«Руки хлесткого ветра протиснулись сквозь вечер мохнатый…»
Руки хлесткого ветра протиснулись сквозь вечер мохнатый И измяли физиономию моря, пудрящагося у берегов; И кто-то удочку молний, блеснувшую электрическим скатом, Неловко запутал в карягах самых высоких домов. У небоскребов чмокали исступленные форточки, Из взрезанной мостовой выползали кишки труб, На набережной жерла пушек присели на корточки, Выплевывая карамелью ядра из толстых губ. Прибрежия раздули ноздри-пещеры, У земли разливалась желчь потоками лавы, И куда-то спешили запыхавшиеся дромадеры Горных хребтов громадной оравой. А когда у земли из головы выпадал человек, Как длинный волос, блестящим сальцем, – Земля укоризненно к небу устремляла Казбек, Словно грозя указательным пальцем. «Над гневным лицом бульваров осенневших…»
Над гневным лицом бульваров осенневших Вскинуты веревочной лестницей трамвайные молнии гулко, И стая райских пичужек, на огненные верна витрин прилетевших, Запуталась бешено в проволоке переулков, И в железно-раскиданном городом блеске Море вздыбило кулаки разъяренных валов, И сморщенное небо в облачно-красной феске Оперлось на упругие дымы фабричных клыков. И небо расточало ураганы, как пинки свирепые, Сбривая зеленую бороду провинций быстротой, А солнце скакало смешно и нелепо, Нагло покрикивая, как наездник цирковой. И в этом дзенькании сквозь гребни смеха, Где бросали в тунели поезда электрической тройкою взгляд – Звуки строющихся небоскребов – это гулкое эхо Мира, шагающего куда то наугад. «Вежливый ветер схватил верткую талию пыли…»
Вежливый ветер схватил верткую талию пыли, В сумасшедшем галопе прыгая через бугры. У простуженной равнины на скошенном рыле Вздулся огромный флюс горы. Громоздкую фабрику года исцарапали, Люди перевязали ее бинтами лесов, А на плеши вспотевшего неба проступили капли Маленьких звезденят, не обтертые платком облаков. Крылья мельниц воздух косили без пауз, В наморднике плотин бушевала река, И деревня от города бежала, как страус, Запрятавши голову в шерсть тростника. А город приближался длиннорукий, длинноусый, Смазывающий машины кровью и ругней, И высокие церкви гордились знаками плюса Между раненым небом и потертой землей. «Безгрудой негритянкой прокинулись черные пашни, веснея…»
Безгрудой негритянкой прокинулись черные пашни, веснея, Сквозь женские зрачки, привинченные у оконного стекла, И пляшущая дробь колес, набухая и яснея, По линолеуму коридора и по купэ протекла. А юркая судорога ветра зашевелила шершаво Седые пряди берез над горизонтным лбом, И из прически выскакивал, с криком «браво», Зеленой блохою лист за листом. И огромной заплатой на рваной пазухе поля В солнце вонзился вертикальный плакат папирос, И кисть речной руки, изнемогшая в боли колик, Запуталась в бороде изгибистых лоз. А в женщине, как в поезде, дремали крылья апашки, Полдень обшарил ее браслетные часы, И локомотив, подходя к перрону, рассыпал свистков мурашки И воткнул поверх шпал паровые усы. «Сгорбленное небо поджало губы и без смеха, без шуток…»
Сгорбленное небо поджало губы и без смеха, без шуток Обшарило мир черными перчатками сердитых ночей, А трамвай занозил свой набитый желудок Десятком угрюмых, спешащих людей. Мягким матрацем развалилась ночь-усталка И обмуслила лунной слизью ораву домов, Которым сегодня особенно жалко Забыть удары исступленных молотков. В загородном парке сумрак вынул свой плотничий резак Чтобы сгладить шероховатые абрисы ели. Я слышу, как щелкает внутри меня мерный Кода́к, А женщины говорят, что это сердце ворочается в постели. Я только что повзрослел, я еще пахну лаком и клеем, Но уже умею в мысль вдавить зубы острых слов. Давайте, ласкающим в глаза неосторожно свеем Легкие морщинки ночных голосов! Мы знаем: все вопли, все вскрики, проклятья и всхлип Неумеющих плакать над пудрой безмолвья, – Это только огромный, колоссальный скрип Земной оси, несмазанной кровью. Священный сор войны
Война
Трамплин зенита вскинул солнце в купальню неба И оно заплескалось среди волн облаков… Голосом глухим, задрапированным в траур крепа, Война запела под аккомпанимент лязгнувших штыков. Обтирая со лба пот, на кровь похожий, Платком из марли и из бинта, Лицо изморщила окопами у придорожий, Причастилась набожно у Красного Креста. Лишь я, война, одна свободна! Броском чугунного ядра Я, старая, пускаю ко́ дну Дредноуты и крейсера. Покрыв туманом, как шинелью, Мой хриплый, старческий коклюш, Простым плевком моим – шрапнелью – Оплевываю сотни душ. Зрачок мой слишком черный взглянет – И в миг, за сотни верст, там, в городах, Листок газетный черным станет От объявлений о похоронах. Когда ж, устав от грузных гирь, Я кровью пропотею, на копье, Чтоб высушить, в знак перемирья, Развешу мокрое белье, – Что ж, радуйтесь вы флагам этим, На кладбищах вы вздох на вздох Кладите и твердите детям, Что победил войну ваш бог! Но, человек, страшись меня ты! Не спорь с хрипящею войной! Настанет день – и, как гранату, Я в Марс метну ваш шар земной! Франция
Да! И в тебя дым пушек куцый Впился, свиреп и дальнозорк, – Котел европных революций И грез народных мрачный морг! Вот – конь войны развеял гриву Из дыма, зарев и клинков… Страна забыла, что игрива Была в шампанском кабаков. Вчера кричала, браво ты же Кокоткам пляшущим вдогон, – Сегодня на висках Парижа Синеют локоны знамен. Не для того-ль, с лицом суровым, В полях от пули пал солдат, Чтоб здесь Наполеоном новым Назвался новый Герострат? – Нет! На постели из заводов И фабрик, павших под огнем, Ты родила в щемящих родах Весть о победе над врагом! Пусть в желти огненных закатов Ярчеет мутный диск войны, Пусть мало доблестных солдатов, Как шариков в крови страны, – Утешься! Знай в бреду мучений, Что прусской злобственной осе Не вырвать жало наступлений, Завязшее в твоей красе; Что надо ждать, что час от часа Миг ближе, тихнет ураган… Рука французского Эльзаса Излечит боль парижских ран! Англия
И вам событий красных горло Хрипит о том-же, моряки… Но холодны глаза, как жерла, И в них, как бомбы, спят зрачки. Вы, пленники свобод, способны И смерть спокойствием пленить! На суше вы – но мореводны, В морях – но влюблены вы в твердь! За вами может Лондон в саже – О, полный золотом живот Страны! – забыв про лагерь вражий, Сверять с приходами расход. И даже в этот год всебольный, Когда мир крутится, горя, Вам трубка, шарф и мяч футбольный Нужней, чем нам слова…; Вам суждено судьбою темной Стереть следы немецких лиц, Как бы резинкою огромной, С бельгийских порванных страниц. И, где Ламанш уставший, в мыле, К вам обернул вспененный лик, Там остров свой вы превратили, На зло природе, в материк. Но все же взор английский брошен Туда, через пролив глухой, Где луг искусств всемирных скошен Смертельной прусскою косой. К востоку с запада стремится Земля, и вы, подвластно ей, Туда же обратили лица Свои и гулких батарей. Вы – в нашей европейской ране – Выздоровления залог… Вы кинуты, о, англичане, Земным движеньем на восток! Галиция
Март… Косматые Карпаты… Серым пеплом снег обвис… Искрами летят со ската. Красные мадьяры вниз. И гусаров пламя гасло, Словно в пепельницах, там – Возле Дукло, возле Ясло, По долинным темнотам. Там Галиция, как нищий, Прислонясь плечом к Руси, В трауре и в пепелище, Шепчет: «Помоги! Спаси!» О, сестра Бельгийской Польши, Польской Бельгии сестра! Не должна бояться больше Ты венгерского костра! Видишь – Таубе набеги!.. Что-ж, гремучий голубь, рей!.. Это Венгрия в ковчеге Выпускает голубей. Не Червонною, а Серой Ты приникла к нам, страна, Причастившись с кроткой верой Здесь военного вина. И теперь, бреди же к хатам, С песнями садись к окну: Ты не будешь Араратом Будапештскому челну. Галиция
«Болота пасмурят туманами, и накидано сырости…»
Болота пасмурят туманами и накидано сырости Щедрою ночью в раскрытые глотки озер… Исканавилось поле, и зобы окопов успели вырасти На обмотанных снежными шарфами горлах гор. И там, где зеленел, обеленный по-пояс, Лес, прервавший ветровую гульбу, Мучительно крякали и хлопали, лопаясь, Стальные чемоданы, несущие судьбу. О, как много в маленькой пуле вмещается: Телеграмма, сиротство, тоска и нужда! Так в сухой H2O формуле переливается Во всей своей текучи юркая вода! По прежнему звонкала стлань коня под безжизненным, Коченеющим, безруким мертвецом; А горизонт оковал всех отчизненным Огромным и рыжим обручальным кольцом. И редели ряды, выеденные свинцовою молью, И пуговицы пушечных колес оторвались от передка.. А лунные пятна казались затверделой мозолью, Что луна натерла об тучи и облака Галиция
«Как конверт, распечатана талая почва…»
Как конверт, распечатана талая почва… Из под снежных проглядов – зеленый почерк весны… Всюду, всюду одно. Сквозь вихри и ночь вы Душите простые и вечные сны. Всегда и всюду. И в словах молитвы Утерянной с детства «……» И в блестких взрывах «……» Я вижу, Евгения, отсвет ваш. Знаю, что солнце только огненная точка, А лучи пряжа развернутого мотка И это пряжа от вашей черноглазой почки До моего посеревшего зрачка. Даже здесь, где в пушечном, громоздящемся калибре Машет белым платком, расставаясь с дулом, ядро, Где пулемет выкидывает стаи стальных колибри, – Я только о вас. Всегда. Остро. Стрекочет в небе аэро стройное, Как осколок боя залетевший в тыл, – Это вы перепечатываете на машинке, спокойная, Мой безалаберный, но рифмованный пыл. Даже в вялых движеньях умирающих, скорбящих, Уходящих с непокрытою головой в облаковую тень, – Я вижу только то, что здесь настояще: Эта медлительность, облеченная в вашу лень. Всегда и всюду. Сквозь гранитные были, Сквозь муаровые бредни, в которых мир возрос, Вижу вас, промелькающую на аутомобиле, И в раковинах ресниц пара черных роз. Остро и вечно. В грохоте, в гуле, В тишине. Повсюду. Одно, как одни… Даже прямо в грудь летящая пуля Шепчет, как вы: «Милый! Усни!» Галиция
«Побеги фабричных труб в воздухе выбили…»
…Побеги фабричных труб в воздухе выбили Застылый, отчеканенный силуэт торчком И на этом фоне, как будто грозящих далекой гибели, Город пробужен телеграфным щелчком. В суматохе люднеющих улиц, где каждый к другому приклеен, Электрической жидкостью, вытекшей из редакционных колб, Душа намазана свеже-зернистой радостью у окон кофеен, Вздрогнувших от ура нависающих толп. Напряглись стальные телефонные нервы, Площадь не могла всех желающих обнять; Стучали сердца, у которых в первый Война сумела парное чувство отыскать. Даже небо, сразу уставшее бродить по́-миру, Подошло, наклонилось и просится в стекло, Туда, где, на липкую краску газетного номера, Сотни взблеснувших зрачков натекло. Время скосило на циферблате мгновений сотни, Воздух был пробит криками и не успевал уснуть И каждая маленькая, узкая подворотня Выросла и вытянулась, чтобы, как все, вздохнуть. И порой из огромной ползущей толповерти, Как из бутылки пробка, шапки взлетали с голов, Словно это плевки в лицо изможденной смерти, Осторожно выглядывавшей из сугробов облаков. И комками приветствий встречались вагоны, Глядящие строго и упорно из своей глубины, Везущие раненых, слезы и стоны, – Этот слишком драгоценный сор войны. Сергею Третьякову
Что должно было быть – случилось просто, Красный прыщ событий на поэмах вскочил И каждая строчка – колючий отросток Листья рифм обронил. Все, что дорого было, – не дорого больше, Что истинно дорого, – душа не увидит… Нам простые слова: «Павший на поле Польши» Сейчас дороже, чем цепкий эпитет. О, что наши строчки, когда нынче люди В серых строках, как буквы, вперед, сквозь овраг?! Когда пальмы разрывов из убеленных орудий В этих строках священных – восклицательный знак! Когда в пожарах хрустят города, как на пытке кости, А окна лопаются, как кожа домов, под снарядный гам, Когда мертвецы в полночь не гуляют на погосте, Только потому, что им тесно там. Не могу я; нельзя. Кто в клетку сонета Замкнуть героический военный топ?! Ведь нельзя-же огнистый хвост кометы Поймать в маленький телескоп! Конечно, смешно вам! Ведь сегодня в злобе Запыхалась Европа, через силу взбегая на верхний этаж… Но я знал безотчетного безумца, который в пылавшем небоскребе Спокойно оттачивал свой цветной карандаш. Я хочу быть искренним и только настоящим, Сумасшедшей откровенностью сумка души полна, Но я знаю, знаю моим земным и горящим, Что мои стихи вечнее, чем война. Вы видали на станции, в час вечерний, когда небеса так мелки А у перрона курьерский пыхтит после второго звонка, Где-то сбоку суетится и бегает по стрелке Маневровый локомотив с лицом чудака. Для отбывающих в синих – непонятно упорство Этого скользящего по запасным путям. Но я спокоен: что бег экспресса стоверстный Рядом с пролетом телеграмм?! (Марш)
Где с гор спущенных рощ прядки, Где поезд вползает в туннель, как крот, – Там пульс четкий военной лихорадки Мерный шаг маршевых рот. Идут и к небу поднимают, как взоры, Крепкие руки стальных штыков, – Бряцают навстречу им, как шпоры Лихого боя, пули стрелков. В вечернем мраке – в кавказской бурке С кинжалом лунным, мир спрятал взгляд… В пепельницу котловин летят окурки Искусанных снарядами тел солдат. Ясло
«Бой хромой, ковыляющий, с губою закушенной…»
…Бой хромой, ковыляющий, с губою закушенной, В злобе и в ярости уплелся в даль пожирать полки, А здесь так ненужно, в тиши обезоруженной Блестит штык лунного луча и сталь реки. Только бред опавших… Только глина черствая… Да розовые трупы проросли сквозь луг… А бой разбежался, и аркою семиверстною Бризантный чемодан чертит свой пламенный полукруг. Там все настоящее, а здесь раненое, игрушечное, Я лежу, как кукла с разломанной головой, А там, в синеющем далеке, водною пушечною Бьет о мол безмолвия неприятельский прибой. Все крутись, все вскружайся, мечись в динамике, Цепь и над нею огненный мотив, Словно крыша, а выше – нагибается небо в панике, Сумасшедшее небо с бинтом млечного пути. Созвездья, трещите, как взрывы шрапнели! Луч луны, живот мой вспарывай! О, коли-же острый штык луны! Но мерно машет птичье зарево, Как злобный арьергард войны. «Там, где дома оборванней…»
Там, где дома оборванней, Не умея разогнуть спину двух этажей, Где в вокзальных волнах масла и ворвани, Скользят лучи фонарных ножей, – И там, где в сырых подчердачных гнездах Пищит, как галчата, нищета, Зацветай же в Москве порохом воздух И война-мотовка молниями подписывай счета! А сейчас Для вас Молния только подвязка, На толстых ногах дождевых туч; А гром – это только трясется связка У …… за поясом и позвякивает от рая ключ. Смотри небо розовым восходит восточно, Между жизнью и смертью и блохе не скакнуть! Надо здесь или там, но точно, точно Узнать, чем дышит воснях ваша грудь! И когда время волосы ваши покроет слоем извести, Очень сходной с цветом савана и кладбищенских дев, Увидящий будущее – бесшабашно высвисти Фривольной шансонетки гривуазный напев. Есть белый и черный и сомнителен серый! Шлеп жизни в халате – лишь поэтовый бред. Тому, что на небе земное счастье есть – возневеруй! Не хочешь? Бормочешь шатливое нет! Мечтаешь увидеть обманчивый Китеж Розовый, как детская с пологом кровать! Поймите, родные, поймите, поймите ж, Что нельзя безногого учить хромать! Тогда надо грохнуться безвзгдядно наземь, Не видеть в закате краски боевых жил, Забыть, что мы все по шару лазим, Цепляясь за сетку градусов, чтоб не свалиться вниз без сил! Там, где безчисло людей, как страницы живые Вглубилось в грязный переплет земли, Для того, что когти ядра огневые Их растрепать, оторвать не могли, – Там светит то же солнце брусвянеющее, То же огромное, обручальное с живым кольцо! Ну, что ж! Быть спокойными смеющие! Рассмейтесь вы этому солнцу в лицо!
