Кейптаун, которого нет

Никто из нас не заметил, как догорела свеча. Я уснула, подложив под голову толстенную энциклопедию. В уютном гнездышке Фиджан было мягко и тихо, как в материнской утробе. И хотя книжная лавка никак не походила на мой открытый солнцу и ветрам глинобитный домик, в ту ночь не хотелось из нее выбираться.

***

Утро застало меня врасплох. Я проснулась от испуга, так как не услышала привычного дождя. В первую секунду решила, что снова нахожусь в далеком городе из прошлого, и сердце мое сжалось. Но в глазах понемногу прояснилось. Сладкий вишневый дымок рисовал под потолком затейливые спирали, и я наконец вспомнила вчерашний вечер.

Сонная, спустилась в магазин по стремянке. Фиджан сидела на стуле по-турецки, разложив на высоком табурете сыр и ржаной хлеб. Маленькими глоточками она пила зеленый чай, неспешно читала книгу и, конечно, курила.

– С добрым утром, – глядя на страницы, поприветствовала меня новая знакомая. – Как спалось?

– Хорошо, но я не поняла поначалу, где очутилась.

Фиджан улыбнулась:

– Милая, я этого не выяснила и за пару лет. Выпей чаю, – она придвинула ко мне наполовину полный стеклянный заварник.

– Спасибо, но мне пора. Халия, должно быть, волнуется.

Мне хотелось быстрее оказаться на улице. Затканная покрывалами, заполненная драгоценностями сокровищница Фиджан была, несомненно, прекрасна. Но это – только ее стихия, и находиться там долго становилось сложно. Дыхание сбивалось, мрачноватые стены начинали давить. Душа моя требовала ветра, соленых морских брызг, свободы.

– Что ж, иди, – кивнула она, не отрываясь от книги. – Но обещай вернуться.

– Я приду завтра, – заверила я. – Сразу же после работы. Хочу дочитать энциклопедию бабочек.

***

С тех пор я стала навещать Фиджан через день, всласть зачитывалась книгами, вела с ней долгие приятные разговоры. Но старалась не оставаться на ночь и не проводить в ее лавочке слишком много времени. Воздух там был чересчур густым, тягучим, в нем путались слова и буквы, свет преломлялся под причудливыми углами, и порой я боялась заглянуть за соседний стеллаж. Что за ним: дверь в другую комнату или в иной мир?

Фиджан нравилась мне, я полюбила чай со сладкими кусочками фруктов, который она неизменно заваривала. Ее резковатая улыбка стала частью моей жизни, а вывернутые наизнанку мысли казались простыми и ясными. Я понимала ее добровольное затворничество и не раз часами молчала рядом, просто наслаждаясь хорошей книгой или косым солнечным лучом.

Но чувствовалось в этой девушке нечто такое, что меня пугало. Временами глаза Фиджан стекленели, а пальцы не слушались, голос вдруг срывался на резкий крик, когда что-то ее раздражало.

Словно коллекционер, она окружала себя идеальными, созданными на свой вкус вещами. Все в ее дома имело для хозяйки смысл и ценность. Мне не позволено было переставлять книги, сметать с них пыль, гасить или зажигать светильники. А еще для нее я всегда должна была оставаться Ежени: задумчивой царевной из далекой лесной страны.

***

Однажды вечером, заглянув в книжную лавочку совсем рано, я увидела около дюжины людей, рассевшихся прямо на полу. Они курили трубки, пили вино и вслух декламировали стихи. Самой хозяйки нигде видно не было.

– Здравствуй, сестренка, – поприветствовал меня разомлевший от жары и табака юноша, сидящий у самой двери.

– Привет, – ответила я. – А Фиджан дома?

– Сегодня дома все, – протягивая мне стакан с вином, улыбнулся он.

Я отказалась и уже собиралась уйти, но услышала голос подруги:

– Ежени, выпей с нами вина!

– Не хочу, спасибо.

Она за руку провела меня в комнату и объявила во всеуслышание:

– Ежени пьянеет только от ветра. Познакомься, милая, перед тобой Общество Безнадежных Мечтателей.

Публика на подушках приветливо замахала мне руками.

– Останься, – попросила Фиджан, – я заварю тебе чаю.

Она и правда поставила на крошечную плиту свой заварник. Я тем временем разглядывала ее гостей. Здесь были красивые девушки, одетые в роскошные золотые хитоны, и парнишки в простых льняных брюках и стертых сандалиях, мечтательные молодые юноши с поясами из атласа и невероятными тюрбанами, странные особы, облаченные в длинные безобразные рясы серовато-бурого цвета.

– Каждую половину месяца мы собираемся, чтобы помечтать вместе, – продолжала свои объяснения хозяйка книжной лавочки. – У нас нет запретов – высказываем вслух любые фантазии, даже самые безумные.

– Здорово, – ответила я, принимаясь за чай. – А кто основатель вашего движения?

Они переглянулись заговорщицки, и тот самый юноша с заплетающимся языком ответил:

– Нет никаких основателей. Мечтатели существовали всегда. Чтобы стать одним из нас, достаточно лишь раз в жизни высказать вслух то несбыточное, что хранится в твоей душе. Мы мечтаем о большой любви, о снеге посреди Кейптауна, чтобы ожил великий морской змей, чьи клыки окаймляют побережье. Некоторые жаждут богатства и прочих глупостей, иным подавай воздушные замки…

– Присоединишься к нам? – поднимая бокал в мою честь, спросила Фиджан.

– Я не против, но совсем не знаю, о чем говорить.

– Разве у тебя нет безнадежных мечтаний?

– Хм, – я задумалась, – когда-то моей несбыточной мечтой было попасть в Кейптаун, и вот я здесь…

– И этим ты ограничишься? – воскликнула шатающаяся от вина девушка напротив.

– У меня есть и другие мечты, но их пока сложно описать словами. Знаете, когда невыразимо хочется чего-то, но ты не понимаешь, как это получить, не ведаешь, что именно понадобится для достижения цели? Но когда я наконец соберусь с мыслями, мечта начнет сбываться. – Я пожала плечами.

– Вот она, истинная безнадежная мечтательница! – с запалом крикнула Фиджан, подливая себе вина.

И все они выпили за меня.

– У нас нет правил, – шепнула она. – Хочешь тосковать о чем-то неизведанном, тоскуй, только делай это на всю катушку, чтобы быть уверенной, что живешь, не обманываясь.

– Идет, – кивнула я.

– Поприветствуем нашу новую сестру! – захлопала в ладоши Фиджан, и мечтатели подняли бокалы в третий раз.

***

То, что я поначалу приняла за стихи, были мечты членов нашего общества. Они произносили их торжественно, нараспев, словно поэмы. Иногда, чтобы показаться возвышенными, мечтатели говорили какую-то ерунду о недостижимых в своей божественности духовных высях, и тогда становилось забавно слушать их кичливые, разбавленные вином речи. Но я помню моменты, когда кто-то рассказывал совершенно искренне – о бесстрашных ветряных мельницах, о далеких зеленых лугах, которым не бывать в Кейптауне, о свежем румяном хлебе, выпеченном в самом начале сентября, о душном безумии пыльного придорожного городка.

Все мы мечтали по-разному, правом каждого было говорить правду или лукавить. Для мечтателей действительно не существовало правил: они говорили что хотели, не критикуя и подчас даже не слушая друг друга.

Я никогда не пила с ними вина, только чай. Наверное, потому мысли мои оставались ясными. И всякий раз, когда я слышала о чьей-то прекрасной утопии, она вдохновляла меня. Словно платье, я примеряла мечту, почти становилась ее обладательницей. Но затем, по пути домой или лежа ночью на маленьком топчане, понимала: она не моя, и ее воплощение не принесет ни счастья, ни даже чувства полноты.

Мне кажется, многим мечтателям, чьи души еще не окрепли, было опасно находиться там, но меня наши встречи научили отличать от своих чужие грезы, уважать их красоту и при этом не желать так же страстно.

Что касается Фиджан, она тоже часто молчала. Похоже, происходящее являлось для нее таинственной игрой, полной ритуалов и церемоний. Словно среди своих книг, расставленных по ведомому только ей порядку, бродила эта девушка среди нас, поправляя наши одежды, слова и мысли. Ей нравились самые безумные идеи мечтателей, такие она всегда поддерживала вином и аплодисментами. Но Фиджан не жила ими, как многие, приходящие в ее лавочку. Пожалуй, мою подругу тоже стоило назвать безнадежной мечтательницей, но гораздо более изощренной. Ведь все наше маленькое общество было только узором, картиной на ее стене.

***

– Сегодня мы отправляемся к морю, – сообщила однажды вечером Фиджан, когда я заглянула к ней почитать и выпить чаю. – Будет много ветра, воды… Все как ты любишь.

– Иду с вами, – тут же кивнула я.

В лучах ярко-алого заходящего солнца мы спустились к побережью. Чтобы остаться в одиночестве, пришлось отойти далеко от пляжей и подняться в гору, оставив шумный Рыбацкий квартал позади.

Предвкушая чудесный вечер, мы расстелили на земле пестрые покрывала, я захватила немного фруктов, которые перед уходом вручила Халия.

– Будем ждать, – мечтательно раскинувшись на одеяле, сказала моя подруга.

Долго томиться не пришлось; через пару минут к нашему пикнику стала слетаться разношерстная публика.

Честно говоря, я узнавала далеко не всех. Ведь мечтатели все время выглядели по-разному. Но сегодня среди них виднелось довольно много знакомых лиц.

– Вина! – попросил кто-то, и пир начался.

Здесь у моря как-то неловко было говорить глупости, поэтому фантазии, озвученные в тот вечер, оказались простыми и чистыми.

– Почему вы называете себя тайным обществом? – поглаживая рукой белый песок, спросила я. – Разве кто-то запрещает вам собираться?

– Конечно, нет, – пожала плечами Фиджан. – Кому понадобится горстка детей, безобидно мечтающих, к тому же каждый о своем?

– Тогда зачем?

– Просто так интереснее. Будь в этих краях халиф или шах, который преследовал бы нас… О! – Она вскочила и впервые за долгое время продекламировала вслух: – Вот бы нам под страхом смерти запретили встречаться! Какими бы осмысленными, значимыми стали тогда сходки! И пусть бы нас травили, бросали в темницу, наказывали за наши мечты… Во имя них братья и сестры стерпели бы все… Но увы, мы – свободны… – грустно закончила она, плюхнувшись на одеяло.

– Что тебя гложет? – попыталась узнать я.

– Ничего, совершенно ничего… Почему ты не пьешь вина? – внезапно рассердилась Фиджан. – Неужели ты не сестра нам?

Я задумалась. Мне нравились встречи мечтателей, но было ясно – рано или поздно придется оставить их. Слишком чуждо мне было пафосное выкрикивание заветных желаний в толпу, пусть даже она величала себя священным союзом.

– А давайте соберем этим вечером урожай? – прервала мои мысли наша вдохновительница.

Вокруг стало тихо. И только спустя минуту все начали переговариваться одобрительно, понизив голос и, словно преступники, оглядываясь по сторонам.

Как в трансе, мечтатели одновременно встали, собрали вещи и гуськом двинулись по тропинке прочь от моря.

– Куда мы идем? – цепляясь на крутом подъеме за рукав рубашки Фиджан, спросила я.

Синяя кейптаунская ночь уже успела накрыть нас плотным мягким одеялом.

– В Бахче-Ар – Сад Желаний, – таинственно ответила мне подруга.

Глава 3. Чай в Саду Желаний

Сад Желаний невозможно было увидеть, находясь за его пределами. От моря и добропорядочных районов Кейптауна его заслоняли невысокие скалистые отроги. Весь Бахче-Ар умещался в две-три длинные извилистые улочки, потерявшиеся среди древних хребтов Кейптаунских гор. Попасть туда можно было только по шаткой тропинке, что петляла среди колючих кустов. Это также был единственный путь, чтобы выбраться из Сада Желаний, потому что все его дороги заканчивались тупиками, а узкие деревянные домики в несколько этажей жались прямо к скалистым стенам.

– Из-за того, что Сад спрятан между утесами, здесь всегда темно, – полушепотом проговорила Фиджан. – Даже в полдень в него почти не заглядывает солнце.

Я старалась не разговаривать, полностью сосредоточившись на крутом подъеме. И вот впереди показались чугунные ворота.

– Пришли… – выдохнул кто-то из мечтателей.

Будто воры, они крались сквозь распахнутые настежь черные створки и исчезали в дымном мраке Бахче-Ар.

Я осторожно дотронулась до тонких чугунных решеток. Их украшали кованые виноградные лозы, пятиконечные звезды с кружевными лучами, нежные полумесяцы и даже сверкающие в чернилах ночи золотые солнца.

Чтобы не потеряться, я поспешила за удаляющейся подругой.

Хотя возле каждого домика в Саду Желаний горели огни, квартал выглядел темным и зловещим. В воздухе сильно тянуло горьковатым кофейным запахом, смешанным с ароматом аниса.

Из некоторых окон доносилась громкая музыка, смех; другие наоборот – стояли притихшие, тускло посвечивая таинственными огоньками сквозь закрытые ставни.

– Куда мы идем? – с тревогой спросила я.

Но моя провожатая только указала рукой в темноту. Она все брела, механически сворачивая, ориентируясь на ощупь или отмеряя шаги во мраке.

И вот наконец мы остановились у двухэтажного дощатого домика с широкой открытой верандой. Прямо здесь, на подушках, удобно расположилась добрая половина мечтателей.

Фиджан разулась и вошла в лавочку. Следуя за ней, я попала в душный полумрак тесной комнаты, заставленной низенькими столами, полками с колбами и пробирками. Практически весь пол застилали ковры и подстилки, на которых сидели или лежали люди.

Их глаза были закрыты, дыхание – безмятежно, как будто они крепко уснули, но по безумным улыбкам на лицах, по сжимающимся в редких судорогах пальцам я видела – это не сон.

Лавируя среди оцепеневших тел, мы с Фиджан вошли в темную каморку, где за стойкой нас встретила приземистая безликая фигура:

– Госпожа Фиджан, – залебезил скрипучий голос, – чего желаете?

– Того же, что и мои друзья, Илаш, – повелела она, бросив на прилавок бархатный мешочек с монетами. Он успел жалобно звякнуть, прежде чем скрылся в бездонных карманах торговца кофеумом.

– Идем! – моя подруга поспешно выбралась из духоты чулана и, подхватив для нас несколько подушек, устроилась на террасе.

– Что они делают? – спросила я, глядя на братьев и сестер, блаженно раскинувшихся на одеялах.

– Мечтают, – с улыбкой ответила Фиджан.

– Мне казалось, чтобы делать это, нужна ясная голова…

– Фантазировать можно по-разному. – Она приняла из рук кланяющегося владельца лавочки узкий стеклянный сосуд, округлый на конце. – И кофеум – только один из способов.

Мечтательница ловко прикрутила к горлышку колбы длинный шланг и глубоко, с наслаждением вдохнула тягучий дым.

– Ты еще не понимаешь, что со временем грезить становится все сложнее. Мир вторгается в твои мысли, отнимает силы. Потому так сладко расслабиться, не думать ни о чем, отдаться на волю неразбавленных городским шумом чистых фантазий.

Я с недоверием смотрела на нее и видела, как глаза Фиджан постепенно стекленели, как неотвратимо они теряли глубину, делались совсем кукольными. Мне стало страшно за подругу, но она все не унималась: