, и к царю Египта Птолемею Филадельфу (309—246 гг.). Отношения Феокрита с Гиероном неясны, так как энкомий является единственным стихотворением, где названо это имя. О том, что Феокрит был близок к двору Птолемея, свидетельствует двукратное хвалебное упоминание имени этого царя: в стихотворениях «Эсхин и Тионих» (XIV, 61—70) и «Сиракузянки» (XV, 46—50), а также наличием в числе произведений Феокрита поэмы «Береника» (имя матери Птолемея Филадельфа), из которой имеется только небольшой фрагмент; ее название сохранил Афиней (VII, 284 аЬ). Из этих данных следует, что Феокрит родился в конце IV в. или начале III в. до н. э. и его литературная деятельность относится к I половине III в. Несмотря на усилия многих исследователей, им не удалось установить более точно год его рождения[484]. Год его смерти тоже неизвестен.
Жизнь Феокрита связана с довольно широким кругом стран, прежде всего — с Сицилией и Южной Италией; в стихотворениях «Прялка» и «Киклоп» (XXVIII и XI) он называет Сицилию «нашей страной», Полифема — «своим земляком» и с любовью говорит о Сиракузах:
Град наш — сердце страны, острова честь, славных мужей оплот. (XXVIII, 18). Гражданином Сиракуз называет Феокрита и эпиграмма, написанная от его лица, по-видимому, в I в. до н. э.
С Хиоса родом — другой[485]; а я, Феокрит, написавший Это, — один я из тех, кто в Сиракузах живет. Сын Праксагора-отца и сын знаменитой Филины; Музу чужую к себе я никогда не манил. Кроме того, Феокрит, несомненно, посещал Кос — небольшой остров, лежащий в Эгейском море около малоазийского побережья; Кос является местом действия стихотворений «Колдуньи», «Праздник жатвы» и «Жнецы» и родиной Птолемея Филадельфа (XVII, 58); и. наконец, Феокрит жил в Александрии, где разыгрывается его знаменитейший мим «Сиракузянки, или женщины на празднестве Адониса». Название этого мима свидетельствует о том, что и в Александрии Феокрит был связан со своими земляками сиракузянами, очевидно, переселившимися из Сицилии в новый процветающий город, где уже было множество греческих колонистов.
В приведенной эпиграмме названы и имена родителей Феокрита— Праксагор и Филина.
Ученые приложили немало труда, чтобы установить социальное происхождение Феокрита и занятие его родителей, но дальше предположений дело не пошло. Так, удалось найти в списках победителей на олимпийских играх от 264—260 гг. имя бегуна Филина, уроженца Коса, упомянутого Феокритом в миме «Колдуньи» (II, 114). Это дало возможность связать имя матери Феокрита с Косом и предположить, что Феокрит имел на Косе родичей со стороны матери. Эпитет «знаменитая», приложенный к имени матери, дает некоторое основание полагать, что она принадлежала к артистическому миру, может быть, была поэтессой, певицей или играла на каком-нибудь музыкальном инструменте, так как именно в этих кругах женщина могла пользоваться славой, как, например, та Главка, о которой Феокрит упоминает в IV идиллии (ст. 31).
Однако всех этих данных слишком мало, чтобы наметить хотя бы приблизительно биографию Феокрита и датировать его стихотворения. Исследования, посвященные этому вопросу, как бы вращаются в заколдованном кругу: из самих произведений берутся указания для датировки, а по этой гипотетической датировке располагают произведения. В зависимости от предположения, какой из энкомиев — к Гиерону или к Птолемею — написан раньше, одни ученые считают, что Феокрит сперва пытался остаться в Сицилии при дворе Гиерона, но, не достигнув успеха, решил попытать счастья в Александрии; другие, напротив, полагают, что он, потерпев неудачу в Египте, вернулся на родину к Гиерону. Хотя, как сказано, надежных данных ни для того, ни для другого предположения не имеется, но первое все же более вероятно: энкомий к Гиерону, относящийся к 70-м годам III в. до н. э. (Гиерон назван в нем не царем, а только доблестным воином), носит еще следы неопытной руки поэта; композиция энкомия довольно непоследовательна, да и сам поэт жалуется в начале послания на свою бедность, а в конце решительно заявляет, что он ни за что не расстанется с Харитами и пойдет только к тому в дом, кто примет и их. По-видимому, Феокрит в это время был еще молод и искал себе покровителя. Косвенным доказательством того, что главный период его литературной деятельности относится не к пребыванию в Сиракузах, служит и тот факт, что совершеннейшие творения его («Тирсис», «Колдуньи», «Праздник жатвы» и «Сиракузянки») имеют местом действия Кос и Александрию; не исключена, конечно, возможность, что поэт впоследствии вернулся на родину и уже там написал «Киклопа» и «Прялку».
Еще меньше известно нам о двух ближайших последователях Феокрита — Мосхе и Бионе,
Все сведения о них ограничиваются несколькими справками в словаре византийского лексикографа Свиды (X в. н. э.) и в схолиях к «Палатинской антологии», гласящих: «Следует знать, что имеется три поэта, сочинявших пастушеские стихотворения: Феокрит, Мосх Сицилиец и Бион Смирнский из местечка Флоссы.. . Мосх, сиракузский грамматик, ученик Аристарха; он—второй поэт после Феокрита, поэта, сочинявшего пастушеские стихотворения». «Это—поэт Мосх, один из так называемых пастушеских поэтов, из которых первый — Феокрит, второй этот самый Мосх, третий Бион Смирнский». (Схолии к «Палатинской антологии», IX, 440.) В стихотворении «Плач о Бионе», приписывавшемся Мосху, но едва ли принадлежащем ему, автор говорит о себе как об уроженце Авсонии, т. е. Южной Италии, а Биона называет пастухом и в то же время учителем поэзии и главой «дорийской школы» (ст. 11—12 и 84); себя он считает преемником Биона и упоминает о том? что Бион был отравлен. Однако вся хронология в этом «Плаче» настолько спутана (так, о смерти Биона плачет не только Феокрит, но и жившие еще раньше Филет и Асклепиад Самосский), и сам «Плач» настолько подражателен и компилятивен, что делать из него какие-либо выводы невозможно.
По всей вероятности, и Бион, и Мосх жили во 11 в. до н. э.
Все вышеприведенные гипотезы и разногласия по поводу биографий буколических поэтов не имеют существенного значения для оценки их литературного наследия, которое, несмотря на все его разнообразие, все же представляет собой стройное художественное целое, объединенное одним стилем и духом.
Стихотворения поэтов-буколиков дошли до нас в значительном числе рукописей; большинство их относится к XIV и XV вв., но имеются два списка XIII в., из которых один считается наилучшим. Третий список того же времени погиб при пожаре виллы одного падуанского богача, но его успел использовать филолог Марк Мусу ρ в своем издании стихотворений Феокрита в 1516 г., отличающемся от первого печатного издания (Альда Мануция) 1495 г. Как состав рукописей, так и порядок расположения стихотворений в них весьма различен; в некоторых из них имеются стихотворения Мосха и Биона, в других находятся только произведения Феокрита. Наиболее компактно выступает обычно группа чисто буколических стихотворений Феокрита; к ним часто присоединяют сильно отличающиеся от них мимы «Колдуньи» и «Сиракузянки». Расхождения между рукописями, хотя и весьма многочисленные, в большинстве случаев не затрагивают смысла текста по существу, а касаются форм слов и кое-где порядка стихов. Очень немногие стихи считаются утраченными и столь же малое число признано за позднейшие вставки. В общем та огромная работа, которая проделана филологами над буколическими поэтами, дала почти единый стройный, художественно целостный текст, не имеющий серьезных смысловых разночтений и не вызывающий крупных разногласий в толковании.
Надо упомянуть еще о том, что некоторые фрагменты из Феокрита найдены за последнее время на папирусах, датированных от I до V вв. н. э., причем крупных расхождений с текстом рукописей тоже не обнаружено.
В большинстве рукописей Феокриту приписывается тридцать более крупных стихотворений и двадцать шесть эпиграмм. Из этих тридцати стихотворений только двенадцать являются «пастушескими»; четыре можно назвать мимами, т. е. маленькими драмами; восемь — эпиллиями, четыре — лирическими стихотворениями; о двух энкомиях было сказано выше.
Биону приписываются: одна крупная поэма — «Плач об Адонисе», фрагмент эпиллия «Ахилл и Дейдамея» и восемнадцать маленьких стихотворений различного характера.
Мосху—эпиллии «Европа», «Эрос-беглец» и «Мегара», поэма «Плач о Бионе» и четыре эпиграммы.
До нас дошли не все произведения Феокрита: в словаре Свиды читаем: «Он написал так называемые пастушеские стихотворения на дорийском диалекте. Приписывают ему еще и следующие сочинения...» (следует девять названий); под некоторыми из них, вероятно, подразумеваются те небуколические стихотворения Феокрита, которые до нас дошли (например, гимны, песни, эпиграммы); о других — нет никаких сведений.
По вопросу о подлинности стихотворений буколических поэтов уже с XVIII в. среди исследователей происходила жаркая полемика; ему посвящена обширная литература, причем число стихотворений, которые брались под сомнение тем или иным ученым, довольно велико. Основания для сомнения в подлинности не всегда ясны: иногда таким основанием служит нахождение данного стихотворения в малом числе рукописей, и притом либо в более поздних, либо в плохо сохранившихся; иногда очень тонкие, но недостаточно систематические наблюдения над строем стиха и словоупотреблением; наконец — общеисторические, эстетические и даже морализирующие суждения. Занимаясь вопросом подлинности, нельзя упускать из вида, что мы имеем дело с эпохой, когда понятий авторского права и плагиата не существовало[486].
Кем же и когда был составлен тот «свод» произведений поэтов-буколиков, который через много веков дошел до нас в византийских рукописях? Есть основания предполагать, что сам Феокрит не издал сборника своих стихотворений и эпиграмм; это видно, например, из того, что его эпиграммы не попали в известный сборник Мелеагра (I в. до н. э.), который жил как раз «а Косе, несомненно знал бы их и включил в свой «Венок». По-видимому, ни в конце III, ни в течение II в. стихотворения трех поэтов-буколиков, к которым за это время присоединилось много подражательных произведений, не были объединены в сборник, и только в I в. до н. э., уже в Риме, к ним отнеслись с тем вниманием, которого они заслуживали; их стали усердно читать и комментировать. Именно от этого времени сохранилось множество схолий к отдельным стихам, правда, довольно бедных по содержанию, иногда просто пересказывающих прозой отдельные стихи, иногда разъясняющих, но тоже довольно беспомощно, дорические формы. Тогда же грамматик Артемидор и его сын Теон впервые собрали, систематизировали и издали все стихотворения Феокрита, вошедшие впоследствии в рукописи, а также все, что приписывалось Мосху и Биону. По-видимому, нет оснований сомневаться в том, что Артемидору действительно принадлежит эпиграмма, приписываемая ему в рукописях и замыкающая собой сборник эпиграмм Феокрита:
Музы пастушьи, досель в одиночку вы жили; отныне Будете в общем жилье, будете стадом одним. Этим двум филологам, а также Вергилию, который донес вти стихотворения до широких кругов римских читателей, мы и обязаны своим знакомством с «буколической Музой».
До сих пор, говоря о стихотворениях Феокрита, мы употребляли специальные термины—«буколика», «мим», «эпиллий». Однако наиболее распространенным термином, который обычно прилагается ко всем без различия стихотворениям Феокрита, а заодно и к произведениям его подражателей, является термин «идиллия»; а поскольку имеются еще и термины «эклога» и «пастораль», то необходимо вкратце дать обзор и разъяснение этих терминов.
Наиболее старинным из них является термин «буколика», он происходит от греческого прилагательного βουκολικός— «пастушеский» и, по-видимому, заимствован непосредственно из рефрена стихотворения «Тирсис»:
Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы! В греческом языке имелись разные названия для пастухов, пасших коз, овец или рогатый скот. Слово «буколический» происходит от греческого слова βουκόλος— «букол», пастух быков и коров. В схолиях к Феокриту есть забавное утверждение, что это название было выбрано потому, что «быки и коровы крупнее и важнее овец и коз»; впрочем, о том, что эти пастухи действительно пользовались большим уважением, чем все другие, не раз говорит и Феокрит; пасти же коз считалось занятием легким и пустым.
Греческий термин «буколика» был перенесен в Рим в форме carmen bucolicum и в этой форме прилагался к стихотворениям и Вергилия, и его подражателей — Кальпурния (I в. н. э.) и Немесиана (III в. н. э.). Он же возрождается у Боккаччо и Петрарки и переходит во Францию в форме «La Muse bucolique». Однако в римской, а потом и во французской литературе более употребительным становится термин «эклога», означавший сперва только «сборник» избранных мест, а потом и сборник небольших законченных стихотворений; это название, примененное к буколическим стихотворениям Вергилия, стало употребляться наравне с «carmen bucolicum». Позднее был введен термин «poesia pastorale» и был опять-таки усвоен во Франции, где слово «pastorale» стало применяться наравне с «eglogue», хотя под «eglogue» обычно стали понимать эпическую, а под пасторалью — драматизованную сцену из пастушеского быта.
Менее ясно происхождение термина «идиллия», буквально означающего «картинка» ( είδύλλιον )—уменьшительное от греческого «гТоск» —вид, образ. Он появляется впервые в схолиях к Феокриту, т. е. οή моложе термина «буколика» почти на двести лет, причем этот термин стал применяться уже ко всем стихотворениям Феокрита без различия их содержания. Чтобы не нарушать этой общепринятой традиции, при ссылках на отдельные стихотворения мы будем пользоваться этим термином, при анализе же содержания будем употреблять более точные термины—«буколика», «мим», «эпиллий», «энкомий» и т. д.
Термин «идиллия» (а также «эклога») имеет, однако, кроме своего буквального значения, очень важное побочное значение, происхождение которого интересно установить. В обиходной речи под словом «идиллия» понимают образ жизни, настроение или ландшафт приятный, безмятежный, мирный, но немного скучный; словами же «пастораль», «пастушок и пастушка» пользуются обычно с некоторой иронией, подразумевая под ними, помимо тишины и безмятежности, еще какой-то элемент фальши, манерности и маскарада.
Совершенно ясно, что это представление сложилось не на основании знакомства с Феокритом и даже не с Вергилием, а с французской пасторалью XVI—XVIII вв. Однако если подражатели сумели преувеличить и исказить какие-то черты оригинала, то эти черты в нем все же, видимо, должны быть налицо. В чем причина того, что живые и реалистические произведения Феокрита могли породить множество искусственных, даже фальшивых идиллий, эклог и пасторалей, может быть выяснено только после знакомства с содержанием и характерными чертами его творчества.
Каждый, кто знакомится с буколическими стихотворениями Феокрита, невольно задает себе вопрос, имеем ли мы здесь дело с подлинно народным творчеством или только с его имитацией? Насколько близки произведения Феокрита к греческому фольклору и насколько они являются литературной фикцией? Много труда было положено учеными на разрешение этого вопроса и, как часто бывает, наиболее правильным было признано решение, соединяющее в себе оба противоположных мнения.
Невозможно сомневаться в том, что Феокрит был знаком и хорошо знаком-—с народной поэзией; об этом свидетельствует сама композиция его буколик; основным типом их является «состязание» между двумя певцами, так называемое амебейное пение (от греческого наречия άμοφαοίς — «поочередно», «попеременно»). Эта форма художественных выступлений встречается не только в Греции, а у многих народов: в частности, именно в Южной Италии — как раз в той местности, где разыгрываются некоторые буколики Феокрита, — наблюдалась еще в XIX и XX вв. форма состязания в двустишиях, т. е. именно та, которая встречается в наиболее чистом виде в V идиллии. Эти двустишия, не связанные между собой и несложные по содержанию, — иногда шутливые, иногда содержащие в себе враждебные выпады против соперника, по всей вероятности. наиболее близки к тому чисто фольклорному образцу, который использован Феокритом. Подлинных образцов античного фольклора мы почти не имеем. Пример двустиший, объединенных общей темой, мы встречаем в великолепной песенке старого насмешливого жнеца Милона в X идиллии и во второй части состязания мальчиков в VIII, где двустишия связаны между собой довольно слабо. Объединение двух- и трехстиший общей лирической темой уже дает песенку, несколько напоминающую серенаду к возлюбленной, — образцы ее даны вХи в III идиллиях.
Более сложные перепевы — двух параллельных по содержанию «куплетов» — имеются в шуточном состязании в VI и в довольно слабой IX идиллиях (последняя считается «е принадлежащей Феокриту). Они же использованы во вводном диалоге в V идиллию, где Комат и Лакон спорят о том, где же им следует провести состязание, и расхваливают в параллельных выражениях два красивых ландшафта.
