Том 9. Несобранная проза

– Я? Ничего. Живу, как видите.

Разговор оборвался. Тем не менее, мы продолжали стоять. Наконец, уже просто так, чтобы что-нибудь сказать своей неразговорчивой собеседнице, я спросил:

– Что же, Федор Николаевич получил, очевидно, свои деньги из Тамбова?

Тамара Панкратьевна встрепенулась:

– Какие деньги? Из какого Тамбова?

«Что же это, – думаю, – она ничего не знает. Живет с человеком столько времени почти в одной комнате, а о делах его совершенно неизвестна, – не хватает только, чтобы спросила: какой Федор Николаевич?»

– Да, Федор Николаевич как-то говорил мне, что ожидает денежную посылку из тамбовского имения.

Она, кажется, наконец, взяла в толк мои слова, потому что, улыбнувшись и махнув рукой, ответила:

– Это все пустое. Никаких денег у Феди в Тамбове нет.

– Так как же вы обходитесь?

– А вот, так и обходимся. Еще вы не знаете, на что мы способны.

Она говорила совершенно серьезно, но с какой-то нехорошей серьезностью, так что я, желая обратить ее слова в шутку, сказал:

– Я никогда и не сомневался, Тамара Панкратьевна, что вы способны на всякий смелый, прекрасный, великодушный поступок.

Да, да… На прекрасный и великодушный… И, ах, какой смелой!

И с этими словами стала быстро подыматься в следующий этаж. Эта сцена и краткий диалог произвели на меня тягостное и неприятное впечатление, от которого я не мог избавиться в продолжение всего дня и который так во всей сохранности и принес обратно в гостиницу.

Лег я рано и тотчас же глубоко заснул, как вдруг был разбужен легким стуком в дверь и какою-то беготней по коридору. Меня будил отельный слуга, сообщивший, что в номере, занимаемом Штолями, произошло большое несчастье. Покуда мы проходили несколько сажен, отделявших мою дверь от комнаты, где жил Федор Николаевич, я узнал, что мои знакомые в эту ночь оба пробовали застрелиться: барыня, мол, убилась наповал, а барин жив и невредим.

«Неужели, – подумал я, – это и есть тот великодушный, прекрасный и, ах, какой смелый поступок, о котором твердила мне несчастная Тамара Панкратьевна?» Но, как бы там ни было, одно было несомненно, что госпожа Сырцова застрелилась очень метко, чего совсем нельзя было сказать про подпоручика Штоля, который, если и был убит, то, во всяком случае, не пулей.

Тамара Панкратьевна лежала спокойно на кровати. Лицо ее было не тронуто, так как она стрелялась в сердце; Федор же Николаевич лежал ничком на диване в страшном беспокойстве, не выпуская из рук уже разряженный пистолет и громко рыдая.

Когда тело Тамары Панкратьевны перевезли в ближайшую больницу и удалились посторонние люди, неизбежные при подобных катастрофах, я отвел Федора Николаевича к себе в комнату, чтобы развеселить и разговорить его в эту тяжелую минуту.

Из его несвязных восклицаний я узнал всю историю этого самоубийства, конечно, отрывками и в свете несколько преувеличенном. Как оказалось, Федя и Тамара Панкратьевна давно уже любили друг друга, и последняя захотела отдать всю свою жизнь Штолю и этим спасти его. Спасание началось с того, что, добыв известную сумму денег, они поехали в Москву, деньги моментально прожили и задолжали всем, кому только было можно. Федя ни чуть не изменился, да и Тамара Панкратьевна тоже, так что поневоле от мысли спасти Штоля она перешла к плану разрешить всю историю великодушным и смелым поступком, что и привела в исполнение.

В данную минуту положение моего Ромео было очень плачевно, да и, по правде сказать, такой случай может расстроить любого человека, как бы легкомыслен и эгоистичен он ни был. Решив не спать остаток ночи, я ходил по номеру, между тем как Федор Николаевич полулежал на диване, закрыв глаза, и, казалось, дремал. Наконец, до меня донесся с дивана какой-то шопот. Я остановился, и шептанье тоже прекратилось. Начал ходить, – опять тот же звук.

– Вы что-нибудь говорите, Федя?

Тогда шопоток обратился в еле уловимый, но, тем не менее, внятный лепет:

– Боже мой! Боже мой! Как вы должны меня презирать!

– За что же, помилуй Бог, я буду вас презирать? Во-первых, вы теперь несчастный человек, а во-вторых, конечно, эта история большой грех и страшное безумство, но вы в нем столько же виноваты, как покойная Тамара Панкратьевна, и потом, не по вашей же вине у вас случилась осечка, или что там…

Федя открыл глаза и оживился.

– Не правда ли, ведь, это не по моей вине? О, я твердо решил следовать за Тамарой: она сама меня просила сделать это вторым, чтобы ей не ослабеть. Револьвер был в полной исправности, но все-таки это ужаснс. Что будут обо мне говорить, думать? Ведь, я же офицер, как никак. Будут в газетах цыганить!

Тут я даже уже рассердилая на моего фанфарона и сказал:

– Вот уже, действительно, за такие мысли стоило бы вас презирать. Как вам могут теперь приходить в голову такие глупости? Неужели вам только и дела, что соображать, что о вас станут говорить?

– Да, конечно, теперь я должен только молиться, чтобы Бог простил мой грех и ее.

– Да, признаться, это было бы куда уместнее, а главное, вам нужно измениться, встрепенуться, выбраться на другую дорогу и постараться загладить то, что вы понаделали.

– Да, да. Вы совершенно правы! Вы мне настоящий друг. И, вот, уверяю вас, клянусь вам, как только я продам кавказские земли, так сделаюсь другим человеком, только вы меня не оставляйте! Ведь, отчего я такая дрянь? Потому что все меня бросили, и я нищий, а за землю мне дадут сто тысяч.

– Это, конечно, правда, что человеку богатому быть добрым и порядочным нетрудно, но вы на свои земли лучше не надейтесь, а постарайтесь сейчас же приняться за новую жизнь и поступайте так, будто вы уже обеспечены и никаких забот у вас нет.

Федя вздохнул и ответил:

– Да, я так и поступал, ни о чем не заботился и денег своих не считал, а, вот, видите, к чему это привело.

– Это не совсем то, что я говорю, Федор Николаевич. Особенно худого, положим, в этом ничего нет, но для подобного поведения нужна большая сила и легкость духа, которые помешали бы человеку впадать в уныние и расстройство, а у вас такой силы еще нет.

– Да, у меня такой силы нет. Я, вообще, дрянной и заболтавшийся человек, и это, конечно, совершенно несправедливо, что я промахнулся. Вы только меня не оставляйте, а то я совсем пропаду.

– Я готов это сделать, но, если вы хотите, чтобы я вас не оставил, вы должны на первых порах меня во всем слушаться.

– Я буду слушаться вас во всем. Вы человек добрый и худого мне не посоветуете.

– Да уже, конечно, не посоветую вам пускать себе пулю в лоб, истратив деньги. Как только вы вернетесь в Петербург, выясните себе, можете ли вы оставаться в полку. Если это возможно, то сделайте все, что в силах, а если сделать это в силах, то вывернитесь наизнанку, чтобы сохранить за собой военную службу, потому что, при вашем характере, только она одна может удержать вас от смешных, досадных и даже преступных выходок. Если же этого никак нельзя, тогда я вам достану место, очень маленькое, конечно, но которое крышу и кусок хлеба вам обеспечит. Вы ликвидируйте все ваши дела; если у вас есть, что, действительно, продать, продавайте, заплатите необходимые долги нуждающимся людям, остальными – пренебрегите, – и начинайте тихонько жить. Это, конечно, очень неблестяще, что я вам предлагаю, но едва ли, что можно придумать другое.

– Так, так… Да другого мне и не нужно! Укатили сивку крутые горки.

На этом изречении и окончился наш разговор, а через два дня, похоронив Тамару Панкратьевну, мы вместе отправились в Петербург, как будто я только для того и ездил в Москву, чтобы вывезти оттуда это заболтавшееся чадо.

Недели две Штоль вел себя примерно, даже слишком примерно, так, что я стал даже побаиваться, что мой добровольный пленник не выдержит и неожиданно упорхнет, имея к этому большие способности и навык. Действительно, кто мог бы узнать Федю Фанфарона в молодом человеке, который целые дни сидел дома, то читая, то переписывая мои рукописи, то входя в мое несложное хозяйственное управление, который лишь изредка выходил за покупками, наблюдал порядок, был скромен, тих и даже аккуратен? Одно можно было поставить ему в вину: это то, что, по-видимому, он совершенно не беспокоился о своих полковых делах и даже, кажется, не справлялся, как они обстоят.

В этой жизни ничто не прочно, и мои опасения оправдались самым наглядным манером, когда однажды, придя домой, я не застал не только Феди Штоля, но даже никакой записки, которая извещала бы меня, куда мой гость направил свой путь. Так как Тамары Панкратьевны не было в живых, и я даже не знал фамилии краснощекого друга Штоля, то я поневоле принужден был отложить все поиски и предоставить события течению времени.

Судьбе было угодно так распорядиться, что очень долго я не имел ни слуху, ни духу о Феде Фанфароне, а когда появился слух, то опять-таки в комбинации, довольно неожиданной. Почти через полгода после исчезновения Штоля я был приглашен обедать к одним своим старинным знакомым. Я бывал у них редко, так что не видал их тоже почти полгода, но это не имело никакого значения для моей любознательности, так как это было семейство солидное и установившееся, так что там едва ли могло случиться что-нибудь достойное внимания, не то что в пестрой жизни подпоручика Штоля. Тем более меня удивила маленькая приписка на приглашении, в которой говорилось, что меня ждет за обедом небольшой сюрприз. Не будучи в состоянии угадать, какой сюрприз меня ждет там, я не стал напрасно ломать головы и даже позабыл думать об этом.

У знакомых меня встретили в передней с таинственностью, причем хозяйка проговорила:

– Бьюсь об заклад, что вы никак не догадаетесь, кого здесь встретите.

– Об заклад я биться не буду, потому что совершенно даже не соображаю, кого могу встретить.

– Ничего, ничего. Даже если бы и соображали, то ничего не сообразили, а лучше прямо проходите в гостиную и удивляйтесь. Извините, пожалуйста, что муж уже начал закусывать: мы вас ждали полчаса.

Я извинился за опоздание и прошел в следующую комнату, куда меня приглашала хозяйка. Действитель но, муж ее уже наливал из графина водку какому-то гостю, сидевшему спиной ко входу. Я подумал, что это и есть приготовленный мне сюрприз, и только что собрался пристальнее рассмотреть нового знакомого, как вдруг, увидя светло-серые, какие-то виноватые, глаза и капризно-требовательное выражение всей наружности, воскликнул:

– Федор Николаевич Штоль?

– Он самый! – подтвердила хозяйка и захлопала в ладоши.

Я до сих пор не могу постигнуть, почему мои знакомые думали, что встреча с Федей Фанфароном для меня будет так приятна. Они, конечно, не ошиблись, так как встретиться с удивительным подпоручиком мне было любопытно. Потом я узнал, откуда у них была эта уверенность.

Теперь господин Штоль был уже в статском платье, не то чтобы очень шикарном и хорошо сшитом, но опрятном и крепком; белье чистое, волосы причесаны, и даже лицо как будто более благопристойное, чем в те дни, когда он не хотел выпускать из рук разряженного пистолета. Держался он скромно и был, казалось, в доме – своим: угощал меня, делал разные хозяйственные распоряжения, пожурил слегка горничную за нестертую пыль и даже несколько раз ходил сам на кухню. И хозяева, казалось, относились к нему, как к своему, не стеснялись и напоминали, что нужно сделать то то, то другое.

Так как, повторяю, я знал семейство за скромное и солидное, то я порадовался за Федю, что он, наконец, попал в хорошие руки, не будучи в состоянии только понять, каким образом произошло это соединение и что из него может воспоследовать. Но это мне объяснил сам Федор Николаевич, который пошел меня провожать. Его появление в благочестивом семействе объяснялось очень просто: очутившись после того, как он меня покинул, снова в затруднительном положении, Федор Николаевич как-то вспомнил об этих знакомых, которые также были знакомыми еще его бабушки. Он к ним отправился, а потом уже все сделалось само собой: придя к ним один раз, он пришел и второй, а потом и третий и, в конце концов, совсем переселился. Как раз у него был тогда период скромности, и знакомые им не тяготились, а способность Феди приручаться и поселяться с первого раза где угодно была достаточно известна.

– Ну что же, я очень рад за вас. Но все-таки вы, Федя, ищете или уже имеете какое-либо место?

Спутник мой поморщился и отвечал неохотно: –Ах, уже какое там место! Вы сами знаете, сколько нужно ходить, хлопотать, чтобы достигнуть какого-либо жалкого назначения!

– Так отчего же, – говорю, – не походить и не похлопотать для себя, для своего устройства?

– Нет, уже лазить по разным хамам я не согласен.

– Так что же делать-то? Ведь, лучше недели две походить, чем всю жизнь себе и другим быть в тягость.

– А кому же я в тягость?

– Да, может быть, вы вашим друзьям и не в тягость, да самому, ведь, я думаю, неприятно ничего не делать.

Федор Николаевич будто устыдился и сказал:

– Да, конечно, вы совершенно правы, я давно уже сам себе в тягость. Но вот, тут за меня хотела тетка похлопотать, устроить меня при градоначальнике.

– А с полком-то вы уже покончили? – Покончил начисто! – и Федя даже махнул рукой. В то время на Невском еще существовал скетинг, пользовавшийся репутацией очень предосудительной; туда-то и пригласил меня зайти Федя. Я даже сначала не понял, куда он меня увлекает.

– Куда, – спрашиваю, – меня зовете-то?

– На скетинг.

– Да, помилуйте, что я там буду делать?

– Так просто посидим, кофе с ликером выпьем, публику посмотрим.

– Я эту публику могу на Невском после часу видеть, а если вы хотите посидеть и выпить со мной кофе, пойдемте лучше в ресторан.

Федя от ресторана отказался и юркнул в освещенный двор. Через два дня он нанес мне визит, очень жаловался на свою судьбу и расписал свою жизнь самыми черными красками. По его словам, выходило, что места никакого не нашел, от знакомых своих съехал, а живет, как птица небесная, – где день, где ночь. Так как на дворе была уже поздняя осень, то такое положение не могло, конечно, показаться завидным даже и не такому избалованному человеку, как Федя Штоль. Я его оставил у себя ночевать, а на следующее утро выпустил, снабдив небольшими деньгами.

Желая более подробно разузнать о положении дел, я позвонил в тот самый дом, где тогда встретил Штоля за обедом. Мне ответили, что, действительно, Федор Николаевич эту ночь дома не ночевал, но что, вообще, считается, что он живет у них и, по-видимому, никаких особенных несчастий с ним не приключалось. Меня очень удивила эта разница в показаниях, хотя потом я убедился, что жалостливые рассказы Феди имели большую примесь того же фанфаронства, обращенного теперь, сообразно обстоятельствам, в другую сторону. Еще яснее это мне стало, когда под вечер ко мне явился опять тот же Штиль и заявил, что он и сегодняшнюю ночь проведет у меня.

– Что вы у меня переночуете, это, конечно, неважно, – сказал я, – но вот что прошу объяснить, милый друг: ведь, в сущности, никакой ссоры у вас не происходило, и ваше прежнее пристанище к вашим услугам, как и всегда, почему же вы оттуда ушли?

Федя как будто смутился и отвечал бойко, даже слегка сердито:

– Официально, конечно, никакой ссоры не происходило, но оставаться там я не хочу и не могу.

– Может быть, вы мне объясните почему? – Потому что мне там очень неудобно и несносно.

– Значит, это вы находите тягостным пребывание там?

– Да, конечно, а как же иначе?

Феде будто и в голову не приходило, что кто-нибудь может тяготиться его присутствием.

– Да, это мне было неудобно. Я твердо решил уйти оттуда, куда угодно, хотя бы в ночлежный дом.

– Ну, этот романтизм можно бы и по-боку, потому что он интересен только в книгах, а на деле далеко не так занимателен. Вам, конечно, там не место и, покуда у вас есть хотя один знакомый, вас до этого не допустят.

– А, вот, допустили же, и не только знакомые, а так-называемые друзья.

– Вы говорите вздор. Никто вас не допускал и, конечно, не допустят, если вы сами не пожелаете делать глупостей.

– А если мне приятнее ночевать в ночлежном доме, чем у разных дурацких мещан?

– Это, – отвечаю, – конечно, воля ваша, никто вам запретить не может.

– Да, я думаю, что запретить мне никто не может.

– Никто вам запрещать и не собирается, только там насекомых очень много.

– Где это?

– Да в ночлежке-то.

– А мне наплевать! Лучше пускай меня блохи едят, чем мне на хамские рожи смотреть.

– Опять-таки это дело вкуса. Только уже тогда не жалуйтесь на свою судьбу тем же самым хамам, которых вы презираете.

Но Федя моим словам не внял, а, взявши десять рублей, объявлил, что пойдет на скетинг и ночевать не вернется.

IX.

От знакомых моих он, действительно, ушел, и где обретался, никому не было известно. От времени до времени с разными подозрительными посланцами он доставлял мне записочки, в которых просил то денег, то белья, то чаю, то папирос и, наконец, поздно вечером прислал клочок бумаги, где карандашом было написано, что он, Федор Николаевич Штоль, находится накануне большой перемены жизни и хотел бы меня повидать в последний раз, так как на завтрашнее утро он совершенно скроется с горизонта людей, которых принято считать порядочными и честными. Затем следовал адрес какого-то третьеразрядного трактира, в котором Федя назначал мне свидание. Не знаю почему, но это письмо не произвело на меня впечатления фанфаронады, наоборот, я даже подумал, что человек, даже по своей вине попавший в беду, может дойти до такой точки, что расшатается его равновесие, ослабеет привязанность к жизни, или воображение нарисует будущность более безвыходной, нежели она может быть, – и тогда человек способен на всякие «неблагоразумные» поступки. Мысль о каком-то несчастии так крепко сидела в моей голове всю неблизкую дорогу к подозрительному трактиру, что, поднявшись по пегому от грязи ковру во второй этаж, на чистую половину, первое, что спросил у швейцара, было:

– Ну, что, у вас все благополучно?

Он удивленно взглянул на меня и не сейчас ответил:

– Ничего, благодарю вас, все благополучно.

Был мертвый час торговли, и официанты за перегородкой закусывали стоя, не выпуская салфеток из-под мышек. Федя был единственным посетителем. Он сидел в пальто за пустым столом у окна и вертел в руках коробочку из-под пятка папирос.

– Ну, что же с вами случилось, Федор Николаевич, и отчего вы так сидите?

– Я не знал, согласитесь ли вы прийти на мою записку, а сижу я так потому, что денег у меня было всего три копейки, – вот, купил папирос. Ах, прошли те времена, когда я счета подписывал.