Автомобилья поступь

«Порыжела небесная наволочка…»

Порыжела небесная наволочка Зо звездными метками изредка… Закрыта земная лавочка Рукою вечернего призрака. Вы вошли в розовом капоре. И, как огненные саламандры, Ваши слова закапали В мой меморандум. Уронили, как пепел оливковый, С догоревших губ упреки… По душе побежали вразбивку Воспоминания легкие. Проложили отчетливо рельсы Для рейсов будущей горечи. Как пузырьки в зельтерской, Я забился, зарябился в корчах. Ах, как жег этот пепел с окурка Все, что было всегда и дорого! Боль по привычке хирурга Ампутировала восторги.

«Вы вчера мне вдели луну в петлицу…»

Вы вчера мне вдели луну в петлицу, Оборвав предварительно пару увядших лучей, И несколько лунных ресниц у Меня зажелтели на плече. Мысли спрыгнули с мозговых блокнотов. Кокетничая со страстью, плыву к Радости и душа, прорвавшись на верхних нотах Плеснула в завтра серный звук. Время прогромкало искренно и хрипло. Ел басовые аккорды. Крича с Отчаяньем, чувственность к сердцу прилипла, И, точно пробка, из вечности выскочил час. Восторг мернобулькавший жадно выпит. Кутаю сердце в меховое пальто. Как-то пристально бросились Вы под Пневматические груди авто.

Веснушки радости

Владиславу Ходасевичу

Вечер был ужасно туберозов, Вечность из портфеля потеряла morceau И, рассеянно, как настоящий философ, Подводила стрелкой физиономию часов. Устал от электрических ванн витрин, От городского грамофонного тембра. Полосы шампанской радости и смуглый сплин Чередуются, как кожа зебр. Мысли невзрачные, как оставшиеся на-лето В столице женщины, в обтрепанных шляпах. От земли, затянутой в корсет мостовой и асфальта, Вскидывается потный, изнурительный запах. У вокзала бегают паровозы, откидывая Взъерошенные волосы со лба назад. Утомленный вечерней интимностью хитрою, На пляже настежь отворяю глаза. Копаюсь в памяти, как в песке после отлива, А в ушах дыбится городской храп; Вспоминанье хватает за палец ревниво, Как выкопанный нечаянно краб.

«Мы пили абсент из электрической люстры…»

Мы пили абсент из электрической люстры, Сердца засургученные навзничь откупорив. Потолок прошатался над ресторанной грустью И все завертелось судорожным кубарем. Посылали с воздухом взорную записку, Где любовь картавила, говоря по французски, И, робкую тишину в угол затискав, Стали узки Брызги музыки. Переплеты приличий отлетели в сторону, В исступленной похоти расшатался мозг. Восклицательные красновато-черны! Они исхлестали сознанье беззастенчивей розог. Все плясало, схватившись с неплясавшим за́-руки, Что то мимопадало, целовался дебош, А кокотка вошла в мою душу по контрамарке Не снявши, не снявши, не снявши кровавых галош.

«Бледнею, как истина на столбцах газеты…»

Бледнею, как истина на столбцах газеты, А тоска обгрызает у души моей ногти. На катафалке солнечного мотоциклета Влетаю в шантаны умирать в рокоте. У души искусанной кровяные заусенцы И тянет за больной лоскуток всякая. Небо вытирает звездные крошки полотенцем И моторы взрываются, оглушительно квакая. Прокусываю сердце свое собственное, А толпа бесстыдно распахивает мой капот. Бьюсь отчаянно, будто об стену, я О хмурые перила чужих забот. И каменные проборы расчесанных улиц Под луною меняют брюнетную масть. Наивно всовываю душу, как палец, Судьбе ухмыльнувшейся в громоздкую пасть.

«Кто-то на небе тарахтел звонком…»

Кто-то на небе тарахтел звонком и выскакивала Звездная цифра. Вечер гонялся в голубом далеке За днем рыжеватым, и за черный пиджак его ло- вила полночь, играя лупой в бильбокэ. Все затушевалось и стало хорошо потом. Я пристально изучал хитрый крап Дней неигранных, и над витринным шопотом Город опрокинул изнуренный храп. И совесть укорно твердила: Погибли с ним – И Вы и вскрывший письмо судьбы! Галлюцинация! Раскаянье из сердца выплеснем Прямо в морду земле, вставшей на дыбы. Сдернуть, скажите, сплин с кого? Кому обещать гаерства, царства И лекарства? Надев на ногу сапог полуострова Аппенинского, Угрюмо зашагаем к довольно далекому Марсу.

«Мозг пустеет, как коробка со спичками…»

Мозг пустеет, как коробка со спичками К 12 ночи в раздраженном кабаке. Я Память сытую насильно пичкаю Сладкими, глазированными личиками И бью сегодняшний день, как лакея. Над жутью и шатью в кабинете запечатанном, Между паркетным вальсом и канканом потолка, Мечется от стрел электрочертей в захватанном И обтресканном капоте подвыпившая тоска. Разливает секунды, гирляндирует горечи, Откупоривает отчаянье, суматошит окурки надежд. Замусленные чувства бьются в корчах, А икающая любовь под столом вездежит.

«На лунном аэро два рулевых…»

На лунном аэро два рулевых. Посмотрите, пьяная, нет ли там места нам?! Чахоточное небо в млечных путях марлевых И присыпано ксероформом звездным. Зрачки кусающие в Ваше лицо полезли, Руки шатнулись поступью дикою, Всюдут морщинистые страсти в болезни, Ожиревшие мысли двойным подбородком хихикают. По транспаранту привычки живу, вто- рично сбегая с балансирующего ума, И прячу исступленность, как в муфту, В облизывающиеся публичные дома.

«Снова одинок (Снова в толпе с ней)…»

Снова одинок (Снова в толпе с ней). Пугаю ночь широкобокими криками, как дети. Над танцами экипажей прыгают с песней Негнущаяся ночь и одноглазый ветер. Загоревшие от холода город, дома и лысина небесная. Вывесочная татуировка на небоскребной небритой щеке. Месяц огненною саламандрою вылез, но я Свой обугленный зов крепко зажал в кулаке. Знаю, что в спальне, взятый у могилы на поруки, На диване «Рекорд», ждет моих шатучих, завядших губ Прищурившийся, остывший и упругий, Как поросенок под хреном, любовницы труп.

«Когда завтра трамвай вышмыгнет…»

Когда завтра трамвай вышмыгнет, как колоссальная ящерица, Из за пыльных обой особняков, из за бульварных длиннот, И отрежет мне голову искуснее экономки, Отрезающей кусок красномясой семги, – Голова моя взглянет беззлобчивей сказочной падчерицы И, зажмурясь, ринется в сугроб, как крот. И в карете медленной медицинской помощи Мое сердце в огромный, приемный покой отвезут. Из глаз моих выпорхнут две канарейки, На их место лягут две трехкопейки, Венки окружат меня, словно овощи, А соус из сукровицы омоет самое вкусное из блюд. Приходите тогда целовать отвращеньем и злобствуя! Лейтесь из лейки любопытства, толпы людей, Шатайте зрачки над застылью бесстыдно! Нюхайте сплетни! Я буду ехидно, безобидно, Скрестяруко лежать, втихомолку свой фокус двоя, И в животе прожурчат остатки новых идей.

«Это Вы привязали мою…»

Это вы привязали мою оголенную душу к дымовым Хвостам фыркающих, озверелых, диких моторов И пустили ее волочиться по мостовым, А из нее брызнула кровь черная, как торф. Всплескивались скелеты лифта, кричали дверные адажио, Исступленно переламывались колокольни, и над Этим каменным галопом железобетонные стоэтажия Вскидывали к крышам свой водосточный канат. А душа волочилась и, как пилюли, глотало небо седое Звезды, и чавкали его исполосованные молниями губы, А дворники грязною метлою Грубо и тупо Чистили душе моей ржавые зубы. Стоглазье трамвайное хохотало над прыткою Пыткою, И душа по булыжникам раздробила голову свою И кровавыми нитками Было выткано Мое меткое имя по снеговому шитью.

«К Вам несу мое сердце в оберточной бумаге…»

К Вам несу мое сердце в оберточной бумаге, Сердце облысевшее от мимовольных конвульсий, К Вам, проспекты, где дома, как баки, Где в хрустком лае трамвайной собаки Сумрак щупает у алкоголиков пульсы. Моторы щелкают, как косточки на счетах, И отплевываются, куря бензин, А сумасбродные сирены подкалывают воздух, И подкрашенной бровью кричит магазин. Улицы – ресторанные пропойцы и моты – Расшвыряли загадки намеков и цифр, А полночь – хозяйка – на тротуарные бутерброды Густо намазывает дешевый ливер. Жду, когда пыльную щеку тронут Веревками грубых солнечных швабр, И зорко слушаю, как Дездемона, Что красноболтает город – мавр.

«В разорванную глотку гордого города…»

В разорванную глотку гордого города, Ввожу, как хирургический инструмент, мое предсмертие. Небоскребы нахлобучивают крыши на морды. Город корчится на иглах шума, как на вертеле. Перелистываю улицы. Площадь кляксою дряхло-матовою Расплывается. Теряю из портмонэ последние слова. Улицу прямую, как пробор, раскалывает на-двое, По стальным знакам равенства скользящий трамвай. По душе, вымощенной крупным булыжником, Где выбоины глубокими язвами смотрят, Страсти маршируют по́-две и по́-три Конвоем вкруг любви шеромыжника. А Вы, раздетая, раздаете бесплатно Прохожим Рожам Проспекты сердца, и Вульгарною сотнею осьминогов захватана Ваша откровенно-бесстыдная лекция. Оттачиваю упреки, как карандаши сломанные, Чтобы ими хоть Разрисовать затянутую в гимназическую куртку злобу. Из-за пляшущего петухом небоскреба, Распавлинив копыта огромные, Рыжий день трясет свою иноходь.

«После незабудочных разговоров с угаром Икара…»

После незабудочных разговоров с угаром Икара, Обрывая «Любит – не любит» у моей лихорадочной судьбы, Вынимаю из сердца кусочки счастья, как папиросы из портсигара, И безалаберно их раздаю толстым вскрикам толпы. Душа только пепельница, полная окурков пепельница! Так не суйте-ж туда еще, и снова, и опять! Пойду перелистывать и раздевать улицу-бездельницу И переклички перекрестков с хохотом целовать, Мучить увядшую тучу, упавшую в лужу, Снимать железные панама с истеричных домов, Готовить из плакатов вермишель на ужин Для моих проголодавшихся и оборванных зрачков, Составлять каталоги секунд, годов и столетий, А, напившись трезвым, перебрасывать день через ночь, – Только не смейте знакомить меня со смертью: Она убила мою беззубую дочь.

«Секунда нетерпеливо топнула сердцем…»

Секунда нетерпеливо топнула сердцем и у меня изо Рта выскочили хищных аэропланов стада. Спутайте рельсовыми канатами белесоватые капризы, Чтобы вечность стала однобока и всегда. Чешу душу раскаяньем, глупое небо я вниз тяну, А ветер хлестко дает мне по́-уху. Позвольте проглотить, как устрицу, истину, Взломанную, пищащую, мне – озверевшему олуху! Столкнулись в сердце две женщины трамваями, С грохотом терпким перепутались в кровь, А когда испуг и переполох оттаяли, Из обломков, как рот без лица, завизжала любовь. А я от любви оставил только корешок, А остальное не то выбросил, не то сжег, Отчего вы не понимаете! Жизнь варит мои поступки В котлах для асфальта, и проходят минуты парой Бударажут жижицу, намазывают на уступы и на уступки, – (На маленькие уступы) лопатой разжевывают по тротуару. Я все сочиняю, со мной не было ничего, И минуты – такие послушные подростки! Это я сам, акробат сердца своего, Вскарабкался на рухающие подмостки. Шатайтесь, шатучие, шаткие шапки! Толпите шаги, шевелите прокисший стон! Это жизнь сует меня в безмолвие папки, А я из последних сил ползу сквозь картон.

«Зачем вы мне говорили, что солнце сильно и грубо…»

Зачем вы мне говорили, что солнце сильно и грубо, Что солнце угрюмое, что оно почти апаш без штанов… Как вам не совестно? Я вчера видел, как борзого ветра зубы Вцепились в ляшки ляскающих, матерых облаков… И солнце, дрогнувшее от холода на лысине вершин, Обнаружилось мне таким жаленьким, Маленьким Ребенком. Я согрел его в руках и пронес по городу между шин, Мимо домов в испятнанных вывесочных пеленках. Я совсем забыл, что где то Люди просверливают хирургическими поездами брюхо горных громад, Что тротуары напыжились, как мускулы, у улицы-атлета, Что несомненно похож на купальню для звезд закат. Я нес это крохотное солнечко, такое ужасно-хорошее, Нес исцеловать его дружелюбно подмигивающую боль, А город хлопнул о землю домами в ладоши, Стараясь нас раздавить, как моль. И солнце вытекло из моих рук, крикнуло и куда то исчезло, И когда я пришел в зуболечебницу и сник, Опустившись сквозь желтые иоды в кресло, – Небо завертело солнечный маховик Между зубцов облаков, и десны Обнажила ночь в язвах фонарных щелчков… И вот я уже только бухгалтер считающий весны На щелкающих счетах стенных часов. Почему же, когда все вечерне и чадно, Полночь в могилы подворотен тени хоронит Так умело, что эти черненькие пятна Юлят у нее в руках, а она ни одного не уронит. Неужели же я такой глупый, неловкий, что один Не сумел в плоских ладонях моей души удержать Это масляное солнышко, промерзшее на белой постели вершин… Надо будет завтра пойти и его опять Отыскать.

«Я больше не могу тащить из душонки моей…»

Я больше не могу тащить из душонки моей, Как из кармана фокусника, вопли потаскухи: Меня улица изжевала каменными зубами с пломбами огней, И дома изморшились, как груди старухи. Со взмыленной пасти вздыбившейся ночи Текут слюнями кровавые брызги реклам. А небо, как пресс-папье, что было мочи Прижалось к походкам проскользнувших дам. Приметнулись моторы, чтоб швырнуть мне послушней В глаза осколки дыма и окурки гудков, А секунды выпили доппинга и мчатся из мировой конюшни В минуту со скоростью двадцати голов. Как на пишущей машине стучит ужас зубами, А жизнь меня ловит бурой от табака Челюстью кабака… Господа! Да ведь не могу-же я жить – поймите сами! – Все время после третьего звонка.

«Прикрепил кнопками свою ярость к столбу…»

Прикрепил кнопками свою ярость к столбу. Эй, грамотные и неграмотные! Тычьте, чорт возьми, Корявые глаза в жирные вскрики. Площадьми И улицами я забрасываю жеманничающую судьбу! Трататата! Трататата! Ура! Сто раз: ура! За здоровие жизни! Поднимите лужи, как чаши, выше! Это ничего, что гранит грязнее громкого баккара, Пустяки, что у нас не шампанское, а вода с крыши! И вот мне скучно, а я не сознаюсь никому и ни за что; Я повесил мой плач обмохрившийся на виселицы книжек! Я пляшу с моторами в желтом пальто, А лома угрозятся на струсивших людишек. Это мне весело, а не вам! Это моя голова Пробила брешь, а люди говорят, что это переулки; И вот стали слова Сочные, и подрумяненные, как булки?! А вы только читаете стихи, стихеты, стишонки; Да кидайте же замусленные памятники в небоплешь! Смотрите: мои маленькие мысли бегают, задрав рубашонки, И шмыгают трамваев меж. Ведь стихи это только рецензия на жизнь ругательная, Жизне-литературный словарь! Бросимте охать! С пригоршней моторов, возле нас сиятельная, Обаятельная, антимечтательная, звательная похоть! Да я и сам отдам все свои стихи, статьи и переводы, За потертый воздух громыхающего кабака, За уличный салат яркооранжевой женской моды И за то, чтобы хулиганы избили слово: тоска!

«Вы всё грустнеете…»

Вы все грустнеете, Бормоча, что становитесь хуже, Что даже луже Взглянуть в глаза не смеете. А когда мимо Вас, сквозь литые литавры шума, Тэф-тэф прорывается, в своем животе стеклянном протаскивая Бифштекс в модном платье, гарнированный сплетнями, Вы, ласковая, Глазами несовершеннолетними Глядите, как тени пробуют улечься угрюмо Под скамейки, на чердаки, за заборы, Испуганные кивком лунного семафора. Не завидуйте легкому пару, Над улицей и над полем вздыбившемуся тайком! Не смотрите, как над зеленым глазом бульвара Брови тополей изогнулись торчком. Им скучно, варварски скучно, они при-смерти, Как и пихты, впихнутые в воздух, измятый жарой. На подстаканнике зубов усмешкой высмейте Бескровную боль опухоли вечеровой. А здесь, где по земному земно, Где с губ проституток каплями золотого сургуча каплет злоба, – Всем любовникам известно давно Что над поцелуями зыблется тление гроба. Вдоль тротуаров треплется скок-скок Прыткой улиткой нелепо, свирепо Поток, Стекающий из потных бань, с задворков, с неба По слепым кишкам водостоков вбок. И все стремится обязательно вниз, Таща корки милосердия и щепы построек; Бухнет, пухнет, неловок и боек, Поток, забывший крыши и карниз, Не грустнейте, что становитесь хуже, Ввинчивайте улыбку в глаза лужи. Всякий поток, льющийся вдоль городских желобков, Над собой, как знамя, несет запах заразного барака; И должен по наклону, в конце концов, Непременно упасть в клоаку.

«С севера прыгнул ветер изогнувшейся кошкой…»

С севера прыгнул ветер изогнувшейся кошкой И пощекотал комнату усами сквозняка… Штопором памяти откупориваю понемножку Запыленные временем дни и века. Радостно, что блещет на торцовом жилете Цепочка трамвайного рельса, прободавшего мрак! Радостно знать, что не слышат дети, Как по шоссе времени дни рассыпают свой шаг! Пусть далеко, по жилам рек, углубив их, Грузы, как пища, проходят в желудок столиц; Пусть поезд, как пестрая гусеница, делая вывих, Объедает листья суеверий и небылиц. Знаю: мозг-морг и помнит Что сжег он надежды, которые мог я сложить… Сегодня сумрак так ласково огромнит Острое значение хрупкого жить. Жизнь! Милая! Старушка! Владетельница покосов, Где коса смерти мелькает ночи и дни! Жизнь! Ты всюду расставила знаки вопросов, На которых вешаются друзья мои. Это ты изрыла на лице моем морщины, Как следы могил, где юность схоронена! Это тобой из седин мужчины Ткань савана сплетена! Но не страшны твои траурные монограммы, Смерть не может косою проволоку оборвать – Знаю, что я важная телеграмма, Которую мир должен грядущему передать!

В складках города

«Толпа гудела, как трамвайная проволока…»

Толпа гудела, как трамвайная проволока, И небо вогнуто, как абажур, Луна просвечивала сквозь облако, Как женская ножка сквозь модный ажур. А в заплеванном сквере, среди фейерверка Зазывов и фраз, Экстазов и поз, Голая женщина скорбно померкла, Встав на скамейку, в перчатках из роз. И толпа хихикала, в смехе разменивая Жестокую боль и упреки, а там, У ног, копошилась девочка ультра-сиреневая, И слезы, как рифмы, текли по щекам. И, когда хотела женщина доверчивая Из грудей отвислых выжать молоко, Кровь выступала, на теле расчерчивая Красный узор в стиле рококо.

«Испуганная дерезня быстро бежала…»

Испуганная дерезня быстро бежала, Спотыкалась… Без усталости, Город весь в черном, но слегка отрепанном, Преследовал ее, шепча комплименты. Она убегала расторопно, И развевались ленты Предрассудков вечных, Остроконечных, Но слегка притупленных… Сладострастник – город влюбленно Швырял, как фразы, автомобили, Подкалывая тишину: – О, если бы Вы полюбили Треск, блеск, звук, стук минут! Деревня потеряла свою косынку – загородный парк! …Становилось жарко… Из за угла Колокола Наносили на палитру разноцветного шума Багровые блики звуков и знаков. Вспыхивали лихорадочно и угрюмо Лампочками витрины в молоке мрака. Господин город подмигнул кошельком Фантаста И мосты – гимнасты Безмысленно повисли через реки. В бреду Взъерепенилась река. Через виадук Шел город; шаги просчитали века. Настиг.   Захватил.     Крик.       Без сил Подчиняется деревня ласкам насильника, Стонет средь ельника. Время летит, как будто она на картечи,         На пуле… Осень, зима, лето! Чет! Нечет! В гуле Уснули Стоны уставшей страдалки. Поник Город, снимая свой электрический воротник, А потерянная косынка ситцевая – (О, бедность загородного парка!) – От солнца жаркого     Выцвела. И только осень – шикарная портниха –     Лихо Разузорит ее огнелистьями, От пыли и грязи Очистив. Разве Не подарок Найденный парк? ..Деревня дышит устало… Настало Время позорных родов… …Веснушен, большеголов Родился ребенок. Торчали ушки. …Он сразу запел частушки…

«Сердце от грусти кашне обвертываю…»

Сердце от грусти кашнэ обвертываю, На душу надеваю скептическое пальто. В столице над улицей мертвою Бесстыдно кощунствуют авто. В хрипах трамваев, в моторном кашле, В торчащих вихрах небоскребных труб Пристально слышу, как секунды-монашки Отпевают огромный разложившийся труп. Шипит озлобленно каждый угол, Треск, визг, лязг во всех переходах; Захваченный пальцами электрических пугал, По городу тащится священный отдых. А вверху, как икрою кетовою, Звездами небо ровно намазано. Протоколы жизни расследывая, Смерть бормочет что-то бессвязно.

«В переулках шумящих мы бредим и бродим…»

В переулках шумящих мы бредим и бродим. Перебои мотора заливают площадь. Как по битому стеклу – душа по острым мелодиям Своего сочинения гуляет, тощая. Вспоминанья встают, как дрожжи; как дрожжи, Разрыхляют душу, сбившуюся в темпе. Судьба перочинным, заржавленным ножиком Вырезает на сердце пошловатый штемпель. Улыбаюсь брюнеткам, блондинкам, шатенкам, Виртуожу негритянские фабулы. Увы! Остановиться не на ком Душе, которая насквозь ослабла! Жизнь загримирована фактическими бреднями, А, впрочем, она и без грима вылитый фавн. Видали Вы, как фонарь на столбе повесился медленно, Обвернутый в электрический саван.

«Фонарь умирал задушенный дряблыми мускулами…»

Фонарь умирал задушенный дряблыми мускулами Вечерней сырости, свое лицо обезображивая. Трамваи прокалывали воздух тупыми музыками, Фальшивя в каждом адажио. В кинемо! В кинемо! В зале смотрели мы Секунды остановленные снимком для вечного. Бра тусклели, как слепого бельма, И время прошмыгнуло незамеченное. Ужас трагический, краснобенгальский Сердца освещал, а когда мы вышли, В фойе колыхавшемся мы услушали, Как воздух кружился в замусленном вальсе. Под скучное небо… Хмуро, пасмурно. Ночь разбита луною до́-крови. Расползается туша рыхлого насморка, Щупальцы толпы спрутят в кинемато́графе.

«Благовест кувыркнулся басовыми гроздьями…»

Благовест кувырнулся басовыми гроздьями, Будто лунатики, побрели звуки тоненькие. Небо старое, обрюзгшее, с проседью, Угрюмо глядело на земные хроники. Вы меня испугали взглядом растрепанным, Говорившим: Маски и Пасха. Укушенный взором неистово-злобным, Я вытер душу от радости на́-сухо. Ветер взметал с неосторожной улицы Пыль, как пудру с лица кокотки. Не хочу прогуливаться! Тоска подбирается осторожнее жулика, С небоскребов свисают отсыревшие бородки. Звуки переполненные падают навзничь, но я Испуганно держусь за юбку судьбы. Авто прорывают секунды праздничные. Трамваи дико встают на дыбы.

«Магазины обнажают в обсвете газовом…»

Магазины обнажают в обсвете газовом Гнойные витрины из под лохмотьев вывески. Промелькнули взгляды по алмазным язвам. В груду авто вмешалась карета от Иверской. Подкрашенные запятые на лицах колышется. Ставят точки над страстью глаза фривольные. На тротуарах шевелятся огромные мышцы То напряженные, то обезволенные. Прыскают готикой тощие ощупи. Физиономию речи до крови разбил арго. Два трамвая, столкнувшиеся на площади, Как два танцора в сумасшедшем танго.

«Фонареют конфузливо недоразумения газовые…»

Фонареют конфузливо недоразумения газовые. Эй! Котелок, панама и клак! Неужели не понимаете сразу Вы, Что сегодня на сердце обрадовался аншлаг. Осторожней! Не прислоняйтесь к душе выкрашенной! Следы придется покрывать снова лаком! Дьяволом из пол черепа шумы выброшены И они полетели, звеня по проволокам. Буквы спрыгивают с афиш на землю жонглерами И акробатами влезают в разбухшие зрачки. Душа, трамваями разорванная, в ксероформе Следит, как счастье на роликах выделывает скачки. Так прищемите же руками мой день шатучий, как Палец ребенка в дверях вы, милосердие! Отворяю вечность подделанным ключиком И на нем корчусь, как на вертеле.

«Прохожие липнут мухами…»

Прохожие липнут мухами к клейким Витринам, где митинг ботинок, И не надоест подъездным лейкам Выцеживать зевак в воздух густой, как цинк. Недоразумения, как параллели, сошлись и разбухли, Чахотка в нервах подергивающихся проводов. Я сам не понимаю: у небоскребов изо рта ли, из уха ли Выпираются шероховатые почерки дымных клубков. Вспенье трамваев из за угла отвратительней, Чем выстуканная на Ремингтоне любовная записка, А беременная женщина на площади живот пронзительный Вываливает на неуклюжие руки толпящегося писка. Кинемо окровянили свои беззубые пасти, не рты, а пасти, И глотают дверьми, окнами, рамами зазевавшихся всех, А я вижу чулок моего далеко не оконченного счастья, Как то неловко на трамвайные рельсы сев.

«Сердце вспотело, трясет двойным подбородком…»

Константину Большакову.

…А завтра едва ли зайдет за Вами.

К. Большаков. Сердце вспотело, трясет двойным подбородком и Кидает тяжелые пульсы рассеянно по сторонам. На проспекте, изжеванном поступью и походками, Чьи то острые глаза бритвят по моим щекам. Пусть завтра не придет и пропищит оно В телефон, что не может приехать и Что дни мои до итога бездельниками сосчитаны, И будет говорить что то долго и нехотя. А я не поверю и пристыжу: «Глупое, глупое, глупое! Я сегодня ночью придумал новую арифметику, А прежняя не годится; я баланс перещупаю, А итог на язык попробую, как редьку». И завтра испугается, честное слово, испугается, Заедет за мною в авто взятом на прокат, На мою душу покосившуюся, как глаза у китайца, Насадит зазывный трехаршинный плакат. И плюнет мне в рожу фразой, что в млечном Кабинете опять звездные крысы забегали, А я солнечным шаром в кегельбане вневечном Буду с пьяными вышибать дни, как кегли. И во всегда пролезу, как шар в лузу, И мысли на конверты всех веков наклею, А время, мой капельдинер кривой и кургузый, Будет каждое утро чистить вечность мою. Не верите – не верьте! Обнимите сомнениями мускулистый вопрос! А я зазнавшейся выскочке-смерти Утру без платка крючковатый нос.

«Маленькие люди пронумеровывали по блудячим полкам…»

Маленькие люди пронумеровывали по блудячим полкам Шатающуюся суматоху моторного свербежа, А город причудливый, как каприз беременной, иголкой Всунул в суету сутулый излом кривого мятежа. И в подпрыгнувшие небоскребы швырнул болюче Огромный скок безбоких лошадей, Перекличкой реклам оглушил замерзающих чучел И прессом пассажей прижал треск и взвизг площадей. Вспотевший труд тек по водостокам, взвывая Дома накренялись в хронику газет впопыхах, И, шурша, копошились шепелявые трамваи Огненными глистами в уличных кишках.

«Церковь за оградой осторожно привстала на цыпочки…»

Церковь за оградой осторожно привстала на цыпочки, А двухэтажный флигель присел за брандмауэр впопыхах. Я весь трамваями и моторами выпачкан. Где-где дождеет на всех парах. Крутень винопьющих за отгородкой стекольной. Сквозь витрины укусит мой вскрик ваши уши, Вы заторопите шаги, затрясетесь походкой алкогольной, Как гальванизированная лягушка А у прохожих автомобильное выраженье. До-нёльзя Обваливается штукатурка с души моей, И взметнулся моего голоса шмель, за- девая за провода сердец все испуганней и гудей. Заводской трубой вычернившееся небо пробило, Засеменили вело еженочный волторнопассаж, И луна ошалелая, раскаленная до́-бела, Завопила, пробегая беззвездный вираж. Бухнули губы бестолковых часов, Боднув пространство, разорвали рты. На сердце железнул навечный засов, А в небо взлетели перекрестков кресты. Все тукало, звукало, звякало, тряскало, Я в кори сплётен сплетен со всем, Что посторонне, что юнело и ляскало. Эй, знаете: постаревшая весна высохла совсем. Пусть же шаркают по снегу моторы. Некстати ле- зет взглядом из язв застекленных за любовниками муж, А я всем расскажу о пьяной матери, Пляшущей с моторами среди забагровевших луж.

«Город выкинул сотни неприличных жестов и выкликов…»

Город выкинул сотни неприличных жестов и выкликов, Оскалил побуревшие, нечищеные фонари; Сквозь засморкавшийся дождь мы привыкли ко Всему, а вечер разбил пузырек иодоватой зари. Долговязый лифт звонкал, как щелк пальцев скелета, Шепотливый мотор въехал в беззубое площадей, Над перепрыгом вело́, в бестолковой тоске лета, Душа раздула заросшие складки ноздрей. Небоскреб навалился каменной крутью и тушей На спину, я отбрякнулся и в страхе оседлал трамвай, И он закусил губу, надставил металльные уши И понес меня сквозь ночной каравай. Разбивайте скрижали и кусками скрижалей Выкладывайте в уборных на площадях полы. Смотрите: нас всех кто-то щипцами зажали, Мы смрадим, дымим и пахнем едью смолы. Сквозь нас – дома, улицы, переулки… На лифте Взлетайте на небо, где погас шум и газ! Счастливитесь, счастливитесь и нас счастливьте! Бросьте вниз на нас, Выручку звездных касс. Шейте из облаков сорочки бессвязно, На аршины продается лунная бахрома! Сверху косматый город кажется только грязной Скатертью, где крошками набросаны дома.

«Прямо в небо качнул я вскрик свой…»

Прямо в небо качнул я вскрик свой, Вскрик сердца, которое в кровоподтеках и в синяках. Сквозь меня мотоциклы проходят как лучи иксовые, И площадь таращит пассажи на моих щеках. Переулки выкидывают из мгол пригоршнями Одутловатых дромадеров, звенящих вперебой, А навстречу им улицы ерзают поршнями И толкают мою душу, пережаренную зазевавшейся судьбой. Небоскреб выставляет свой живот обвислый, Топокопытит по рельсам трамвай свой массивный скок, А у барьера крыш, сквозь рекламные буквы и числа, Хохочет кроваво электрический электроток. Выходят из могил освещенных автомобили И, осклабясь, как индюк, харей смешной, Они вдруг тяжелыми колокольнями забили По барабану моей перепонки ушной. Рвет крыши с домов. Негритянно чернеет. Попарно Врываются кабаки в мой охрипший лоб, А прямо в пухлое небо, безгудочно, безфонарно, Громкаюший паровоз врезал свой стальной галоп.

«Так ползите ко мне по зигзагистым переулкам мозга…»

Так ползите ко мне по зигзагистым переулкам мозга, Всверлите мне в сердце штопоры зрачков чопорных и густых, А я развешу мои слова, как рекламы, невероятно плоско На верткие столбы интонаций скабрезных и простых. Шлите в распечатанном рте поцелуи и бутерброды, Пусть зазывит верниссаж запыленных глаз, А я, хромой на канате, ударю канатом зевоты, Как на арене пони, Вас, Вас, Вас. Из Ваших поцелуев и из ласк протертых Я в полоску сошью себе огромный плащ И пойду кипятить в стоэтажных ретортах Перекиси страсти и докуренный плач. В оголенное небо всуну упреки, Зацепив их за тучи, и, сломанный сам, Переломаю моторам распухшие от водянки ноги И пусть по тротуару проскачет трам. А город захрюкает из каменного стула, Мне бросит плевки газовых фонарей И из подъездов заструятся на рельсы гула Двугорбые женщины и писки порочных детей. И я, заложивший междометия наглости и крики В ломбарде времени, в пылающей кладовой, Выстираю надежды и контуженные миги, Глядя, как город подстриг мой Миговой Вой.

«Улица декольтированная в снежном балете…»

Улица декольтированная в снежном балете. Забеременели огнями животы витрин. У меня из ушей выползают маленькие дети, А с крыш обвисают жирные икры балерин. Все прошлое возвращается на бумеранге. Дни в шеренге делают на-караул. Ки- вая головой, надеваю мешковатый комод на-ноги И шопотом бегаю в причесывающемся переулке – Мне тоже хочется надеть необъятное Пенснэ, тянущее с вывески через улицу вздрог, Оскалить свой крякнувший взгляд, но я Флегматично кушаю снежный творог. А рекламные пошлости кажут сторожие С этажей и пассажей, вдруг обезволясь; Я кричу исключительно, и капают прохожие Из подъездов гноем на тротуарную скользь. Так пойдемте же тыкать расплюснутые морды В шатучую манну и в завтрашнее нельзя, Давайте сыпать глаза за декольтэ похабного города, Шальными руками по юбкам железным скользя.

«Я не буду Вас компрометировать…»

Я не буду Вас компрометировать дешевыми объедками цветочными, А из уличных тротуаров сошью Вам платье, Перетяну Вашу талию мостами прочными, А эгретом будет труба на железном канате. Электричеством вытку Вашу походку и улыбку, Вверну в Ваши слова лампы в 120 свеч, А в глазах пусть заплещутся чувственные рыбки И рекламы скользнут с провалившихся плеч. А город в зимнем белом трико захохочет И бросит Вам в спину куски ресторанных меню, И во рту моем закопошатся ломти непрожеванной ночи, И я каракатицей по Вашим губам просеменю. А Вы, нанизывая витрины на пальцы, Обнаглевших трамваев двухэтажные звонки Перецелуете, глядя, как валятся, валятся, валятся Бешенные секунды в наксероформленные зрачки. И когда я, обезумевший, начну прижиматься К горящим грудям бульварных особняков, Когда мертвое время, с косым глазом китайца Прожонглирует стрелками башенных часов, Вы ничего не поймете, коллекционеры жира, Статисты страсти, в шкатулке корельских душ Хранящие прогнившую истину хромоногого мира, А не бравурный, бульварный, душный туш. Так спрячьте ж спеленутые сердца в гардеробы, Пронафталиньте Ваше хихиканье и прокисший стон, А я Вам брошу с крыш небоскреба Ваши зашнурованные привычки, как пару дохлых ворон.

«Покой косолап, нелеп, громоздок…»

С. М. Третьякову.

Покой косолап, нелеп, громоздок. Сквозь стекло читаю бессфинксов лунного конспекта. Телефон покрыл звонкою сыпью комнатный воздух. Выбегаю, и моим дыханьем жонглируют факты проспекта. Пешеходя, перелистываю улицу и ужас, А с соседнего тротуара, сквозь быстр авто. Наскакивает на меня, топорщась и неуклюжась, Напыжившийся небоскреба, в афишно-пестром пальто. Верю я артиллерии артерий, и аллегориям, и ариям. С уличной палитры лезу На голый зов Митральезы Голосов И распрыгавшихся в Красных Шапочках языков. Я Отчаянье и боли на тротуаре ем. Истекаю кровью На трапеции эмоций и инерций Превращая финальную ноту в бравурное интермеццо.

«Болтливые моторы пробормотали быстро…»

Болтливые моторы пробормотали быстро, и на Опущенную челюсть трамвая, прогрохотавшую по глянцу торца, Попался шум несуразный, однобокий, неуклюже-выстроенный И вечер взглянул кошмаром хитрей, чем глаз мертвеца. Раскрывались, как раны, рамы электро, и Оттуда сочились гнойные массы изабелловых дам; Разогревали душу газетными сенсациями некоторые, А другие спрягали любовь по всем падежам и родам. А когда город начал крениться на-бок и Побежал по крышам обваливающихся домов, Когда фонари сервировали газовые яблоки Над компотом мыслей, шарад и слов, Когда я увлекся этим бешенным макао, сам Подтасовывая факты крапленных колод. Над чавкающим, пережевывающим мгновения хаосом Вы возникли, проливая из сердца иод.

«Вот там направо, где в потрепанный ветер окунулась сутуло…»

Вот там направо, где в потрепанный ветер окунулась сутуло Исстонавшая вывеска табака, гильз и папирос, Вот там налево, где закусили заводские трубы гнилыми зубами гула Совершенно плоский горизонт, весь в язвах молний-заноз – Там ночь, переваливаясь и культяпая, заковыляла, растекаясь а скрипач Выпиливает песни на струнах телеграфа, в чердаки покашливая… Это я, – срезавший с моего сердца горб, горбач – Иду заулыбаться щелями ресниц неряшливо. Улица бьется гудками ощупью, тоще, мне о́-щеку, Размазывает слюни по тротуару помешанный дождь… Так отчаянно приказать извощику, Чтобы взвихрил меня с мостовой На восьмой Этаж извощ. И там, где в рабочем лежит, в папке, Любовь, пересыпанная письмами, как нафталином, – Все выволочь в переулки, туда, где в ночной охапке Фонари целовались нервно электричеством и тупо керосином; Господа-собивштексники! Над выпирающей из мостовой трубою грыжи, Над лапками усевшихся водосточных стрекоз, Где над покатистой пасмурью взбугрившейся крыши Зонт кудрявого дыма возрос – Еще выше под скатерью медвежьих бесснежий, Еще выше узнал я, грубоглазый поэт, Что там только глыбы воздуха реже, А белых вскрыленных там не было и нет; И, небо, гнусно румянясь, прожжено рекламой, Брошенной наугад электрическим стрелком из города, И потому, что я самый, Самый свой – мне отчаянно-молодо.

«Мое сердце звенит бубенчиками, как пони…»

Мое сердце звенит бубенчиками, как пони В красной попоне – Hip, hip! – перебирая пульсами по барьеру цирка и Фыркая. Но спирали вальса, по ступенькам венгерки, мысли – акробаты Влезли под купол черепа и качаются снизу вверх, А лампы моих глаз швыряют яростно горбатый Высверк. Атлетами сплелись артерии и вены, И мускулами набухает кровь моя в них. Толпитесь, любимые, над желтью арены, Подбоченьте осанку душ своих! И когда все бесстукно потухнет и кинется в тени, Обещаю, что на лай реклам, обнажающих острые огни, В знак того, что кончено представление, Тяжелый слон полночи обрушит свои ступни.

«Ночь огромным моржом навалилась на простыни заката…»

Ночь огромным моржом навалилась на простыни заката, Ощетинилась, злобясь, колючими усами фонарных дуг, И проходящая женщина свои глазища, как двухцветные заплаты, Распластала на внезапно-буркнувший моторный звук. А там, где неслись плывью растерянной Пароходные трубы мужских цилиндров среди волнных шляп Кто-то красноречивил, как присяжный поверенный, И принимал пожатья безперчаточных лап. А облако слизнуло пищащую устрицей луну влажную И успело за пазуху два десятка свежих звезд положить, Улицы вступили между собой в рукопашную И даже этажи кричали, что не могут так больше жить… Револьвер вокзалов стрелял поездами, Каркали кладбища, исчернив колокольный шпиц, А окно магазина отлакировало пояс даме, Заставив ее заключить глаза в скобки ресниц. И город гудел огромной рекламой, укутав Свои легкие в колоссальный машинный припев, И над облупленной многоножкой пешеходивших трупов Властительным волком вертелся тэф-тэф.

«Разорвал глупое солнце на клочья и наклеил желтые бумажки…»

Разорвал глупое солнце на клочья и наклеил желтые бумажки Глумливо на вывески пивных, на магазинные стекла, и строго На мосты перекинувшиеся, как подтяжки, А у меня осталось еще обрывков много, Сотни, тысячи клочий; я их насовал повсюду, с шутками и без шуток Глыбами, комьями, кусочками, дробью, пылью, На звонки трамвайные, на очки автомобильи, Накидал на обрызганные ласками паспорта проституток; И проститутки стали добрыми и ……, как в ящик почтовый, Я бросал моих желаний и страстей одногорбый караван, А город вскинулся огромный, слоновий, к драке готовый, И небо задребезжало, как раненый стакан. Улицам было необходимо заколоть растрепанные пряди переулков Шпильками особняков и воткнуть желтой гребенкой магазин – И площадь бросила, как сотню перековерканных, смятых окурков, Из за каждого угла фырк и сморк пополневших шин. А когда рыжее утро, как ласковый отчим, Вытолкнуло в шею мачеху-ночь, И мгла как-то неуверенно, между прочим, Швырнулась в подворотни на задние дворы изнемочь, А в широкую ноздрю окраски предутренней Пьяницы протащили выкатившийся зрачок, – Я, подарчивый, взметнул в сонливого моржа звона заутрени Оставшегося солнечка последний, малюсенький клочок.

«Воздух, пропитанный камнем и железом, вырос крепче и массивней…»

Воздух, пропитанный камнем и железом, вырос крепче и массивней. Он схватил из под мотора гири гудков литых, Поднял их и понес, и обязательно хотел утопить их бивни В фыркающих бассейнах ушей моих. А город чавкал, оскалив крабье Щетинистое лицо мостовых, вымытых в рвоте фонарей со столбов, И подмигивал вывесками, сумасшедше ослабив Желтозеленые, неоперившиеся рты пивных и кабаков… А воздух не донес до бассейнов гири гулов и жести, Запутавшись в витринах, нажравшись сыпью огней. И дома нервничали, в остроегипетском жесте, К земле пригнув водостоки натянутей и больней. А я вазелином сна смягчил моих щек вазы, Обсеверенные избезумевшейся лихорадкой кинема́; Обнимаю трамваи, игристый и грубоглазый, И приглашаю к чехарду поиграть дома. А мир укоризненно развалил свое вспотевшее тело В диванах городов и дрожит, мчась в авто, Как будто так и надо, как будто это мое дело Терпеливо считать заплаты его пальто.

«Ночь бросила черный шопот из под выцветших усов фонарных светов…»

Ночь бросила черный шопот из под выцветших усов фонарных светов, Запрыгала засаленным зверком по пням обвалившихся особняков, И по лужам (штемпелям весны) забродили души поэтов, Пересыпанные трупьем обмохрившихся веков. Я, конечно, говорю, что все надо в порядке, что перчатки С вывесок нельзя надевать на ноги, как ажурные чулки, И ядреный пульс городской лихорадки (Звонки трамвая) щупаю, как доктор, сквозь очки. Но это я говорю только для старых и шершавых, А у меня самого на губах сигнал женских грудей, И мои кости перессорились в своих суставах, Как в одной кроватке пара детей. И там, где пароходы швырялись зрачком На податливые тела изнаглевшей пристани, Где каждое платье глядело вспотевшим трудом На то, как прибрежья приторно присвистывали, – Я совершенно случайно взмахнул, как флагом, Праздничным флагом, моей развернутой душой, И переулки немедленно затормошились мускулистым шагом, И я вдруг стал огромней колокольни большой. Ведь если мир и сам не понимает, как он наивен, Как ему к лицу суматохи канат, Протянутый сквозь гулы гудящих железопрядилен, И над пожарами, как эхо пожаров, набат, – Мне все это удивительно ясно, просто, понятно, Честное слово, даже не может быть ничего простей, А то, что у моего сердца на щеках топорщатся пятна, Так это крики не чахотки, а радости моей.

«Дом на дом вскочил, и улица переулками смутилась…»

Дом на дом вскочил и улица переулками смутилась, По каналам привычек, вспенясь, забурлила вода, А маленькое небо сквозь белье облаков загорячилось Бормотливым дождем на пошатнувшиеся города. Мы перелистывали тротуары выпуклой походкой, Выращивая тени в одну секунду, как факир… Сквернословил и плакал у стакана с водкой, Обнимая женщин, захмелевший мир. Он донес до трактира только лохмотья зевоты, Рельсами обмотал усталую боль головы; А если мои глаза – только два похабных анекдота, Так зачем так внимательно их слушаете вы? А из медных гильз моих взрывных стихов Коническая нуля усмешки выглядывает дико, И прыгают по городу брыкливые табуны домов, Оседлывая друг друга басовым криком.