Помоги проекту - поделись книгой:
— Угу, — подтверждает Оля.
— Мам, ну, когда, — ноет девчонка впереди, раскачивает двумя руками материн локоть.
— Десять человек осталось, Аллочка, — приглушая голос, уговаривает женщина.
Лиса тоже устала, шесть вечера уже, но держится с достоинством, презрительно смотрит на толстушку: позорница так ныть. Прислоняет лоб к витрине холодильника, тот гудит тихонечко, внутри скучные пирамидки из маргариновых пачек, кости в лотках. Но интересное уже просматривается за его мутноватыми стеклами — рядом с продавщицей в засаленном фартуке огромный пень, на котором иногда рубят мясо прямо при людях. Но сейчас мясо выносят откуда-то на легких железных лотках, уже разрубленное и разложенное по порциям, и пень пустует, весь в костяных кровавых крошках. Лисе жутко, но глаз не оторвать. И все сильнее тянет этими лотками с мясом, еще так пахнут железные поддоны в молочном, мокрые от молока, такой странный теплый запах.
— Я в туалет хочу, — вдруг решает Аллочка.
Женщина всплеснула руками, склонилась к ее лицу, горячим шепотом что-то быстро-быстро. У Аллочки полились слезы. Лисе ее уже жалко: бедняжка девочка. Между прочим, никакого туалета рядом нет — все под сваи соседнего дома бегают.
— Да успеете, — вмешалась мама. — Десять человек еще... восемь.
— Нас не пустят обратно, — женщина в растерянности смотрит на угрюмую толпу, покачивающуюся сзади. — Как пробираться...
— Да бегите уже, — папа в сердцах мотнул головой в сторону двери.
Девчонка зарыдала в голос. Мать, схватив ее за руку, с прощальным отчаянием взглянула на родителей, и они врезались в живую стену.
У продавщицы шапка ондатровая, а в горле халата кофта мохеровая, лимонная. Неожиданно она начинает работать быстрее: замелькали серые нарукавники, щелкают счеты, над их костяшками Лисе уже видны мокрые распухшие пальцы с широким золотым кольцом, звякает мелочь в блюдце. Родители проснулись, ожили. Папа подготовился: достал деньги, зажал их в кулаке. Мама все время поглядывает на него, строит жалобные рожицы, на девочку похожа. Лиса понимает: нервничает. Папа прикрывает глаза в знак поддержки: скоро-скоро, милая. Так он всегда.
Впереди три человека. Продавщица вдруг как заорет:
— Мясо всё на прилавке. Один лоток. Больше мяса не будет!
Что тут началось.
— Старшего продавца-а-а-а! — Лиса пружинила ладошками, зажимала и разжимала уши. — Заведующегооо!
Откуда-то скакнула тетка в цигейковой шубе вперед всех, визжала морковным ртом, что это безобразие, где народный контроль, где всё мясо, руки она раскинула над последним лотком, как птица, охраняла его от всех. Кто-то расстроенно сказал сзади: “Сволочи. Себе всё забрали. Ворюги”. Лиса ощутила, что вся толпа заметно подалась вперед, такое движение — одно на всех.
— Валера, — зычно и спокойно крикнула продавщица. — Милицию вызывай.
В дверях за ее спиной Валера в синем халате усмехался золотыми зубами, сложив руки на груди.
Мама совсем разволновалась, побледнела. Оля держала ее под руку, вытянув шею, пересчитывала людей, мясо. Глаза ее горели. Папа прижимал Лису спиной к коленям, иногда немного продвигаясь вперед. Делал такой маленький шажок.
— Нам не хватит, — мама одними губами.
Папа молчал, не отрывая глаз от прилавка.
Там на перекошенном алюминиевом лотке оставалось несколько малиновых кусков. Лиса тоже завороженно наблюдала, как продавщица подкладывала на полочку весов лист коричневой бумаги, сверху еще один, чтобы в серединке перекрылись: так потолще — потом ведь мясо в них заворачивать. Сверху к большому хорошему мясу всегда кидали заветренный грязный кусочек жира или жил, кость иногда. Никто не спорил — много хорошего нельзя, чтобы всем по справедливости.
— Всё, мяса три килограмма, — продавщица вытирает руки о грязный фартук поверх халата.
Старичок впереди пытается засунуть мясо, кое-как обернутое бумагой, в авоську, но та крутится, не желая открыться, пальцы его дрожат. Мама с Олей первые по очереди. Мама теснит старичка, сердится:
— Вы отойдете уже?
Сзади гудят, напирают, плачет ребенок. Откуда-то снизу вынырнула вдруг взмыленная женщина с девчонкой, платок съехал у нее с головы, глаза безумные. Ах, они и забыли о них совсем.
— Господи, — причитает женщина, не глядя на маму. — Господи, успели.
Теперь не видать им даже этих трех килограммов разнесчастных. Лиса с ненавистью смотрит на пуховую шапку под меховой.
— Неееет, — мама, вцепившись двумя руками в прилавок, вдруг сильно пихает женщину задом, выталкивая в сторону. — Не пущу, сказала.
— Чья очередь? — орет продавщица.
— Они не стояли, — молит ее мама, не обращая внимания на вой за спиной, на папины много рук, отдирающих ее от прилавка.
Она изо всех сил держится за него и кричит, кричит.
Возвращаться было холодно. Папа отправил их вперед, и Лиса с Олей, взявшись за руки, почти бежали, чтобы согреться. Белый шар луны больше утреннего, круглее. Никого вокруг — громко скрипит снег. Сначала Лиса еще оглядывалась на родителей: мама шла совсем больными шажками, папа вел ее, обнимая за плечи, — но за поворотом они пропали, и Лиса сказала:
— Так маму жалко.
— Дыши в шарф, — не сразу откликнулась сестра.
Сама Оля прикрывала рот варежкой.
— Оля, я тебе нравлюсь? — Лиса картинно поводит огромными снежными ресницами, край шарфа тоже в инее и пуховый платок у щек.
Завидев у колонки черную гладь скользанки, Лиса разогналась как следует и с удовольствием проехалась почти до конца ледяной полоски. Да что там мясо, главное, чтобы мама не расстраивалась, вот придут сейчас домой, будут ужинать, разговаривать, и все забудется, черт с ним, с мясом.
— Мамочка, я есть хочу, — выбежала Лиса навстречу родителям.
Ей хотелось отвлечь их — ведь так всегда радуются, когда она хорошо ест. Но мама сморщилась в меховой воротник, снова закрутилась к папе на плечо, зашлась там в рыданиях:
— Ничего нет. Я же ничего... Господи, почему... не война же.
Папа гладил ее, смотрел на задранное вверх лицо Лисы, по которому волнами все эти рыдания. Оля застыла в дверях кухни, тихо облокотившись о косяк.
— Так, ждите меня, — вдруг завопил папа, сдергивая с гвоздя ключи от сарая. — Никуда не девайтесь и не плачьте, хорошо?
Он осторожно отстранил маму и выбежал на лестницу. В раскрытую дверь уже снизу донеслось его:
— Ждите чуда-а-а-а!
Чудо было восхитительным. Папа притащил из сарая сотню пельменей и, не слушая маму, что праздник только завтра, варил их, напевая. Потом, покружившись в фартуке с большой дымящейся тарелкой, сделал шаг с подскоком к столу, где смеялись Лиса с Олей:
— стучали вилками девочки.
Мама, милая мама, с припухшими от слез глазами, махнула рукой и достала из холодильника шоколадную колбасу: пока едим, подтает. Лиса, вжав голову в плечи, мелко тряслась от счастья, тянулась своим компотом к взрослым рюмкам.
Соединили кружки, рюмки, стукнулись, папа сказал:
— Завтра великий день, девочки! Почти сегодня уже. Большой праздник — красный день календаря. 55 лет тому назад...
У всех горели щеки: у взрослых, у Оли, у самой Лисы. Она подняла на своих взгляд, затуманенный едой и теплом. Счастье компотом, пельменями разливалось, расходилось внутри.
Как же хорошо, как повезло, что я родилась в этой семье, в этой стране, думала Лиса.
Тебе и ежу погожу
На углу Восстания и Митавского давали мандарины. Варя ускорила шаг, стараясь опередить тетку в каракуле, спешившую через дорогу к концу очереди. Это ей удалось. Запыхавшаяся Варя спросила: “Кто последний?”, контролируя твердым локтем набежавшую сзади тетку. Стоя в очереди, чтобы не замерзнуть, она сжимала и разжимала пальцы в импортных сапогах на “манке”, постукивала нога об ногу, зарыв подбородок в английскую резинку шарфа, концы которого по моде доходили почти до колен. Валил снег, студеным холодом от земли, продавщица в халате поверх тулупа еле шевелилась.
— Я не буду стоять, — бросила Варя через плечо каракулевой тетке.
Та не удержалась и фыркнула ей вслед: “А так бежала!”
В Митавском переулке домов раз-два и обчелся. Маленький, уютный, он кажется тупиковым, но нет: у дома № 3, похожего на кусок шоколадной вафли, переулок резко бросается направо, вырисовывая букву “Г”. В падающих снежных хлопьях он почти сказочный, ганс-христиановский. Над окнами в четвертом этаже смеются каменные модерновые жабы. Ничего этого Варя не замечала. Задумчиво свернула под арку в глубину дворов, еще арка, не доходя до нужной парадной, спряталась за гаражик покурить. Продуктовые сетки опустила прямо на снег, достала пачку “Стюардессы”.
Она выкурила две сигареты подряд, уставившись в одну точку. Тяжело вздохнула, подняла сумки и направилась к дверям подъезда. Там на пороге, выпуская черного дога, топталась бабка в высоком меховом кепи, Варина мама сказала бы: “Хорошая такая шапочка, богатая”. Подозрительно оглядев Варю, хотела что-то спросить — а вы к кому, например, — но, запутавшись в поводке, передумала.
— Привет, — просипела Ника Светлова, с трудом толкая тяжелую входную дверь, цеплявшую дерматином за пол.
Коммуналка у Светловой — жуть: захламленные коридоры с нецелыми великами и санками по стенам, жирная пыль электросчетчиков, в туалете в шахматном порядке стульчаки на ржавых гвоздях. В кухне, мрачной от соседнего брандмауэра и водосточных труб, утлые тумбы почти вросли в пол, между рамами на закопченной вате — сухие гроздья рябины. Стекла окон уже навсегда в бурых разводах — не добраться до них и до рябины, не вымыть, не навести порядок: огромные рамы рассохлись, шпингалеты в краске по уши застряли в пазах.
— Квартира уникальная — нельзя нам ремонт, — смеялась Ника. — Здесь, куда ни плюнь, дворянские тайны начала века.
Ее муж, Владик, пожимая плечами, говорил, что в доходных домах, как у них, жили не только дворяне.
— Этот доходный респектабельный был, модный, к тому же мы на фасаде, — упорствовала Ника. — Бабушка говорила, что наш этаж полностью одна семья снимала. Очень даже высокородные ребята. Ремонтом всю ауру снесем нафиг.
Владик отвечал, что в семнадцатом году уже обо всем позаботились другие ребята, промежуточные.
Накануне он улетел в командировку куда-то в Липецк, а утром Ника проснулась с температурой под сорок. Дети были немедленно отправлены к бабушке, а Варя по телефону строго-настрого велела подруге не вставать, ждать ее к вечеру для куриного бульона и поддержки.
— Нету, что ли, никого? — усмехнулась Варя на фланелевую ночнушку, в которой Ника вышла ей открывать.
— Да пошли они, — отмахнулась та. — Лев Борисович на днях около моего борща себя резинкой от трусов хлопнул, а я им буду больная одеваться, чтобы в коридор выйти?
— Ты как? — Варя подпрыгнула, чтобы закинуть на полку шапку и шарф.
Похоже, что бывший плотник и вельможи “уникальной” квартирки были дылдами.
Снимая пальто, нашла глазами надпись на обоях у телефонного аппарата: “Сука Акулина 272-29-97”. Рядом за стенкой у Петровых скулила Дамка — хозяева запирали ее в комнате, когда уходили на работу.
— Все время сплю из-за температуры. Когда просыпаюсь, ползу на кухню чай заваривать. Там жалею себя, вою тихонечко. Вон как Дамка.
— Бедная, — Варя пыталась подобрать два одинаковых тапка из войлочной кучи у дверей.
— Плакать на самом деле сладко. Еще по правилам должен молчать телефон. Такое светлое чувство заброшенности. Но он разрывался все время, и тогда я не брала трубку.
— Поздравляю, — ответила Варя мрачно. — Твоя свекровь висит из-за этого на потолке, три раза мне на работу звонила. Причитает так, как будто твои дети уже осиротели.
— Да? — Ника ненадолго испугалась.
Потом она отмахнулась от невидимой Ксении Андреевны и продолжила, шаркая за Варей на кухню.:
— Ты обещаешь быть мне родной матерью?
— Да, дорогой Карлсон! — откликнулась Варя, вытаскивая из сетки курицу.
— О, беленькая. По два шестьдесят? Где ты ее взяла?
— В обед в гастрономе и те и те были. Но по рубль семьдесят пять... глаза бы мои не смотрели.
Варя подумала, что тоже не стала бы снимать трубку Ксении Андреевны. Особенно с температурой. Однажды она видела, как Никина дочь Аня выкрикивала бабушке, почему ей необходимо пойти в кружок без шапки: “Апрель, бабушка, на градусник посмотри, Соня без берета, я в окно видела, мне что, одной в шапке позориться”. Ксения Андреевна кровожадно вытирала руки о фартук, от которого пахло чем-то перетопленным, прогоркшим, подкачивала подбородком в скрипучем смешке: “Пой, ласточка, пой!”
Что до светлого чувства заброшенности — туфта все это. Варя понимала, что Ника не всерьез, но в этих словах слышались ей отголоски их с Владиком разговоров об особой питерской неприкаянности:
— Знаете, Варенька, ведь у нас даже у самых уравновешенных, самых везунков, мучится тонкий дух, скребется о чем-то несбывшемся в своей внутренней Монголии. Нет нам покоя. Как будто в нас какой-то изъян, не вдохнуть жизнь полной грудью. Тащим вот на своих плечах груз Федора Михайловича.
Только не надорвитесь. Варя стукнула курицей об огромный стол, старинный, конечно же. Ника любила рассказывать, что когда-то на нем уже с шести утра кухарки рубили битки, заправляли лампы, часами чистили подолы господ, пылища такая — даже на зубах песок, именно на него однажды положили недельную Нику, когда принесли из роддома на Петра Лаврова.
Ну, Ника еще ладно, но откуда у Владика тонкий дух с такой мамашей — вот вопрос.
Гору посуды в раковине венчал эмалированный ковш в засохших золотистых подтеках. Донышком вверх. Видимо, от Ники убежало молоко с маслом. Почему-то обидно было начинать именно с него.
— 38 и 9. А сейчас, думаю, больше, — донеслось в ответ.
Варя надела передник, чтобы не испачкать атласный черный батник, отжала кухонную тряпку, холодную, скользкую от жира, и принялась за дело. За спиной звякали какие-то склянки: детский запах анисовых капель, тревожный, муторный, запах то ли липкой болезни, то ли радостного выздоровления. Дымчатый кот терся о ее ноги.
— Пойду полежу, а то ты так грохочешь, — капризничала Ника. — Слушай, а почему ты такая надутая? Эй, ты чего?
Варя провела пальцем по полустертому ободку чашки.
— Вообще-то смешно.
Ника встрепенулась, в ее больных прикрытых глазах мелькнуло любопытство здорового человека.
Варя хмыкнула и выключила воду.
— Стою у ларька овощного на углу у тебя. Ну, Восстания с Митавским. Думаю, может, мандаринов еще. Вроде очередь небольшая. Тут бабка с палкой ковыляет на меня. Я ее не увидела, вся в этих мандаринах. Стою еще не в очереди, вплотную почти к ларьку, там места вообще нет. А ей меня обходить неохота, силы тратить. Она тогда между мной и ларьком протискивается и клюкой меня в грудь, в такой мерзкой кепке — знаешь, бабки иногда ходят? Больно ткнула и так спокойненько, на одной ноте: “Сука, проститутка”. И дальше похромала, даже не посмотрела на меня. Ну чё, я заревела.
Ника не выдержала и захрюкала от смеха. Варя улыбалась.
— Отличная ленинградская бабка. Не убитая еще. А ты, мой хороший... — Варя видела, что Ника выбирает слова.
Поделиться книгой: